2. Губы — вишни. Удачный кадр?

Никуда она не делась. Пришла за своим латте. И ладно бы проигнорил, но улыбка всплыла сама, не помогло и то, что губу закусил. И вычерчивал текст на стакане, похоже, не сам, а под влиянием инопланетного разума. Какой-то зверский впрыск нитро, что сорвал с места, и по прямой до горизонта так и не дал затормозить. Увидимся?.. ?.. Она сладкая. Упоительная. Но с перчинкой. Вернее, с горстью отборного молотого перца чили, который он ест ложками, и жжёт везде — по всей коже, на языке, даже в черепной коробке пышет жар от убойной дозы. Приправа на любителя, но если распробовал, то полюбил насовсем. Несочетаемое, но самое гармоничное. Томас тянется к тумбочке — не смотрит, потому что занят губами, да и видит, в принципе, мало, нащупывает шелестящий квадрат, замирает, и Сибилла замирает вслед за ним. — Походу поздно об этом беспокоиться. Теперь. — Внимательно смотрит в глаза, прокручивая презерватив между пальцами, отпуская скатиться по костяшкам и перехватывая в самом конце. — Походу, — Сибилла облизывает губы. Больше всего говорят глаза — обжигают. После такого взгляда Томас отбрасывает побочное, сжимает только необходимое — её. Она ведь тоже отдаёт себе отчёт. Квартирка-студия становится ещё меньше. Сужается до происходящего на кровати, а потом до женского тела, за которым не существует иного пространства. Вакуум без мыслей, но весь какой-то тягучий. И Томасу кажется, что он увяз по самые уши, и не чувствует больше рук, ног; сливается с её изгибами, словно они одно, одной плотности, и чувства у них одни на двоих. Она роняет всхлипы вперемешку с его именем, голос звенит хрусталём, подскакивая на октаву выше в самом конце, и это взлетающее «Тома-айс-с!» затухает на нёбе и языке, отдаётся вибрацией в горле. Он умоляет мысленно, жмурясь до звёзд в глазах: «Ещё! Скажи ещё раз!», но сам не может разомкнуть губ, чтобы произнести. Нескончаемая карусель кружит голову — придавливать Сибиллу к кровати надолго не выходит. Даже впечатывая в неё поцелуи, втирая их под кожу ладонями, по животу и бёдрам (казалось бы, должна уже сдаться!), Томас чувствует бунт, который подкидывает её снова, чтобы снова уложить на лопатки его. Грудь ложиться в ладони, словно там ей и место. Мягкая. Упругая. Подходящая. По размеру. Он опять выбивает невозможное — грезящееся и недостижимое. Опять теряет способность двигаться. Сжимается до одной точки, из которой вытекает напряжение, схлопывается с трёхмерного в двухмерное пространство и возвращается обратно. Так хорошо, что больно, но боль отпускает, в голове светлеет, предметы вокруг возвращаются на место, Сибилла возвращается, и от накрывших чувств так жутко, что хочется бежать без оглядки. Он позно спохватывается, что лёжа на спине потерял контроль и не довёл её, но сжатые её пальцами грудные мышцы (вот откуда боль!), содрогания тела, пелена волос, скрывшая лицо из-за порывистых движений, приносят запоздалый, но предельно прямой ответ: всё доведено до конца. Он больше не может скрываться за сигаретой — до пачки ещё надо дотянуться, встать, а женское тело, хоть и сравнительно лёгкое, укладывается сверху, придавливает так, что из-под него не хочется выбираться. Томас вплетает пальцы в медную проволоку волос, шёлковую, как облако, ведёт с затылка к макушке и жмёт голову себе в плечо. Смотрит в потолок и отлавливает плавающих в глазах пчёл. Хочет смеяться и плакать одновременно. Потому что снова — страйк. Десять из десяти. Возводить её в статус «решившей проблему» слишком рано, но потребность выискивать ответы в глазах, в улыбке, в разнообразной мимике от весёлости до налёта похабного вожделения на все свои «почему?» прорастает корнями, вплетается в нервную систему, и прятать желание становится невозможно. Он хотел бы спросить Сибиллу — причину творящегося в голове хаоса, но снова спрашивает сам себя, лишь размыкая большим пальцем её губы, когда Сибилла приподнимается: «Неужели такую никто не сумел накормить до него? Почему снизошло, одарило? Почему он удостоился? И сколько продлится рай?» — Ты быстро, — голос потерян, звучит почти утробно, низко. Да и сама попытка перевести стрелки неудачная — начинают выдавать пальцы — перебирают пружинки волос, убирая пряди с груди на спину. — Сильно хотела. — М-м, — уголок его губы многозначительно дёргается. Теперь картина «как сильно она хотела» будет стоять перед глазами неделю. Гортанный полурык-полувой оглушил, кажется, даже соседей. Это он оглох от собственных ощущений, и только теперь, прокрутив назад, уловил, как велико было дрожание воздуха от звука. — Останешься? — Нет. Она обхватывает губами палец, взирает на Томаса своими глазищами, и он не контролирует шум вдоха. — Лучше не делай так. — А как делать? Так можно? — она склоняется и вместо пальца зажимает губами сосок. — Если продолжишь, то не уйдёшь, — он сам чувствует насколько осязаем его взгляд. Он теперь только и может — испепелять. И всё-таки ждёт, что она скажет «да, останусь», но она отстраняется. — Не могу сегодня. Ждёт разговор. — Что за разговор? — он интересуется машинально, не задумываясь, но когда она не отвечает, выражая мимикой: «да так, есть один», то вырывается ещё необдуманнее и резче: — Тайны… — он перекатывается на бок, свешивает с кровати ноги и тут же встаёт. Не нравится. Неприятно, когда не понимает, с чем имеет дело. У подоконника он закуривает, опирается задом, скрещивает ноги и подпирает локоть, чтобы держать сигарету у лица. И опять испепеляет, отлавливая движения Сибиллы сквозь дым. — Это ревность? — Чего? — он даже скалится от недоумения. — Я не ревную. И контролировать каждый шаг не собираюсь. — В следующий раз твоя до предела. — Замётано, в следующий раз не выйдешь отсюда неделю, — он затягивается, но взгляд не отводит. — Главное, чтобы ты от меня не устал. — Не устану, — он хмыкает, встаёт ровно, зажимая в губах сигарету, и разводит руки, демонстрируя, как далеко и как долго он собирается двигаться. Она усмехается. — Ладно. Хорошо. Забились. На неделю. Томас кивает. Когда он пьёт у кухонной тумбы, отвернувшись, то кожей чувствует, что Сибилла подходит, хотя ступает мягко и тихо. Он не может пошевелиться, просто ждёт, потому что нуждается, как в потребности смочить пересохшее горло, но не хочет показать; чувствует движение в колыхании воздуха, в приближении дыхания, а потом и руки — на бока, на грудь, на живот. Поцелуй за ухом, в ухо и в крылья — прямо церемония. — Всё хорошо. Не переживай. — Я не говорил, что переживаю. Врёт. Он выкручивается, смотрит на Сибиллу сверху вниз так, чтобы показать безразличие. Или хотя бы не такую пылкую заинтересованность. — Хорошо, — она улыбается и кивает будто бы снисходительно. От этого хочется ещё сильнее ляпнуть что-нибудь идиотское. Чёрт дёрнул прокомментировать про тайны. Да ещё таким голосом. С таким посылом. Словно у неё и правда не может быть секретов. Он молчит и наблюдает, как она собирает резинкой пышные волосы, чтобы не намочить в душе. — Ополоснусь? — Давай. — Томас допивает остатки воды и провожает взглядом, когда Сибилла отходит. — Классная задница! — пытается придать голосу больше игривости. — Спасибо! — бросает через плечо в ответ. Он хлопает стаканом о столешню. Ну нет. Если она не останется, то отпустить её так — просто кощунство. — Доплата за простой! — комментирует он своё появление за спиной. И в душ заходит уже держась за её ягодицы. У него наполненность не до краёв, хотя кроме груди от отметин цепких ногтей саднит и выше коленей. Он отпечатывал поцелуи, а Сибилла отпечатала себя. Так что последствий, которые напомнят о ней предостаточно, но нужно ещё. С горкой. Чтобы, проснувшись ночью, переключаться с эфемерного на физическое. Пересчитывать раны. И улыбаться. Раз он чувствует, раз ему больно, значит, жив.

***

В огромной сумке чего только нет. Как она её вообще дотащила? В ответ на вопрос: «Это что?» Сибилла улыбается и загадочно комментирует: — Реквизит. Будем тебя учить принимать комплименты. Моя неделя — мои правила. И вот: он лежит на полу. На мохнатый плед накиданы подушки. Сибилла, закончив со светом, садится перед ним на колени, крутанув в пальцах чёрный карандаш. — Это что? — Томас сегодня как попугай — без конца повторяет одно и то же. Вытянула из сумки кожанку — это что? Достала камеру с объективом — что это? зачем? — Брови подчеркнуть. — Зачем? — он недоверчиво отстраняется. — Я не собираюсь тебя разукрашивать, как бабу, только контур. И он поддаётся, когда Сибилла прислоняется к нему, обрамляя лицо ладонями. Легко двигается карандаш — коротко, коротко, дли-и-инно. И с другой стороны — коротко, коротко, длинно. Томас залипает, наблюдая за стиснутыми от усердия губами. Это она смотрит на творение рук, а он — на неё. — А это что? — комментирует, когда она откладывает карандаш и берёт новое. — Блеска придать. — Капец, извращенка, у тебя кинк на раскрашенных мужиков? — он растягивает губы в яркой улыбке, мешая дотронуться пальцем. — В кадре не будет заметно, а для яркости деталей нужно. — Самые яркие детали — губы и брови? — Губы и брови. — Мои губы и брови? — Твои и подавно. Томас опирается ладонями позади, отдаляется, не даёт Сибилле закончить, ей приходится сдвигаться ближе, касаться ног, живота. — Садись сверху. — Не отработал ещё, засранец! — она нависает и поворачивает к себе за скулу. — Не дёргайся! — и шлёпает подушечкой пальца по губам. А он мешает — дразнит, трогает за зад, за грудь, проверяет границы дозволенного. Проверяет в какой момент она сорвётся и слижет с него всю помаду. — Я смотрю, ты вообще бесчувственная. — Хватит болтать. Я на работе! — Сибилла приподнимается с коленей на стопы и встаёт целиком. — Вишенку ко рту. Ногу согни. Локоть на колено. За веточку держишь и смотришь на неё, как на сокровенный плод. — Я хочу другой сокровенный плод, — Томас игриво шевелит бровями, но вишню берёт. — Вторую руку назад подальше. Чтобы куртка распахнута была. — Я уже заканался. — Ты хочешь меня или нет? — Хочу тебя. — Вот. Смотри на вишню, — Сибилла ловит кадр, один, другой. — У тебя самого губы, как вишни. — Конечно, ты же намулевала. — Я о том, что сладкий ты, — она обходит его. — Теперь сюда, — показывает пальцем на камеру. — Зацелую насмерть, когда закончим. — Я просил так не выражаться. — Забыла. Прости. Здорово выходит. — Тебе нравлюсь я или твоя работа? — И ты, и работа. Ещё немного. Потом сядешь и посмотришь. Беспристрастно.

***

Беспристрастно. Что это такое, когда смотришь на себя? К себе всегда пристрастен. С этим грёбанным максимализмом только и тыркаешь себя носом — накосячил, дебил, неудачник. И других от этого не жалеет, всё, что предъявляет себе, то и другим. А другие страдают. Потому что нужно не рубить, а видеть нюансы. А с этим у Томаса сложно, когда мышление всё в догмах. Догмы-догмы… Какая глубина у красивой картинки? Пф, да никакой! Обёртка просто, фантик. Фейк. Всё — фейк. Фотки хороши. И Томас догадывается, что видели те, кто бывал здесь до Сибиллы, но убей бог не понимает, что в этом такого. Хорошо ли сложен? Да так — средне. Пятна эти дурацкие, которые так и не отодрал за всю жизнь. А когда понял, что они могут работать на благо, стал пользоваться — зачем терять возможность? Так можно хоть маленько прикидываться, что живёшь. Люди приходят, уходят — движение, чтобы не застаиваться, как в болоте. Хотя и такое бывало. Но с болотом всё хуже намного, поэтому и решил, что пусть уж будет проходной двор с девками, которые стали кидаться ещё когда с братом одну крышу делили, и мать когда жива была. И отчим… Что их цепляло? Губы — вишни? Ничего особенного. У каждого третьего такие, если в выгодный ракурс поставить. И Сибиллу вот что зацепило? Тоже плоды эти сладострастные? От воспоминаний становится погано. Вроде она не виновата — только его задвиг. Но раз всколыхнула со дна эту муть, то, стало быть, и виновата. Сработало на сопротивление — обратный эффект. Несла возвышенную цель показать достоинства, а начался отсчёт до взрыва. Три, два, один… Томас хочет, чтобы видели его, не оболочку. Что можно увидеть за постановочной завесой, которой Сибилла его оплела? Он поджимает губы и передаёт камеру обратно. — Да, супер, — комментирует холодно, стягивает куртку за рукава, откидывает на диван и идёт к месту для медитации. К подоконнику, который заменяет и жизнь, и смерть. Томас слышит, что Сибилла делает ещё несколько снимков, где-то совсем рядом, у лица, но смотрит на дорогу, не отдавая себе отчёт, как дёргаются на щеках желваки. Его приводит в чувства касание. Он вскидывает взгляд и думает, что, как бы сильно не хотел, она не должна видеть. Всё смятение, всю разруху. Иначе не вывезет. Но из-за круговерти вопросов в голове не может надеть маску отрешённости. Что увидел он, когда решил, что хочет встретиться ещё? Внешность? Красивые завитушки? Или тянул только сумасшедший секс? Ещё один повод наехать на себя, натыкать носом, что ничем не отличается, делает ровно то, что сам ненавидит. А пальцы Сибиллы гладят по скуле, туда же припечатываются и губы. — Эй, ты чего? Не совсем же он дурак, в самом деле. Можно же просто почувствовать человека? Увидеть и сразу прикинуть: этот бабник, этот торчок, эта проститутка, а вот эта… Томас смотрит на неё пристально, обычно он выше, но сейчас её лицо почти на уровне, потому что он сидит. Не может, ну не может так смотреть тот, кто не видит потаённого. И он опять слетает с катушек, понимая, что делать этого не надо, но делает — задаёт дебильный вопрос. — Почему ты здесь? — выдыхает фразу вместе с затяжкой. А Сибилла, словно наперёд предугадывает, не спрашивает тупое: в смысле? Или: ты о чём? — По-моему, это очевидно. Ты мне нравишься. Томас хмурит лоб. Ну вот, снова. — Если тебе интересно, то «нравишься» и «красивый» — это разные вещи, — добавляет она следом. В голос прокрадывается лёгкое раздражение — Томас чувствует, но поделать ничего не может. Дёргает бровями и отворачивается к окну. Слишком гладко излагает. — Встречный вопрос: зачем тебе я? Он даже не ожидает от себя такой резкости и молниеносного взгляда обратно. И читает по глазам пусть не претензию, но что-то колкое: «Разве не тебе было надо?» — Как подписать? — Для Сибиллы. — Просто «для Сибиллы»? — Можно не просто, а с вложенной душой. — Хорошо. С вложенной душой будет так, — Томас чиркает маркером, разворачивает стаканчик и протягивает. «Наилучшего для Сибиллы». А потом наилучшее перерастает в «Наилучшего для Сибиллы. Пост скриптум: с вложенной душой». А потом и вовсе: «Душа жаждет встречи. Увидимся?» И эти жаркие гляделки в момент передачи кофе, долгие, молчаливые, когда читаешь человека только по мимике, по порхающим ресницам, скрывающим ненадолго глаза в смущении. Зачем она ему? Он ведь сам летел, скидывая фартук в агонии, боясь, что она не дождётся. Очень хороший вопрос. Очень хороший вопрос. Затем, что ему хорошо. Везде. Не только в постели. Но и всё это время было, пока не загрузился, пока не начал душнить. Опять. По кругу. Сто-пятьсотый чёртов раз. Загоняться, что не предохранялись. Ладно потом, тут уже и правда — поздно барахтаться, потому что потонули, но вот сначала… — Ну что теперь? Случилось и случилось. Урок извлекли. — Мне кажется, ни хрена мы не извлекли. — Действительно. Теперь только ждать последствий. — Каких последствий? — Томас с горячностью оборачивается и чуть не сваливается с подоконника. — Ты беременна? Он видит заблестевшие от смеха глаза. Она его подначивает. — Я не беременна. Успокойся. И теперь, ясно же, опять подначка. И вот что ему сейчас делать? Ответить прямо, чтобы услышать собственными ушами насколько банально прозвучит? А она ещё позлорадствует после, что он ищет какой-то потайной смысл, который по природе своей предельно ясный — люди друг другу нравятся. Закидываться эндорфином по самую макушку — это ведь тоже значит подсесть. Не ждать же в самом деле до периода спада, чтобы начинать отношения. А гормоны глаза застилают, ничего не видишь. Рулят куда хотят. — Ладно. Глупо, что спросил, — он отмахивается. — Не бери в голову. — Действительно. Глупо. Сибилла отходит, снимает объектив, раскладывает детали по сумкам, а Томас будто не договорил ещё или хотел услышать совсем другое. Язык словно чешется. Или это опять провокация? Зачем тебе я? — Ты мне тоже нравишься… — он смотрит на сигарету. Покусывает губу. — Поэтому.

***

Томас тихо передвигается в темноте. Теперь не спит от другого — она рядом, распластанная на кровати, тёплая, утомлённая. Давно закрыла глаза и уснула. А он провалялся бессмысленно и — к окну, за сигаретой. Но дёрнуло вдруг посмотреть. Он вынимает из сумки камеру, проверяя, не разбудил ли от шороха Сибиллу. Перекатывает сигарету в губах, чтобы дым в глаза не бил, и включает аппарат. Прищуривается, привыкая к яркости, и листает вбок. Последние несколько снимков на подоконнике — без маски, он её снял вместе с курткой. Обнажён не только торс, Томас сам обнажён до предела. Она реально это видит? Или просто удачный кадр? Томас снова переводит взгляд на постель и обратно. Приближает. И хочет материться от осознания собственного идиотизма. Кому он что доказывает, когда его читают как раскрытую книгу?