4. Хрустальный мир в титановой обёртке

Из-за тебя я безнадёжен ©.

— Зашёл раз в комнату — «Чё не стучишь?!» — как будто должен! Он встал, обзор закрыл: «Чё надо?», а она на постели — грудь прикрывает. Его ровесница — видно, что оформлена уже. Мурлычет с кровати: «Что за сладкий мальчик?», а ему, видать, по приколу было угарнуть надо мной, он в сторону-то и отошёл. Подпустил… Понятно, что серьёзно там не было. Но сам факт. Не знаю чё я думал. Порадовался, что брат принял к себе? Дал со своими игрушками поиграть? А мне внимания не хватало, может? И ладно бы только раз, и закончилось… А он под шумок решил, что и с моим можно так же поступать. Я лажанулся, не отстоял. Потому что не знал, как такое дерьмо вообще разгребают! Вот и прикинь, что я должен чувствовать… — Снизошёл наконец? — Херовый конец. — Херовый, но не смертельно. — Как раз сейчас, блин, смертельно! — Томас тушит сигарету с такой силой, что банка для окурков подскакивает несколько раз и ещё дребезжит, когда он выпрямляется. — И что? Считаешь, я должна уйти? — Ты хочешь после такого остаться? — Ты чего хочешь? — Вот не надо только!.. Тебе! Тебе нормально? После всего? Даже если ты тут споёшь благородную песнь о том, как раскаиваешься, и пеплом себя посыпешь, ты понимаешь, что это такое дерьмо, от которого не отмыться? — Не думай, что плохо только тебе. Это я могу сказать. Подумай обо мне. Если я замертво не свалилась, не значит, что мне легче! Или что теперь? Реально умереть? — Я подохнуть хочу… — бурчит Томас себе в грудь. — Прекрати уже! Если уж ты хочешь, то мне и подавно стоит подохнуть! Только смертей не хватит каждый раз подыхать. Одна она только! У всех свои слабости. Их слишком много, чтобы каждый раз с жизнью кончать! — Может, потому и стоит кончить, чтобы не косячить больше? — он хмыкает с какой-то обречённой усталостью. — Я тебя ударю сейчас!.. Можно хотя бы попытаться! — Попытаться — что? — Томас впивается в Сибиллу взглядом. — Что ты собираешься пытаться? То ли того целовать, то ли другого? Попытаюсь-ка я выбрать, но если не выйдет, то не страшно, бл.! — Не выворачивай наизнанку! — Научи меня не выворачивать! У тебя же все ответы есть! Нахрен ты меня сделала… Кто я вообще? Резервный вариант? О, тогда почему бы мне заткнуться, ведь он прав, что навалял мне. Я его прекрасно понимаю! — Ты не резервный вариант! Всё к этому и шло. Если бы вы не настроили в общении бетонных плит высотой с небоскрёб, — это я сейчас не виноватых ищу, а факт констатирую! — я бы знала о твоём существовании, и всё могло обернуться иначе. — Тогда игра бы шла в открытую, да? — Томас усмехается и шевелит бровями. — Да, пожалуй! Я бы тогда по-другому реагировал! — Не собирай ерунду! Я не об этом! — Тогда как ты это представляешь? — Этого я уже не знаю. Мы спорим о пустом. Разве это имеет значение? — Я не знаю теперь, что значение имеет, а что нет! — Ответь на вопрос, что тебе дороже: твоя обида или что-то ещё? И тогда прояснится и остальное — можно ли с этим что-то сделать или нечего и пытаться, — Сибилла выдерживает долгую паузу. — То, что дороже мне, я показала. — И что же это? — Ты же знаешь, что я не отвечу, когда ты так спрашиваешь! — Знаю, блин… — Томас выравнивает дыхание — через нос дышать сил нет, воздуха как будто недостаёт — дышит через зубы. Упирает руки в бёдра. — Когда пришла первый раз… Вы ещё вместе были, когда решила со мной трахнуться? — Можно корректно вопрос ставить? — Лучше просто отвечай! — Томас ведёт головой и произносит зловеще-тихо. — Да, мы были вместе. — Ты понимаешь, что ещё хуже этим делаешь? — Я говорю или не говорю? Ты спросил — я ответила. Мне врать надо? — Ладно! — Томас дёргается в сторону, отворачивается и сцепляет на затылке ладони, словно этот замок поможет смягчить удар информации. — Дальше! — Что — дальше? — Дальше!!! — его порывисто разворачивает обратно. Кидает то в жар, то в холод. — Хочу всю картину! Что я увидел? М-м? Есть повод считать вывод ошибочным? — Человека. Который не может смириться с потерей. И человека, который поддался слабости из-за былых чувств, — Сибилла чеканит каждое слово. Томасу даже жутко от её спокойствия. А на языке ни одного вопроса. Все: зачем? почему? как так? за что? испарились куда-то туманом. — Или, по-твоему, у меня вообще не должно было жизни быть до встречи с тобой? Я не виновата, что это он оказался! Мы встретились случайно. Он позвонил, потому что увидел. Я к тебе шла. — Ну конечно! — Томас взмахивает ладонью и опять отворачивается. — Ты сам сказал, что не знаешь о чём думал и почему повёлся на предложение брата. Клянусь, не знаю, что на меня нашло! Мне подобное вообще не свойственно! Я если отрезала, то насовсем! — Да мне лет шестнадцать всего было! И ты сравниваешь? — Тут не возраст значение имеет, а склонность людей тупить в нестандартных ситуациях. Когда мозг почему-то из головы выносит ветром! Может, мне жалко его стало. Может, ещё что… Может, на секунду усомнилась, что приняла правильное решение. Пока тебя не увидела. — Задрала! — Томас не падает — рушится на кровать со всей силой. — И что же с ним не так? — спрашивает и понимает, что ни фига она не ответит. — Я слишком долго себя отстраивала, чтобы меня опять разрушали. Намёк понят. Но… — Слишком всё гладко! — Потому что правда. Это ложь витиеватая. А правда прозрачная и гладкая, как стекло. — Только больная! Стекло бьётся! Осколки впиваются, блин! — Томас стонет в подушку. И разрывается сам в себе, хочет и не хочет, чтобы Сибилла подходила. А она подходит. Это невозможно не чувствовать, потому что воздух с ней другим становится — тихим и одновременно громким, без белого шума — слышится каждый жест, взмах рук, волос, шлепки стоп по ламинату — словно плотность изменилась, загустела, и любое движение поблизости стало тактильным, превратилось в касание. Может, поэтому так сложно дышать? — Прости… Интонация отличается так разительно, словно восток с западом — на все сто восемьдесят. Никакого высокомерия, подначивания или покровительства. Она говорит, вообще, или не она? Слово странно пахнет. Оно необычное, чужеродное и почему-то бьёт в самое сердце, да так больно, как будто и впрямь прихватывает. Почему она не сказала сейчас: «правда всегда больная»? Томас сам это проговорил мысленно и уже ожидал, что ответ придёт именно такой, а теперь растерялся. — Не надо мне твоих «прости»! Надо не косячить, тогда просить прощенья не придётся. — Когда люди косячат, они просят прощенья. Томас морщится и снова закидывает ладони на голову. Может, если вжаться в подушку посильнее, то воздух, которого и так сейчас бесконечно недостаёт, всё-таки закончится? — Я не хотела тебя ранить. Прости. Она добить его пытается? Это мелодия из другого мира — нереальная, возвышенная, точно не из мира Томаса. Он не знает, что так вообще можно. Только в теории — слышал, читал, быть может. Но на практике — какой-то сносящий водопад недоумения, который перекручивает все кости, рвёт мышцы, разворачивает поочередно голову, туловище, руки, ноги, как у куклы, и ломает одновременно всё. Он чувствует, что Сибилла подсаживается рядом. Чувствует недокасание на предплечье, словно она переживает: имеет ли право дотронуться. И не трогает. Почему-то от этого странно. — Мне так жаль! — Ну хватит! Томас выныривает из подушки, потому что потерял ориентир. Куда плыть? Мир точно какой-то сюрреалистичный. Хоть раз в жизни хоть кто-нибудь сказал ему «прости»? «Прости, котёнок, была не права». Наверное, так мать бы это сказала? «Прости, мелкий… За всё прости. За отца прости», — сказал бы Леон. «Я не привык просить прощения, но признаю, что был не прав, Томас!» — отец, которого он считал своим, пока не вскрылось, что он не отец вовсе. «Прости!» — а это отчим. Голосом своим поганым. Но этому точно нет оправдания, и никакое «прости» не покроет его вклада. Но если он хотя бы признал — уже полшага к искуплению. Хотя, раз в могиле, то поздно — уже расплатился. И «отец-неотец» расплатился, когда надрался в сопли из-за накатившего в очередной раз, что второго сына, оказывается, нагуляла жена, и ведь не видел все восемь лет, что не похож Томас на него, а потом, как осенило, словно ударом под дых, и на фоне других разногласий стало слишком значимым, чтобы переболеть и за сохранение семьи вкладываться. Вот и начал накидывать периодами, пока не влетел на машине туда, откуда и выгребать было почти нечего. Месиво одно. И мать… И родной его папаша расплатился, должно быть, потому что не познал счастья отцовства, не держал на руках, не слышал первых шагов, слов, потому что сгинул, так и не появившись, не защитив. Жив ли, захоронен — не найти. Только имя одно, без фамилии, сколько таких наберётся? А если и жив, и знает о нём, мало ли, — чудо? — и свалится ненароком на голову, то нужно ли оно Томасу теперь? Тут уже не защитишь. Да и от кого защищать? От Сибиллы, что ли? От Леона? Уже взрослый давно, сам должен защищаться. Просто если бы умел. Если бы научили, показали на практике, как это оно — быть под защитой? Как смотреть в новый день не подозрительно-мрачно, опасаясь, что получит тычок в спину от отца, от брата, а воззвав к матери о справедливости, снова увидит недоумённый взгляд и разведённые руки: «Я-то что могу сделать? Сами разбирайтесь!» Как не опасаться, что в одну прекрасную ночь всё-таки надругается над ним новый материн хахаль? А раз не защищали до этого, то разве теперь защитят? Да Томас даже не признается, случись что! Потому что — кому?! Нет у него защитника на этой планете. И не научен понимать, что всё — ненормально. Учили его ценить свое тело? Что неприемлемо, если посторонний касается в таком контексте, когда порнография на экране, пусть просто — за плечо, обхватив за спину, словно погрузив в дружеские объятья, пусть с предупредительным: «Я ничего не сделаю, не бойся». Учили, что должен бежать без оглядки и кричать: «Я всё про тебя расскажу!»? Но для Томаса только отчим — эталон доброго общения, только от него звучат дружеские подначивания, пусть и с вплетаемой мерзостью в сладкий сироп слов: «Всё хорошо, Томас. Наш маленький секрет». Где уж тут полюбить себя, как не была бы сногсшибательна внешность? Только ненависть к приглянувшимся отчиму пятнам, а потом и к себе, потому что на самом дальнем островке сознания маячит Томасу кто-то с ярким флагом — опасность! Только не может докричаться сквозь толщу ограниченности понимания. Но всё-таки ограждает, уводит от беды. Неуютно там, в кресле рядом. Только вот пятна поплатились, раз провоцируют в это кресло зазывать. Учили его, что надо говорить о страхе, о боли, чтобы могли подуть, разогнать чудовищ из-под кровати, приклеить пластырь на ранку, перебинтовать или даже гипс наложить? Скорее: Сам справишься. Уйди, не мешай. Отвали. Отстань. Заройся! Закопайся! Исчезни!!! Или правда виноват всегда только он один? Что лезет, что присутствует, что просто дышит? Нормальному человеку — любимому, драгоценному! — разве такое скажут? Учили его, что если оступаешься, то нужно просить прощения? — Осторожней, Томас, не обожгись! — это отчим. Он ставит перед ним тарелку супа. Как ни в чём не бывало. Словно не было вчера никакого секрета. Такой хозяйственный в фартуке. Видимо, чтобы поразить мать, которая удовлетворённо улыбается, сидя за столом с другой стороны. — Только надень приличную футболку, а ни это, Томас! — это мать. Как ни в чём не бывало. И не важно, что ещё вчера отгораживалась, как от прокажённого, своим излюбленным жестом. Заботится, чтобы в цирке он не выглядел оборванцем. — Ну чё, как дела, мелкий? — Это Леон. Подсаживается и выкладывает на стол две монетки. — Это тебе. Нашёл на дороге. Такой щедрый. Как ни в чём не бывало. Приличная семья. Томасу даже стыдно, что накануне ночью лежал, сцепив зубы, и придумывал, как найдёт кастет и изобьёт Леона за то, что тот издевается. А потом откроет окно у матери в комнате, встанет на подоконник и скажет: «Может, теперь ты меня заметишь!» Сейчас его вроде как даже любят? Заботятся? И не нужно ему никаких «прости». И так нормально. Главно, были б живы, а теперь не важно. Ну-у, кроме отчима. Нет, Томас умеет признавать ошибки, как раз потому, что другие этого не делали, а он не собирается брать пример. Всё-таки есть своя голова и свобода выбора. Он выбрал по-другому, но вот слышать подобное, как-то до безумия дико. И видеть человека, который впервые потерял самообладание и сжимает пальцы, чтобы не показать, как сильно их трясёт, тоже дико. — Мне так жаль! — Хватит! — Это ужасно, правда. Прости. Идиотизм просто какой-то! — Замолчи, прошу! — Мне самой плохо оттого, что плохо тебе… Прости пожалуйста!.. Я не хотела!.. — Да заткнись ты! — он подскакивает, садясь, и зажимает Сибилле ладонью рот. — Тс-с! Тихо! Серьёзно, блин! Помолчи! И не надо так смотреть! Он смирился, что родня не попросит прощения. Теперь никогда уже. Леон, если только. И то — сомнительно. Тем более после такого поворота. А тут — сто двадцать пять «прости» на минуту, как из автомата, очередью. Да как с этим жить?! Его дырявит вдоль и поперёк. По горизонтали, по вертикали, наискосок. Вроде исцелять должно. В теории. А у него одни дыры теперь. И главно искренне так звучит-то. У Сибиллы даже ресницы намокли, глаза, вон, покраснели. Томас медленно отнимает пальцы. Но, видимо, уже прокололся тем, что не смог спокойно лежать. Сделал шаг навстречу и невольно разрушил стену неприкосновенности. И Сибилла обвивает запястье, а когда он не вырывает руку, ожидая, что будет дальше, то она кидается в объятья, вклиниваясь к шее, саданув по губе макушкой, да так, что у него даже голова назад откидывается. Хах! Получил за поспешный вывод, Томас? Получил? Умей держать себя в руках! Можно было намного тише разговаривать — сам знает, и она ещё добавит потом и будет права! Но Томас тут же скалится — какое там тише?! Уже так намолчался за жизнь, что кричать хочется всегда. Вынимать из глубин всё невысказанное, орать-орать, пока не сдуется полностью. И в кольце рук он сдувается ещё сильнее — с последним хриплым писком Сибилла выбивает оставшееся. Так вот для чего она его так изрешетила! Чтобы легче было напряжение сбрасывать! Сгусток выплеснутого говна даже не лежит где-то поблизости, а оседает пылью, которую спокойно можно смести и ссыпать в ведро. Да, вот он прах, который ещё напоминает о пожарище — никуда не делся, но воля твоя — выкинуть его или упасть сверху спиной и продолжить смаковать, кататься. Томас ловит себя на мысли, что на секунду забывает почему вообще бесился. У него плавится кожа. Жажда до касаний замучила. Мурашки разбегаются от дыхания в шею, от шевеления губ — их бесконечного шелеста «прости!». Он больше не пытается остановить — не поможет. Упрямая, как мул! Может, это гипноз какой-то? Может, Сибилла практикует? В затылке разливается что-то приятное, какой-то елей, не иначе. — Не так крепко! Я задохнусь! Захотел?.. Захотел дышать, Томас? У него глюки сейчас или он познал тайну бытия? Взлетел вверх, над телом, и смотрит со стороны на себя, на Сибиллу и слышит в её словах: Ты нормальный, всё хорошо, даже то, что тебе сейчас плохо — хорошо, потому что это правильная реакция! Иначе почему она с таким усердием вбивает в него это «прости»? Выходит, прав он, когда чувствует шторма внутри? Выходит, нормально негодовать, когда видит несправедливость? Он вздыхает, и с выдохом расслабляются плечи. Вздыхает, и руки не висят больше тряпками по бокам, отвечают — неуверенно. Вздыхает и заполняется новым. Как с переломом, когда кость неправильно срослась — пусть давно зажило, но — криво, не эстетично. Хочешь не хочешь, а придётся ломать и сращивать по новой. Чтобы поставить наконец все обломки в нужный паз. А теперь маленько осталось — пройдёт, отшлифуется, и будет как новенький. — Ты мне губу разбила, — Томас трогает не зажившую рану тылом ладони, чувствует, что капля назрела. Из груди больше не пробивается вибрирующего рыка, поднимающегося с недр. Он сам удивляется, что голос спокоен. — Прости! Томас теперь не может наглядеться, как Сибилла вскакивает, бросая на него мокрый взгляд, бежит за ватой, антисептиком, сваливает всё на кровать между скрещенных ног и швыркает без конца носом, слёзы размазывает, чтобы видеть, чтобы глаза не застилали. И трогает лицо, обрабатывает почти с маниакальным усердием. Он и позабыл, что она тоже умеет сгорать, а не только метать слова откалывающимся льдом, острым, впивающимся. Только сгорает она обычно по-другому. А этот огонь плохой, разрушающий. Но одно вытекает из другого. Две стороны одной монеты. На уровне дико звучащего «прости» слёзы окончательно дезориентируют, как неожиданный удар по затылку. Или этот удар для того, чтобы показать куда смотреть — заострить внимание на кое-чём страшно важном. — Ты так боишься… — Томас давится. Слова встают поперёк горла, когда Сибилла поднимает взгляд с губ. Слишком неправдоподобной кажется догадка, и под этим взором произнести нереально. Спроси, Томас, ну же! Важно, как никогда! В её глаза смотреть невозможно. Она опять наперёд поняла, но молчит, только смотрит прямо в душу, что аж передёрнуться хочется: Чего я боюсь, Томас? Ответь сам себе на этот простой вопрос. Ты же знаешь. Догадался уже. Чего я могу бояться. — …Боишься меня потерять? — спрашивает и сам не верит, не слышит смысла — гул один. И ответ ввинчивается в сердце самой огромной сосулькой: — Боюсь. — Почему? Что такого… во мне? — Не знаю. Разве должны быть причины? Вернее, они есть. Но не хочу звучать глупо. Особенно теперь. — Скажи уже, — Томас неуловимо ведёт плечами — что уж, всё равно интересно. — Любовь? — Да ладно, брось, — он усмехается, но когда Сибилла не смеётся следом, то уточняет: — Ты прикалываешься? С ней уже чего угодно можно ждать! — Я прикалываюсь. Она встаёт, матрас пружинит, и сразу как-то пусто становится. Нет, подожди! Подожди, блин. Какого хрена ты меня сейчас бросаешь? — Только вот когда хочешь бескорыстно дарить — это всегда о любви, — добавляет она словно между прочим, убирая антисептик в шкаф, выкидывая использованный ватный диск в ведро. Дверцы хлопают, кажется, прямо по башке. — Просто любовь разной бывает. Телами любить — одно. Делами — другое. Эмоциями ещё любить можно, когда под ложечкой щемит. У меня, кстати, щемит до сих пор. А всё вместе — горючая смесь, о которой говорят: «сильна, как смерть». — Сибилла стоит в пол-оборота. Медлит. Поворачивает только голову. — Мне дорог твой мир. Хоть ты не рассказываешь ничего. Хрустальный весь, но титаном обшитый. Я же вижу. Себя вижу во многом. Прошлую. Поэтому цепляюсь, наверное. Прости, правда. Без оправданий. Просто — прости. Меня как будто воли лишили… М-м! Нет! Не так! — она качает головой. — Как бы ни было, мне жаль, что не рассказала раньше. Не думала, что так обернётся... Хочу назад вернуть и всё переиграть. И умереть хочу… Тоже. Вот честно. Чтобы только не было этого всего. Чтобы не видеть… — От оглушающей тишины Томас начинает ёрзать. Сибилла снова в глаза смотрит, и опять его ломает и наизнанку выворачивает. — Чтобы не видеть, что, несмотря на броню, весь хрусталь в осколки разбивается. Мда-а-а-а… И ещё раз: Капец, блин! Мда-а-а! — Самая большая фигня знаешь в чём заключается? — Томас выдерживает паузу, склоняет голову вбок. — Куда ты, блин, дела свои завитушки?!