Акт VII

      Железнорожденные, во главе с сучкой-плетьеносицей, избили его так, что Эймонд чувствует каждый нерв в своем теле. То и дело он сплевывает кровь и не понимает, из разбитой ли губы та сочится или он выхаркивает собственные органы. Выблядки отобрали меч, сорвали повязку, а та девка, которую все остальные называли почтительно — «капитан», сунула ему руку меж ягодиц, желая проверить, во всех ли щелях у маленького принца торчит по сапфиру. Она ощупала его как шлюху c Блошиного Конца, удовлетворенно хмыкнула и только потом велела отвести в тронный зал.       Сквозь заплывший, подернутый мутной пеленой, глаз Эймонд видит, что весь внутренний двор усыпан трупами с плащами из золота. А поверх еще один рядок — зеленые плащи, только тела их уже чутка поджарены, так что едкий дым на мгновение душит и ослепляет до потери сознания. Во мраке беспамятства он смутно слышит тревожный колокольный звон и раскаты драконьего рева, и молится так, что разбитые губы вновь исходят сукровицей, молится, чтобы рев этот принадлежал Солнечному Огню. Лишь бы только брат успел добраться до Драконьего Логова, тогда шансы на победу крохотные, но есть.       Сознание проясняется уже когда принц чувствует под ослабевшими ногами твердость плит. Тронный зал еще пуст и негостеприимен, хотя солдаты с морскими коньками на спинах уже вылавливают челядь по одному, сгоняют в кучу высокородных лордов и леди. То будет ночь присяги. То будет ночь, когда древние роды склонят головы перед бастардом валирийской шлюхи.       Эймонд силится встать на ноги, вырвать из чужих рук клинок и унести вместе со своей жизнью жизни еще как можно больше предателей. Лучше всего захватить с собой эту падаль — Лютора Ларджента, что стоит плечом к плечу с Порочным принцем. Кустистая борода его заляпана кровью, золотой плащ наполовину сорван, а на бедре теперь висит не дешевый меч, а добротный клинок, который, Эймонд знает точно, ковали лучшие кузнецы Староместа. Этот клинок носил Гвейн Хайтауэр, называл его «своей невестой» и скорее умер бы сам, чем отдал хоть кому-нибудь… Перевертыш замечает злобный взгляд одноглазого пленника и хохочет, потирая золоченый эфес, точно член девке в рот вставляет.       Ему не хватает доли секунды, чтобы дотянуться до короткого кинжала одного из железнорожденных. Плетка-девятихвостка рассекает воздух, свистит над ухом, а затем с размаху впивается в его плоть. Ощущение такое, будто вместе с одеждой на спине сошла и кожа, но Эймонд терпит, сжав зубы и затаив дыхание. Ему вырезали глаз, и после той боли любая другая — нежный весенний ветерок.       Вот в зал вводят Хелейну. Она идет не глядя, точно безропотная кукла, в сопровождении трех стражников, а еще шестеро волокут за ней Марстона Уотерса и Сэма Тарбека, таких же подбитых, сине-фиолетовых, как и сам Эймонд сейчас. Мало-помалу по углам собираются стайки придворных. Они перешептываются, предвкушают перемены, это ведь так экзотично — лицезреть дворцовый переворот, будет что обсудить, будет какие сплетни отправить воронами в родные края! На принца и королеву все смотрят с затаенной жалостью, зная, что дядюшка их, Деймон Таргариен, милосердием не отличается. Одна надежда на первенца Рейниры, может хоть у него совести хватит.       Свои рты они захлопывают в миг, когда парадные двери с грохотом распахиваются, а герольд, подле которого стоит железнорожденный с ножичком у кадыка, визгливо объявляет:       — Джекейрис Веларион, Первый своего имени, король Андалов, Ройнаров и Первых Людей!       Бастард шествует медленно, точно девственница на брачное ложе, расправив плечи и забавно нахмурив брови. Карие глаза утюжат собравшихся, подсчитывают поклоны и льстивые речи, вкушают сладкое вино честолюбия…       Эймонда так и подмывает сказать гнусность о его мамаше, но тут все мышцы сводит судорогой, дыхание перехватывает… Служанка в одеждах наемницы входит последняя, как хозяйка пира, без которой он уж точно не начнется. Первое, что он видит — это голова брата, раскачивающаяся маятником в такт девичьих шагов. Женская рука с худым, ломким запястьем зарывается в пряди Эйгона на затылке. Веки брата все еще открыты, на губах как будто улыбка…       Все надежды рушатся по щелчку пальцев. Он узнает ее.       В голове одноглазого принца наступает тишина, точно разверзлась пропасть. Кажется, что мир вокруг становится нереален. Контуры этого зала размываются, оставляя четкими только то, что перед глазами, а дальше все сливается в серый, размытый, мокрый край. И среди всей этой хмари ярким, уродливо-ржавым пятном проступает служанка.       — Ах ты с-с-сука… — вырывается из горла, однако никто не обращает на одноглазого принца внимание. Уж тем более она.       Хелейна вскрикивает раненой птицей и заходится в рыданиях. Семеро! Ему хочется сделать то же самое.       Кэт деловито подкидывает голову. С сочным звуком, какой издает спелая дыня, когда разламываешь ее на две части, голова Эйгона шлепается прямо перед ним на плиту с орнаментом семиконечной звезды. Семь лучей, по одному на каждого Бога, венчают сребровласого короля.       — Вот так! — радостно выдыхает девушка, отряхивая ладони друг о друга. — Теперь вся семья в сборе! Можно и начинать.       Эймонд смотрит на брата и не может поверить, что вот этот человек, который по всем божьим законам должен быть сейчас в Драконьем Логове, и чей раздражающий голос все еще отдаётся в ушах — мертв. Смотреть в его безжизненные глаза все равно что наблюдать, как реки текут по небу, а облака клубятся в руслах и озерах. Этого не может быть. Это противоестественно.       — Ты могла получить все, что только попросила бы… — с отвращением кривится принц, когда Кэт наконец-то ощупывает его взглядом и узнает, округлив на мгновение глаза.       — За кого ты меня принимаешь? — удивляется она. — Я честная пиратка, а не дешевая наемница!       — Ты — шлюха, — сообщает ей принц, не обращая внимания на то, как хлыст вновь играючи оглаживает его позвонки.       — Это точно! — добродушно кивает девушка, отчего бусины в ее косах позвякивают. — Но ведь и ты тоже, Светлость. Ты поимел меня всего один раз, а я тебя дважды: один раз тогда, а второй раз сейчас. Имей мужество признать свое поражение и умри молча.       — Рано умирать. Сначала пусть скажет, где принц и принцесса, дети узурпатора, — отрезает Джекейрис Веларион, подходя к дядюшке все ближе и ближе, а Эймонд глядит исподлобья, выжидая момент, когда лучше всего броситься на этого приблудыша и перегрызть ему горло.       — Осторожнее, Ваше высочество, не подходите слишком близко, — предательница Кэт стоит, широко расставив свои тощие ноги и сцепив руки за спиной. Серые глаза подозрительно прищурены, она внимательно следит за тем, чтобы мальчишка не нарушил безопасную дистанцию. — Этот пес бешен.       Забота ли миловидной девицы или грубость по отношению к ненавистному родичу порадовали Джекейриса, однако лицо его озаряет лучезарная улыбка:       — Переживаете?       Но ответ куда проще:       — Если вы умрёте, нам не заплатят, — пожимает она плечами.       Эймонд против воли усмехается, когда рыжая дрянь тянет бастарда обратно, точно неразумное дитя, и сама подходит к связанному принцу, спрашивая со всей вежливостью, на которую способны ядовитые скорпионы:       — Где наследник?       Эймонд ощущает ее теплое дыхание, слышит легчайшее мятное дуновение на губах.       — Пошла ты, — нежно советует он, уже зная, что за такой ответ вновь получит плетей.       Искорки веселья передаются и ей. Серые с крапинками глаза сияют затаенным смехом.       — Давай-ка попробуем еще раз, — терпеливо повторят она. — И на этот раз, если ты не ответишь… — тут ее топорик меняет траекторию и перемещается к Хелейне. — Я отрежу ей уши. Потом нос. Потом пальцы, потом руки. Понимаешь закономерность? Итак, вопрос, мой сладкий принц: где наследник Эйгона?       Где наследник Эйгона? Она нажимает на это слово. Наследник. Очень нехотя, до невозможного лениво, текут в голове мысли. Эймонд всматривается в острое лицо, силясь понять, что она говорит и зачем. Где наследник Эйгона?       — Я слышала, твою сестру хотят постричь в Молчаливые Сестры… — поторапливает служанка Кэт. — Очень жаль, если вместе с голосом она лишится еще каких-нибудь частей тела. Думай быстрее.       Пожалуй, кто-либо, кто знает Эймонда чуть менее сносно, скажет, что выбор у него не из легких. Сестра или племянник. Есть ли в сердце Убийцы Родичей градация, кто для него дороже? Или, быть может, он предпочтет обменять их жизни на свою? Или свою жизнь на жизнь матери? Комбинаций можно состряпать много, однако Кэт-Савиан-шлюха-Грейджой копнула достаточно глубоко в его эго, для того чтобы понять — одноглазый принц пожертвует племянником не столько ради сестры, сколько ради себя самого. С самого рождения к нему на всех порах скакали два жеребца: вороной конь смерти и алый конь королевской власти. И теперь Эймонд костьми ляжет, лишь бы вскочить на второго, прежде чем доскачет первый.       Мейлора, конечно же, убьют тайно, не марая рук о труп еще одного ребенка, и на целых несколько часов корона по праву будет принадлежать Эймонду.       Кэт это понимает. Он это понимает. Кэт понимает, что он понимает. Признание не заставляет себя долго ждать.

***

      Савиан Грейджой предпочитает думать, что спасла Зеленого короля. Спасла от унижения, от горя, которое его маленькое сердечко испытало бы, когда он узнал, что семьи у него больше нет. Спасла от битв и ран, спасла от унизительного бегства, в конце концов, спасла от старости и немощи! Это лицо навсегда останется молодым и прекрасным.       По лестнице она не спускается — станцовывает, точно Дева, снизошедшая до грешной земли. Вслед за ней змеится дорожка густых капель, тихо шлепающих о серые плиты в такт её шагам. Шаг, стук каблука, чавканье крови, снова шаг, стук каблука, чавканье крови. Пятнистая кровавая лента вьётся по полу Красного замка, глянцево поблескивая в свете факелов.       Не сбавляя шага, Савиан Грейджой поднимает отрубленную сребровласую голову повыше, подушечкой пальца стирает с королевского подбородка кровавую слюну и припадает губами к губам. Крадет его последний поцелуй. Смерть распускается на языке вкусом цветочного меда.       Даже не глядя в окна, Савиан знает, что захват столицы почти окончен: в небе остался лишь один молодой дракон, а те что постарше, голодными стервятниками осели во внутреннем дворе. Деймон и Рейнис Таргариены взирают на побежденных родичей. Воздух сотрясает драконий победный рев, аж стекла дребезжат, а вторят ему выкрики золотых плащей:       — Да здравствует истинный наследник!       — Во имя драконьей королевы!       — Принц Блошиного Конца!       Во имя кого они там сражаются и чью именно задницу хотят погреть о железный трон, Савиан все равно. Ей было важно лишь получить свои корабли, трюмы которых под завязку набиты дарами Веларионов — снедью и винами, а потом отплыть поскорее, похвастать барышами перед братом. Но хитрый король-бастард посулил золото… А какая девушка устоит перед золотом?       По сравнению со всеми остальными, у сестричек Грейджой была донельзя простая задача: выловить драконьих всадников. Как в той легенде про волшебного коня, что проскакал по всему свету, перепрыгнул море, ударом копыта содрогнул горы, ослепил врагов отблесками своих боков… А потом поскользнулся на свином дерьме и околел. Вот так и вышло, что Эйгон Таргариен насмерть споткнулся в темных коридорах своего замка о бессердечную дрянь. Дрянь метнула в него кинжал и промахнулась, потом метнула топорик и попала.       А вот его младший брат, едва выехав за ворота замка, споткнулся об отряд железнорожденных. От меча драконьего принца погибло семь человек, что усеяли своими отрубленными конечностями и головами подступы к барбакану, но оставшиеся два десятка окружили его. Принц был стянут с коня за волосы, охажен плеткой-девятихвосткой и стреноженным доставлен в тронный зал, где его уже поджидал дядюшка.       С Ее высочеством, королевой Хелейной, обращались куда вежливее, хотя и ее, бедняжку, вынудили покинуть кокон собственной горечи и вернуться в мир плоти и крови. За то короткое время, что девушку вели в тронный зал, плоти и крови она насмотрелась вдосталь, так что хватит еще на три жизни вперед. А оттого и сидит в уголке, притихшая и прибитая, точно полуживая скумбрия, смотрит в пол, пальчиками теребит свои серебристые локоны. Что-то щебечет под нос, но железнорожденные внимания на это не обращают, разглядывают полусонных лордов и бледных леди, согнанных сюда как стадо барашков.       Торжественно тут, конечно, аж зубы сводит! Столько одухотворенных лиц, яблочками рассыпавшихся по пиале тронного зала — бери и откусывай от каждого, наслаждайся начинкой. Вот благоговение на лице шестнадцатилетнего королька, вот дикая радость победы, отпечатавшаяся на Порочном принце, а вот и суровая подозрительность Несбывшейся королевы и ее лорда-мужа. Все они постарались этой ночью, триумф одного — это триумф их всех.       — Ах ты с-с-сука… — вдруг доносится до нее знакомый голос, и на мгновение ей кажется, что это заговорила отрубленная голова. Сави на всякий случай проверяет, так ли это, однако голос принадлежит тому избитому существу, полностью состоящему из сгустков крови и синяков. У-у-ух! Смотреть страшно. Такую тонкую работу загубили, а ведь Боги явно потрудились над его лицом.       Стоит признать, что этот Таргариен, в отличие от остальных, наделен талантом находить темную сторону во всем, являя миру немалую изощренность ума. Разложите все события по фактам, и окажется, что конкретно ему она не сделала ничего плохого, даже наоборот… Обласкала. Скажите на милость, что бы он делал, если бы Сави не оказала ему услугу и не убила Эйгона? Ходил бы всю жизнь вокруг Железного трона и бубнил на валирийском о том, какой никудышный из брата вышел правитель. Знает она таких…       — Кристон Коль ведет их к Железным вратам, — признается принц, когда кончик топора касается подбородка его сестры, оставляя кровавую линию прямо посередине.       Мало-помалу она вытягивает из него, сколько человек в отряде, кто их ожидает у Железных врат, куда они направятся потом и каким путем. Половину Эймонд не знает, за что удостаивается еще пары ударов плетки-девятихвостки, но к концу их маленького допроса из тронного зала выходят Деймон Таргариен в сопровождении десяти головорезов-стражников и… Ангелис Грейджой. Сестра наматывает свое оружие на запястье и проверяет короткие узкие клинки на поясе. Лицо у нее такое довольное, что становится понятно — далеко сиру Кристону и леди Алисенте не сбежать.       — Верните их в замок. Я дарую милость узурпаторам надеть черное и уйти в Молчаливые сестры, — летит им вдогонку приказ Джекейриса. Голос грозен, да вид жалок.       — Даже мальчика? — хмурится Ангелис.       — Он претендент, — напоминает Деймон, расточая победную улыбку. — Его следует…       «Убить» он не договаривает, но слово все равно повисает в воздухе, точно злотворные миазмы. А вместе с этим словом в ушах Савиан звучит еще и зубной скрежет одноглазого принца. Не нравятся ему разговоры об убийствах, особенно те, в которых он не участвует.       Однако же, будущий король Джекейрис являет истинное благородство и объявляет: «Слышать об этом ничего не желаю!»       Леди и лорды в восторге, зал рукоплещет, дюжина-другая служанок влюбляются в юношу без памяти, а вот остальные, у кого в голове не манная каша, понимают, что все-таки это был приговор. Он не желает об этом слышать ничего. Джекейрис Веларион прилюдно отрекся от любого знания о том, что случится за Железными воротами.       «Если перефразировать, — думает Сави, — это означает, что делать можно все что угодно, лишь бы не сообщали об этом ему лично».       Естественно, крошка-принц трагично погибнет при попытке к бегству, а король-бастард с грустной миной заявит, что ничего об этом не слышал.       — Каков хитрец, — доверительно сообщает девушка, усаживаясь между бывшей королевой и одноглазым принцем на ступеньки подле престола. Ну точь в точь на пирушку вышли добрым летним вечером. — А он и правда молодец. На Пайке, конечно, твоего племянника на раз-два бы…       — Я тебя убью, — вдруг прерывает ее Эймонд. Расстояние между ними стремительно сокращается, точно принц вознамерился ее поцеловать. — Тебе стоило заколоть меня раньше, но ты не удосужилась. Обещаю, ты умрешь. Твой король хочет чтобы я надел черное… Я надену. Но до конца своей жизни все мои помыслы, все мои действия…       — Да ты рехнулся! — усмехается Сави ему в губы. — Он ни за что не оставит тебя в живых!       Но Эймонд будто бы не слышит ее, продолжает исходить ядом:       — Ты просто глупая. Мерзкая. Продажная. Шлюха.       Девушка в притворном ужасе отшатывается о него, хватая Хелейну за руку и прижимая ее прозрачную ладошку к своему сердцу. А та, что кукла, даже внимания на это не обращает, молча глядя в одну точку.       — Как ты можешь так выражаться при леди! — негодующие округляет глаза железнорожденная.       — Ты не леди.       — Я твою сестру имела в виду, — не теряется Сави, но затем все напускное веселье сходит с нее, оставляя лишь холодный расчёт убийцы. — Не дергайся, дорогуша, — чеканит она, примериваясь топориком Эймонду в пах. — А то тебе отрежу, а ее накормлю… А вы, — это уже сказано железнорожденным. — не хлопайте глазами как телочки, посадите его в колодки, мы тут вообще-то жизнь Его величества охраняем.       Колодок не находится, но одна из морских разбойников, смуглая, большеротая и русоволосая бабища с нежнейшим именем Лаура расстегивает свой ремень. Очень быстро кожаный кляп оказывается втиснут между принцевых челюстей, так, чтобы прервать поток брани. Молчаливым он нравится людям больше. Савиан сочувственно похлопывает Эймонда по бедру, так и оставляя руку в бесстыжей близости от его… достоинства и чести. Сидит себе между поверженными врагами, раздражающе постукивая носком сапога о ступеньки, подсчитывает в уме белые плащи. И чем дольше считает, тем меньше ей нравится эта затея…       Близнеца убил близнец, это раз. Дорниец в бегах, это два. Двое при Хелейне и еще двое пали от пламени Караксеса, это уже шесть. Остается еще один, но кто? И где этот сир затаился сейчас?       Она пересчитывает по головам и, недосчитавшись еще одного человека, чувствует, как по спине бежит неприятный холодок. Сави поворачивается к Зеленой королеве и со светской учтивостью спрашивает:       — Миледи, а где Ларис Стронг?       Ей никогда не нравился этот паук. Почти все из Малого совета либо находятся здесь, либо отправились к праотцам, но вот эти двое… Дурной знак. Могут ли они развеять бархатную победу Чёрной партии? Из раздумий ее выдергивает сиплый смех одноглазого принца. Он будто бы читает ее мысли и наслаждается найденной ложкой дегтя в бочке меда. Единственный глаз злорадно прищурен.       — Не переживай, побереги цвет лица, — советует она, обращаясь скорее к самой себе, чем к связанному принцу. — Сейчас самое интересное начнётся.       И правда, за все то время, пока она вели любезные беседы, стражники успели растолкать спящего септона и мейстера, успели обрядить их в парадные одежды и, приставив ножичек к печени, заставили преклонить колени перед новым королем.       — Корона на мне уже лежит, — заявляет Джекейрис. — Город на своем драконе я тоже уже облетел. Теперь осталось принять помазание.       Юстаса всего трясет от страха, однако даже трясущимся руками он все же благословляет бастарда на царство, пока все остальные топят зал в аплодисментах. Для них нет разницы, какой король сидит на троне, если над твоей шеей занесён меч. Кланялись одному, поклонятся и другому.       После долгих часов присяги, выслушивая и комментируя процедуру оммажа, Савиан Грейджой будто бы невзначай спрашивает, а не позволит ли король забрать ей глаза покойного дяди? Такой изысканной лазури и за краем света не сыщешь. Она бы покрыла их лаком и вдела бы в уши, а те сверкали бы под западным солнцем валирийской голубизной, однако Джекейрис на это предложение лишь смеется. Решает, что это очередная варварская шутка и даже не удостаивает девушку остроумным ответом.       «У вас, леди Савиан, смешливая натура», — хохочет юноша и приказывает подобрать голову, пришить обратно обладателю и сжечь тело узурпатора, как это принято в их семье. Родня, как-никак.       Савиан уныло провожает взглядом свой трофей, но возражать не рискует. Чего доброго король-бастард еще предложит сменить награду золотом на пару, пусть и редких, зрачков. Нет уж, монета ей как-то ближе к сердцу.       — Не повезло, — разводит она руками, по-тихому жалуясь Хелейне и Эймонду. — Придётся удовольствоваться пиром и золотом, но, знаешь… — девушка перебрасывает рыжие пряди с одного плеча на другое, не обращая внимания на злобное сопение принца. — …я не гордая. Нам столько бочек вина подарили, что грех жаловаться.       Ответить ей Эймонд не может, но даже когда обреченного принца и низложенную королеву уводят прочь, Савиан Грейджой знает, что будет хранить в себе его ненависть, как некоторые возлюбленные хранят любовь. Чувства эти столь сильные, что преодолеют время и расстояние. Свергнут горы и зажгут звезды.       «Ненависть и любовь — это ведь практически то же самое, — думает Савиан. — А может даже и лучше!»

***

      В камере настолько тихо, что в какой-то момент Эймонду кажется, будто он растворился в воздухе. Растаял тысячами крохотных капель и пропитал влажный смрад подземелий своей плотью, костями и кровью. А еще темно. Хотя он не понимает, оттого ли это, что нет источника света или ему просто выбили второй глаз.       На лице места живого нет — били его с завидным старанием, так, что любой дознаватель позавидует. Сначала по лицу, потом ребрам, рукам и ногам. Может и сломали чего, просто он еще не понял: весь он — одна сплошная рана, поди разбери, что конкретно болит.       Раз в тысячу лет мимо дверей проходит стражник. Слышно как гремит меч о поножи, а потом снова тишина и мрак. Долгие часы своего заточения Эймонд коротает за мечтами о том, как выпотрошит рыжую дрянь, вытягивая из нее жилу за жилой… Зрелище это он представляет в деталях, ощущает запах ее крови, слышит хруст выворачиваемых суставов, но каждый раз, когда дело доходит до фатального удара, в его фантазиях разумеется, девчонка начинает умолять о пощаде. И хуже всего, что он колеблется. То теплое, что он испытывал к служанке Кэт, наслаивается на свежую ненависть к Савиан Грейджой. Отравляет разум.       Когда принц в очередной раз проваливается между сном и явью, дверь в темницу щелкает и с протяжным скрипом приоткрывается. Зрачок режет полоска света, выкраивая из темноты три фигуры: одна с мечом, вторая с тростью, третья с короной.       — Он жив? — доносится до ушей принца неприятный голос, а второй знакомый голос отвечает:       — Будем надеяться.       — Жив, — выхаркивает Эймонд свои первые за ночь слова. Язык во рту еле ворочается, но узнав своих посетителей, принц находит в себе силы встать.       Нет, встать — это, конечно, переоцененное слово, так… Перекатывается со спины на бок и подволакивает под себя колени, пока сразу шесть рук помогают ему оторваться от пола.       Ларис Стронг, септон Юстас и сир Рикард Торн, что заботливые няньки, подтирают со щеки узника кровавую слюну:       — Ваше величество, позвольте помочь вам. Нужно немедленно бежать, — шелестит септон, а Белый плащ вторит ему:       — Вашу сестру, матушку и племянницу постригли в Молчаливые сестры. А принца Мейлора объявили мёртвым. Отныне вы законный король. Вам никак нельзя лишаться головы.       Да он желанием и не горел, но бастард-племянник его спросить не удосужился.       — Король? — цепляется Эймонд за знакомое, такое сладкое слово.       Стронг быстро кивает и достает из-за пазухи ржавый нож, принимаясь пилить им веревки на запястьях Эймонда. Движения твёрдые и уверенные. Эти трое явно продумали побег принца во всех мелочах, пока все остальные топтались в тронном зале, заискивая перед узурпатором.       — Вы следующий в очереди на престол, и пусть пока на троне сидит Джекейрис, все же, по андальским законам вы — король, — объясняет Колченогий.       — Будете им, — поправляет Юстас, протягивая обломки короны Завоевателя. Обод вырезан из шлема грубыми мазками не то тесака, не то секиры, а острые края похожи на разверзнутую драконью пасть. Но даже в тусклом свете ему видно, что рубин поврежден — из центра к краю тянется тонкая паутинка трещин.       — Поторопимся, — вклинивается сир Торн. — Я убил двух часовых, но могут послать еще. Вы, мой король — ценный гость, на вас не жалко и всю армию извести.       В глубине дворцовых подземелий три свободных человека преклоняют колени перед одним полумертвым пленником. А Эймонд смотрит на них, оглядывает темные углы камеры и собственные истерзанные запястья, словно выискивая знак, который привнес бы долю здравого смысла в эту мистерию.       — Король? — повторяет он и тут же отвечает сам себе: — Да… Следующий сын. Теперь старший.       — Вы согласны принять это бремя? — сверкая глазами, спрашивает Юстас.       Эймонд только кивает, не в силах совладать с дрожащим голосом. И тогда септон надевает на него колючий венец с разбитым рубином, стараясь не оцарапать темя. Проводит по лбу пальцем, смоченном в священном елее, читает молитву, шепчет благословения… Долго. Очень долго, а ведь им нужно как можно быстрее бежать, иначе в историю Вестероса он войдет как король, что царствовал всего лишь с часа волка до часа соловья. Но молитва продолжает течь с губ старого септона, пока двое других приносят присягу на верность.       — Долгой жизни королю! — наконец выдыхает септон Юстас и встает с колен.       «Долгой жизни королю», — соглашаются калека и гвардеец.       «Ну а теперь главное, чтобы не стошнило», — думает Эймонд, поднимаясь на дрожащие ноги, как он надеялся, с горделивым видом.       Они выходят из тесной камеры второго яруса, однако идут вовсе не к лестнице вверх, где слышатся глухие мужские голоса тюремщиков. Эймонд был уверен, что это бунт. Благородный мятеж во славу чистой крови. Пусть золотые плащи признали бастарда королем, но ведь есть еще рыцари лордов, быть может это они ночью сбросили Джекейриса с престола, чтобы усадить истинного наследника — его. Но старик септон с ухающим кряхтением садится на свой благочестивый зад, а затем приценивается: как бы поудобнее лечь на голую землю и не наставить синяков.       Эймонд понимает, как слаб старческий разум…       — Нет, нет, вы не подумайте, — машет пухлой ладошкой старец, попутно стряхивая с рукава и бороды паутину. — Меня-то к вам пустили чтобы вы могли перед смертью покаяться в грехах. Я помог достопочтенным милордам вызволить моего короля и постараюсь пустить стражу по ложному следу, когда они отправятся на ваши поиски.       — Но? — сурово прерывает его одноглазый король. Покуда это ходячее зерцало доблести пустословит, его шансы на побег все тают и тают…       — Но сам я с вами не пойду, — сконфуженно признается Юстас. — Я вас только задерживать буду, Ваше величество, из-за меня-то вас и поймают. А я не хочу чтобы причиной падения династии стали мои артритные колени.       — Тогда вас убьют.       — Убьют, Ваше величество, — соглашается септон. — Надеюсь хотя бы без пыток. Скажу, что на меня напали и оглушили. Вот, смотрите, так и оставили слугу Семерых прямо на грязном полу… Но лучше уж я умру так, чем проживу еще с десяток лет и предстану перед Богами с запятнанной совестью. Когда Матерь спросит меня — что ты, сын мой, сделал для истинного короля, я с чистым сердцем смогу ответить: все!       Ларис Стронг наблюдает за этой душещипательной сценой с каменным выражением лица. Все эти реплики заготовил и вложил в уста замковых актеров он, теперь же нужно лишь подталкивать этот спектакль в нужную сторону.       — В лодке хватит места только для нас троих, — шепчет он, ловя и пожирая каждую эмоцию с королевского лица. — Прошу меня простить, Ваше величество, но уходить нужно немедленно. Об этом потайном ходе знаю только я, а у пристани нас ждет лодочник. Отправимся в Штормовые земли, туда, где властвует ваша будущая семья.       — А что насчет моей настоящей семьи? — осведомляется Эймонд. — Где моя мать и сестра? И Вхагар. Я не сбегу без своего дракона.       Колченогий становится совсем как масло: мягким, по-матерински ласковым. В темноте никто не замечает, как сжимается его рука вокруг набалдашника трости, будто калека раздумывает, а не пустить ли оружие в ход…       — Подумайте о ваших подданных, мой король, — поборов низменное желание, елейно заливается Ларис. — Драконье Логово под надежной охраной, а нас всего трое, из которых сражаться способен только сир Рикард. Обещаю, мы вернёмся за вашей сестрой, матерью и драконом, но сейчас главное — спасти вашу жизнь.       После этой фразы король желает лишь одного — убить хитрого подонка, который наставляет предать семью. Стать трусом? Бежать как крыса, оставив мать и сестру на растерзание Чёрным? Да я лучше убью вас всех и умру сам.       Потом к увещеваниям присоединяется Рикард Торн: будьте благоразумны, милорд, последняя надежда, ваша мать хотела бы этого, долг и ответственность, наберитесь терпения.       А чашу весов склоняет уже дряхлый септон: таково желание Богов! И не вам с ними спорить.       Одноглазый король спускается в потайной ход, ощущая себя презреннейшим из Таргариенов. Клеймо труса отпечаталось на нем так же, как шрам на глазнице, однако позор можно смыть. Особенно хорошо он оттирается кровью и слезами врагов.       Ночь над ними густа, как гранатовое вино, что реками льется где-то близ Пентоса. Черна, как ягодка белладонны, как крыло птицы-падальщицы, как глаза мертвого племянника… Россыпь звезд проступает сквозь завесу тумана.       От лодки веет тухлой рыбой и, на удивление, вербеной, запах которой напоминает о брате. Сожгли ли его голову вместе с телом? Или покрыли золотом? Позволили ли женщинам оплакать потери?       Король-изгнанник Эймонд, коронованный в подземелье собственного замка собственного города, лежит в лодке почти плашмя, укрытый засаленной ветошью да рыболовной сетью. Гордость не позволяет молиться, но все же в голове то и дело мелькают фразы: «Молю, Матерь…» и: «Если только вы мне поможете…».       Неподобающе для короля, но в самый раз для беглого пленника.       Их в лодке четверо: гвардеец, лодочник, паук и одноглазый дракон. Им всего-то и нужно, что пересечь узкую полосу воды, причалить к Королевскому лесу, а оттуда до ближайшей деревушки, что наверняка стоит на пересечении дороги Роз и Штормовой, купить лошадей, добраться до Баратеонов.       Это хороший план, дальновидный, вот только прямо сейчас перед ними дюжина пиратских кораблей, на палубах которых пляшут пьяные железнорожденные. Между бортами натянуты абордажные канаты, а на канаты намотаны прочные сети, сцепившие корабли наподобие бус. По этим бусам то и дело с борта на борт перепрыгивают матросы в поисках неоткупоренной бочки эля или свободной шлюхи. Факелы и волынки, ячменный эль и секиры, взлетающие вверх, под паруса, и оседающие топорищем кому в руки, а кому в уродливые лица. Флейта и грузный мужицкий гогот, веселая мелодия стелется вдоль Черноводной, вторя ритмом оглушительному топоту сотен ног.       — Ляжте, м’лорд, ляжте! — шипит Эймонду рыбак. — Значитца сеточкой вас прикрою, авось и не приметят. Темно ведь, да и хмельные они уже! Ляжте, схоронитесь.       «Схоронитесь», — про себя повторяет это страшное слово одноглазый король. Ему и без того кажется, что смерть идет за ним по пятам, ступает мягко, кружит вокруг него, и только эта вот сеть способна защитить от нее. У его смерти рыжие волосы, серые глаза и брызги веснушек на лице. Его смерть хитрая и бессердечная тварь. От его смерти воняет мятой и морем. Вот она, танцует вместе с остальными матросами, лакает эль из длинного рога. Эймонд смотрит на нее снизу вверх, из-под зазора между сетью и бортом корабля, настолько близко, что кажется протяни руку и можно свернуть шею этой продажной шлюхе. Он сжимает зубы, чтобы не заорать, его кости ломает от желания сделать хоть что-нибудь, чтобы смыть это выражение радости с ее лица, запихнуть залихватскую песенку про кракена кулаком ей обратно в горло. Мышцы сводит судорогой, дыхание перехватывает. Ненависть едка и горяча, точно уксус, течёт по его венам, питает плоть, взращивает в одноглазом драконе урожай грядущей жестокости.       А рыжая сука все пляшет. Пляшет и поет, целуется с матросом, просовывая руки ему под ремень и мусоля член заморыша. Она так беззаботна и счастлива, что упускает из виду крошечный ялик, в котором плывут четверо. Ленивые волны раскачивают суденышко, холодят деревянные бока, унося беглецов мимо быстроходных кораблей, прочь из столицы.       Одноглазый король наконец-то понимает, что означает заклятый враг: ради мести такому не жалко весь мир спалить.       Взмах весел, плеск волн, девичий голос поет: «Как нам узнать, когда явится Кракен». До Королевского леса осталось не больше мили. Взмах весел, «Схоронитесь, м’лорд», запах тухлятины, молитвы о мести.

***

      Просыпается Сави с ужасающим похмельем. В голове настоящая кузница: по барабанным перепонкам бьют кувалдой, в темя забивают раскаленные гвозди. Веснушчатую скулу девушки украшает синеватый фингал и мучительно медленно Савиан вспоминает, что подралась с матросом, который отказался с ней переспать. Бывает…       Облачная дымка, что в Королевской Гавани зовется рассветом, рдеет алым. Солнце созревает над горизонтом, как позднее яблоко — тяжелое, неповоротливое, оно едва-едва успевает рассеять тень над Красным замком, как по городу разлетается колокольный звон. Будущая королева, Бейла Таргариен, прибыла в город на собственную свадьбу и коронацию.       На пир королевская чета не поскупилась. С кораблей Морского Змея стаскивают зерно и эль, вино, куропаток и перепелов, оленину, дорнийские гранаты и лимоны, связки грибов, корзины свежих яиц, с белыми, как мрамор скорлупками. Караваны из моркови и реп, орда свиных и бараньих туш, а венчает всю эту процессию огромный, размером с якорь, сом. По словам служанок, узнавших Савиан и подивившихся ее «воскрешению», сома начинят белыми грибами и грушами, затомят в вине, а потом еще польют клюквенным соусом. Будут и пироги, барашки на вертелах, утки с апельсинами в заду и, конечно, реками потекут вина. Для простого люда столы накроют на холме Рейнис, для дворцовых в Великом Чертоге, там же лорды и поздравят молодоженов с коронацией и свадьбой, после чего начнутся провожания жениха и невесты на брачное ложе.       Креветка и Камбала, как и подобает благородным леди, одеты в цвета своего дома — черное с золотом. Черный кафтаны, черные рубахи, черные сапоги до самых колен, а вот золотом усеяны шеи и руки девушек. На каждом пальце по перстню, в ушах с десяток маленьких серег-колечек, а манжеты бархатных рукавов стиснуты алмазными булавками. «Мрачно и безвкусно», — шепчутся за их спинами леди на свадебной церемонии, но вот сиры не выказывают подобной утончённости, заглядываются и на рыженькую, и на черноволосую.       Савиан Грейджой слышит эти шепотки, но, к сожалению, ей сейчас не до симпатичных юнцов. Все ее внимание сосредоточено на свежеиспечённом короле, что дрессированным попугаем принимает поздравления от верных короне домов.       — Что с лицом? — хочет спросить Сави мальчика на троне. Слишком уж он весел, слишком радушен, слишком мил… Этим утром он «слишком» во всем! И это настораживает. А еще настораживает морщинка между бровей семнадцатилетней королевы, не по возрасту ей морщины, а вот поглядите-ка… Значит есть о чем тревожиться. Но самым показательным доводом является отсутствие на торжестве отца и отчима новобрачных. Чтобы Деймон Таргариен пропустил это событие? По слухам он две трети жизни лелеял возвести собственную кровь на трон, неужели теперь предпочтет, скажем, принять ванну или посидеть в библиотеке?       Найдя в толпе знакомое лицо, Савиан покидает уже чуть подвыпившую сестру. Нет и не будет в замке никого более осведомленного, чем императрица всех шлюх города, так что если уж кого спрашивать, так это у Мисарии, притаившейся за очагом и греющей свои длинные пальцы у огня.       — Подруженька. — Сави со светской любезностью берет бледную шлюху под руку. — Вот это встреча.       Мисария смотрит на нее волком, ясно давая понять, что встреча не очень-то долгожданная. Вот и отлично, чем быстрее она расскажет все, что нужно, тем быстрее они распрощаются и Савиан сможет вернуться к избраннику своего сердца — ягненку в сливках.       — Странно, что ты тут, а вот Его милости не видать… — как бы невзначай спрашивает она.       — Твое ли это дело, подруженька? — хмыкает Пиявка.       — Его светлость пообещали нам золота в мой вес, а это добрая сотня фунтов. Не хотелось бы узнать, что принц прячется от железнорожденных, потому как ни единой монеты платить не собирается.       Савиан говорит со всей серьёзностью, чуточку раздражённо, так что кончики ушей краснеют от негодования. И глазами не забыть сверкнуть, грозно так, чтобы не осталось сомнений в ее гневе.       И Мисария ей верит.       — Только Деймону такого сказать не вздумай, — фыркает лиссенийка. — Он тебе это золото в глотку расплавленным зальет за такие дерзости. Будет награда, будет. Уж поверь, наши король и королева щедры и упрямы, и если уж собрались кого-нибудь облагодетельствовать, то противостоять им сложно.       — Когда?       — Когда решат наиболее важные проблемы.       — Что в этом мире может быть важнее золота? — Сави протягивает руку, демонстрируя это самое золото на своих пальцах. Массивные перстни с опалами и рубинами смотрятся на тонкой руке как латная перчатка на младенце.       Бледная пиявка смотрит на девушку снисходительно. С долей понимая. Возможно, она даже позволяет себе краткий проблеск теплых чувств… А потом признается, и признание это сродни ушату ледяной воды:       — Эймонд Таргариен сбежал.       Теперь Сави понятно, что не так с юным королем: это не улыбка, это яйца от страха втянулись в мошонку и перекосили жилы.       Креветка впитывает слова бледной шлюхи: безвкусно острит и жонглирует пренебрежительными гримасами, однако когда обмен любезностями подходит к концу и девушка возвращается к сестре, с губ ее срывается совершенно другое:       — Сбежал, — раскрывает она тайну, поправляя золотые пуговицы на своем бархатном кафтане. — Нужно плыть отсюда, и как можно скорее. Прикажу ставить паруса, снимем абордажных кошек и уже к полудню отдадим швартовы…       — Да ты не в своем уме! — Ангелис чувствует тоскливую зияющую пустоту где-то под ребрами, когда вспоминает, что золота они еще не получили, да еще и рагу из голубей не отведали.       — Ой ли?! — саркастично хмыкает Савиан. — И отчего я слышу это каждый раз когда делаю нечто действительно разумное?       Старшая сестра поджимает губы, как происходит всегда, когда девушка разочарована:       — Лисы только до виноградника добрались, а ты говоришь отплывать обратно. Неужели испугалась маленького принца? Сестра, сестра, не думаешь же ты, что он в одиночку перережет всю стражу и цвет рыцарства?       — Одолжи-ка мне свою смелость, — говорит Савиан, оперевшись костлявым локтем о сестрино плечо. — Пару деньков попользуюсь и сразу же верну.       Ангелис выгибает тонкую бровь:       — Я бы с удовольствием, только вот моя смелость идет рука об руку с благочестием. Как я протяну целых два дня без своей праведности?       — Да не переживай ты, — отмахивается та. — У тебя эта безделица вечно то теряется, то находится… — а потом, уже жестче, добавляет: — Вели на своих кораблях все трюмы осмотреть. Если сбежал, то затаиться мог среди бочонков и мешков. У него из врагов мы да племянник остались. Не дотянется до одного, так на нас отыграется.       Нет, нет. Как змеи заранее чуют подземные толчки, так и Креветка чует приближающуюся опасность, сгустившуюся вокруг этой гиблой семейки. У них богатые дары и проклятая кровь. Нужно быть ловкачом, чтобы взять первое и не запачкаться о второе, а Сави как раз из таких. Так что пора уводить корабли и плыть домой, пока драконы не втянули их в новую битву.       Чувствуя, что проигрывает, Ангелис выставляет самое мощное оружие из арсенала:       — Но ведь нам до сих пор не заплатили, — жалоба ее обоснована. Славная битва это замечательно, но еще лучше получить за славную битву золотых драконов и оленей.       Савиан Грейджой думает, что зря король-бастард не прервал кровную линию сразу, теперь голов с плеч полетит, что листьев по осени. Не сомневаясь в правильности своего решения, она отметает и последний довод:       — Возьмем плату бараньей отбивной.       Вскоре после этого разговора по кораблям железнорожденных проносится клич. Правда проносится шепотом, тайно. Матросам велено готовиться к отплытию.

***

      Еще целую вечность они плывут до берега, целую вечность выбираются из лодки, цепляясь за выступающие корни деревьев. Юноша с одним глазом, паук с одной ногой, страж с одним мечом и трусливый рыбак — вот и весь королевский кортеж, что к рассвету прибывает в крошечную деревеньку, которая и на карте-то не значится и названия не имеет, хотя местные называют горсть своих хибар Перекрёстками.       Видят Семеро, добраться до этих мест уже сродни подвигу, особенно в кромешной темноте, особенно в компании калеки, особенно когда в ярде от тебя воют о своем голоде волки. Но еще хуже становится, когда крестьяне отказываются выдать путникам четырех лошадей, еды и вина на три дня вперёд, просто потому что им нет дела до чужих тягот. Да и короля-то они не признают, так… какой-то избитый юнец с замашками лорда. Плевать им, что однажды он вернётся и спалит дотла каждого, когда это еще будет, а сейчас, милый человек, если хочешь лошадь и похлебку — плати.       Эймонд впервые в жизни верит в пророческие силы своего рода, просто потому что лично, как наяву, видит огонь, пожирающий плоть этих жадных ублюдков. Пусть это будет последнее, что он сделает в своей жизни, но Перекрёстки будут лежать в пепелище.       Боги знают, не пройдет и года, как пророчество будет исполнено, но пока что бедному одноглазому королю приходится снять свою повязку.       — Мы может продать корону… — в ужасе предлагает Ларис Стронг.       — Можем продать мой меч, Ваше величество, — вторит ему сир Рикард Торн.       — Боги, Боги, смилуйтесь! Не могу на это смотреть! — хнычет рыбак.       — Нет, — отвечает Эймонд, а затем вспарывает свою глазницу и достает сапфир.       Боль просто адская. Ему кажется, что он вновь слабый мальчишка, а сестрин ублюдок вновь издевается над ним, только на этот раз выковыривает не глазное яблоко, а всю душу до последнего обломка. Вместе с кровью из короля выплескивается яд скорби, горечь несправедливости, обида и ярость на весь белый свет. Наверняка он кричит…       Сутки Эймонд проводит в бреду, зато когда пробуждается от забытья, весь дрожащий от лихорадки и прохлады утреннего леса, то обнаруживает рядом двух своих спутников и трех пегих коней, с кривыми от плуга спинами и плешивыми холками.       — В деревне было только три лошади, — поясняет гвардеец. — Рыбаку не хватило, пришлось убить.       Харчи в Перекрёстках тоже скудны, так что трем беглецам едва хватает хлеба и эля чтобы добраться до Штормового Предела.       Длинные серебряные волосы Эймонда до того грязны, что никто не признает в нем Таргариена, и только когда тот показывает корону Завоевателя и валирийский кинжал, стражники-насмешники пропускают его к штормовому лорду.       Одноглазый король со свой свитой пожаловал исполнить клятву! Он обещал жениться на дочери лорда Борроса, ну что ж, вот и настал этот счастливый день, где его невеста? Приведите.       Лорд Боррос презрительно любопытствует:       — К чему такая спешка? Я дал слово, что моя дочь выйдет за драконьего всадника, брата короля, — подбородок его содрогается при всяком движении, а внимательные смородинки глаз, вдавленные в пышный кровяной пудинг лица поблескивают в предвкушении новых выгод. — Но король мертв, а у его брата нет не только дракона, но даже чистых портков.       «Тебя я тоже сожгу», — мысленно обещает Эймонд, не в силах выдавить ни единого слова сквозь сжатое гневом горло.       На помощь приходит Ларис Стронг, заговаривая зубы и выставляя, как на ярмарке, ряд доводов, почему выгоднее принять сторону одноглазого короля, а не бастарда на троне. У них еще осталась армия Староместа и Ланнистеров. Остался один дракон. Да, молодой, но принадлежит истинному Таргариену, а не ублюдку Джекейрису. Думаете, он пощадит вас? Ах, мой лорд, бастарды так злопамятны, это ведь вы виноваты в смерти Люцериса. Ваши девочки станут при дворе шлюхами, а вы — шутом.       Еще и еще, больше доводов, хоровод из лжи и лести, угрозы под медовой корочкой. Им нужны союзники любой ценой!       — Я. Законный. Король. — Эймонд наконец отрыгивает кашицу из слов, после того как ослепительная ярость отступает.       Тем днем свадьба не состоялась, как, впрочем, и следующим. Его отмывают, кормят и зашивают гноящуюся глазницу, однако же оставляют при себе скорее как породистую собачонку, нежели монаршую особу. Неделя за неделей его потчуют обещаниями, но переступить ворота замка не позволяют — держат как заложника, пока штормовая тварь гадает, как бы обменять его повыгоднее. Все четыре штормовые дочери посмеиваются ему в лицо, называют «королем», но с такими ехидными улыбочками, что могут посоревноваться в красоте с гиенами. Затем дочерей остаётся всего три: вторую, Марис, стригут в Молчаливые сестры, и прежде чем колючая девка замолкает навсегда, с языка ее слетает последняя шутка:       «Буду молиться за тебя, сестра, — обещает она. — Чтобы Боги избавили тебя от венчания с королём-нищенкой».       — И тебя сожгу, — обещает Эймонд, на этот раз уже вслух, после того как сучка приносит обеты молчания.       Королем-нищенкой его называют почти целый месяц, прежде чем Боррос Баратеон прилюдно, во всеуслышание, не велит вырвать насмешникам языки.       Эймонд наблюдает за экзекуцией из окна своих покоев, что пропитаны запахом грозы и штормовыми ветрами. Ему не хватает вони Королевской Гавани, не хватает силуэта Драконьего Логова за окном, но больше всего он скучает по рокоту Вхагар. В любовных балладах поют про разбитые сердца, и, отчасти, он теперь верит этим песням, потому что другого объяснения той ноющей боли в его груди нет. Один осколок его сердца бьется в груди, второй же остался с Вхагар, дабы драконица не зачахла от тоски.       — С чего вдруг такая честь? — узкие губы складываются в уже привычную горькую ухмылку, когда язык очередного лорденыша оказывается в плетеной корзине. Одноглазый король делает глоток красного вина, чтобы хоть как-то перебить яд невысказанных обвинений.       Сир Рикард Торн, Лорд-командующий Королевской гвардии, состоящей всего из одного Белого плаща, сплевывает в окно. Есть надежда, что меткий плевок угодит прямиком в плешивую макушку лорда коронованных оленей, но Боги не могут быть настолько милостивыми… Плевок повисает на подоконнике.       — Шеститысячное войско вашего брата Дейрона вчера воссоединилось с войском Ланнистеров, переправилось через Зыбкую и осадило Фонтон, — отвечает на вопрос десница короля, лорд Стронг. — Они, по наивности, полагают, что вас удерживают здесь силой, и намерены вызволить своего законного правителя во что бы то ни стало.       — Дейрон вынуждает Баратеонов собрать войско… Так или иначе, но ему придётся сразиться. Либо с ним, либо вместе с ним против Чёрных. Так или иначе, а присягнуть одному из королей придётся. — Эймонд предвкушает грядущую бойню, пока внутри расцветает тень гордости за младшего брата. Дейрон — единственный, кто у него остался, по крайней мере пока они не вернут мать, сестру и племянницу из обители Молчаливых сестер.       В этом нет никакой проблемы, считает Эймонд: клятвы даны ордену, а не станет ордена — не станет и клятв. Надев корону, он запретит Молчаливый орден, даже Марис из серых одежд вытащит… И скормит Вхагар.       — Думаю, уже сегодня, — шелестит королевский десница, постукивая пальцами по трости. После ночных скитаний светлячок на ней наполовину обломан и гниет где-то в Королевском лесу. — Примете его вассальные клятвы, мой король?       Эймонд не отвечает, лишь глушит кислое вино. Все трое и так знают, что выбирать союзников ему не приходится, примет он и клятву, примет и девку, какую ему посулят в жены. Женится хоть на болотной жабе, если это принесёт ему конницу и латников.       Новость о взятии Дейроном Фелвуда способствует выздоровлению от гордыни и физической немощи. Если раньше колени лорда Борроса оставались жесткими и неподвижными, то теперь очень легко согнулись перед королем для присяги на верность. Неделей позже, еще до полудня, Дейрон атакует Бронзовые врата, а уже вечером того же дня, перед ликом Семерых, Кассандра Баратеон приносит священные обеты своему мужу — Эймонду Таргариену.       — Прошу простить меня за мой длинный язык, — просит она в их первую брачную ночь, краснея от стыда.       — Это ваша семейная черта, — грубо усмехается Эймонд, а затем берет девчонку сзади, чтобы не видеть ее заплаканного лица.       Дейрон прибывает верхом на Тессарион, и прежде чем обнять старшего брата, склоняет колено. Надо бы радоваться, но Эймонд ловит себя на мысли, что ему все равно… Та ночь выжгла из него все чувства, кроме ненависти, а раз ненависти к брату он не испытывает, значит не испытывает ничего. Ничего страшного. Короли не могут жить без головы, а вот без сердца — легко.       Они собирают совет, объединяют армии Хайтауэров и Баратеонов, где-то на западе еще остаётся горстка Ланнистеров, но те не видят особого интереса участвовать в заведомо проигрышном деле. За сира Тиланда они мстить не намерены, сердечки у львов оказались заячьими.       — Нам не хватает людей, — подмечает очевидные вещи Дейрон, что только пуще прежнего раздражает Эймонда:       — Зато есть дракон.       — Один против четырёх! — возражает ему брат, а остальные в совете согласно кивают.       Он уже знает, что будет дальше…       Мышцы сводит судорогой, дыхание перехватывает. Ненависть едка и горяча, точно уксус, течёт по его венам, питает плоть, взращивает в одноглазом драконе урожай грядущей жестокости. Теперь его тело реагирует на дурные известия только так.       Спасение приходит, откуда не ждали: конница из дюжины чёрных коней, во главе с тринадцатым — ослепительно-белым, на котором восседает смуглая красавица, с ногами столь же длинными и стройными, как копье на фамильном гербе.       Алиандра Мартелл милостиво удостаивает мужчин своим визитом и соблазнительной улыбкой. Помимо шелкового платья, сквозь прозрачные занавеси которого видны пуговки сосков и темный треугольник между ног, принцесса одета лишь в блестящие доспехи из самовлюбленности и гордыни… Ее черные волосы, уложенные коричным маслом, состоят в полной гармонии с самоуверенными манерами, но несколько диссонируют с округлыми щечками.       — Убийца Родичей, — приветствует она его нахальной улыбкой. — У нас с тобой одна проблема на двоих, и я приехала, чтобы убить ее.       — Может быть принцесса имела в виду «решить»? — вежливо осведомляется Колченогий, но девушка качает головой:       — Нет, — тягучий южный акцент придает беседе особое очарование. — Именно убить.       Так Эймонд узнает о том, что Грейджои совсем обнаглели и именем короля принялись грабить суда на юге.       — Жадные твари, — шипит дорнийская кобра. — Они потопили корабли моих лордов, забрали в рабство мою фрейлину! В пекло вина, специи и шелка, но фрейлину я любила! Она была в моей свите с детства.       В ту ночь, полную дипломатии, дорнийского красного и двусмысленных намёков, у Эймонда появляется еще один союзник. Алиандра Мартелл сторговывает Дорну вечную неприкосновенность и обещание утопить Грейджоев в их собственной крови в обмен на пять тысяч копий. Договор согревает Эймонду душу.       — У меня есть сестра, — выгибает темную бровь принцесса. — Да и моя рука свободна, как и рука твоего брата, мой лорд. Хотя, не буду лукавить, ты мне больше по душе…       Глаза у нее маслянисто-черные, жгучие, как два бездонных омута, да и сама принцесса вся состоит из огня и похоти. Он уже ловил на себе такой взгляд.       От воспоминаний передёргивает. Мышцы сводит судорогой, дыхание перехватывает. Ненависть едка и горяча, точно уксус, течёт по его венам… Рыжая шлюха приходит к нему в зыбких снах. Закатное солнце золотит ее волосы и лицо, солнечная пыль теряется в длинных ресницах. Она вся невесомая и сияющая, раскачивается на его члене и сладко стонет, пока с каминной полки на них взирает отрубленная голова Эйгона. Мертвенно-льдистые глаза брата прожигают насквозь, и когда Эймонд кончает во сне, с губ покойника срывается хриплое «Кровь за кровь». Одноглазый король знает, что кошмар этот будет преследовать его до конца жизни. Такова его кара за глупость и доверчивость.       Когда с Севера веет первым зимним холодком, Эймонд собирает внушительное войско. Одноглазому королю куют новые доспехи, вставляют в глазницу новый камень — на этот раз он предпочитает черный, как уголь, оникс. Штормовые земли усыпаны зелеными флагами, солдаты рвутся в бой за истинного короля, и если взглянуть со стороны, то Эймонду не на что жаловаться… Однако душа его истекает кровью. Ночами он готов грызть собственные вены от тоски по семье и драконице, от неутолимого желания мести, от невозможности повернуть все вспять. Раз за разом в голове мелькают те события в Красном замке, что привели Эйгона к краху. Если бы они только знали… С каким удовольствием он велел бы изловить рыжую служанку, снять с нее шкуру, вырезать язык…       Кристальная ясность во вражде сжирает покой короля, хотя знай он, что происходит в это время в столице, пожалуй, на час-другой счастливая улыбка озарила бы его изможденный лик. Неблагодарный город нынче ночью полыхает… Горит людским гневом и речами фанатика. Оставляя своих сородичей на милость черни, самая старая и большая драконица в мире срывает с себя цепи, выдыхает столбы пламени и сливается с ночным небом. Пока льются реки крови и властвуют страхи, Вхагар тянется к своему всаднику, в то время как всадник тянется к ней.       Утром одноглазый король, впервые за многие недели, просыпается ни от кошмаров, ни от всхлипов жены, ни от грозовых ударов о стены замка. Он просыпается от драконьей песни. И вот тогда-то приходит осознание, что в этой войне у него отныне есть шансы.

***

      Они отплывают спешно. Все их двадцать два корабля, включая старую рухлядь и новеньких быстроходных ласточек, снимают со швартовки у пристани, выводят в гавань по одному, чтобы не сцепиться снастями.        — Поднять паруса! — у правого фланга грубо раздает команды Креветка, а вахтенные привычно поднимаются в рубку, впередсмотрящий лезет в гнездо, у форштевня матросы крепят такелаж.       — Травить трап! — вторит с левого фланга Камбала. — Боцман, якорь отдать!       Слышится крепкий флотской матерок. Паруса наполняются ветром, выгибаются исполинскими пузырями, заставляя снасти скрипеть и стонать.       Савиан покидает столицу с легким сердцем, пока рыбаки, беспризорные мальчишки и портовые шлюхи с восхищением глядят вслед уплывающему флоту. Машут железнорожденным руками и приговаривают: вот, мол, поглядите, какой у нас король, даже на дикарей управу нашёл, в день коронации пираты с нами по чарке эля распивали.       А «Королева-рыбачка» знай себе стелется вдоль течения, ведя за собой, как мать-утка, каравеллы и бригантины, чтобы обогнуть Глотку и выйти в Узкое море. Ветер им дует попутный, Утонувший Бог благоволит своим детям.       Проплыв мимо берегов Королевского леса, мимо скалистых копий и выйдя в непроглядную синеву глубоких вод, сестры Грейджой велят испытать новенькие корабли и пустить их на полную скорость до Камнепляса. Чья команда прибудет первой — те и получат с десяток бочонков арборского. Сами сестрички перебираются на палубу трехмачтового галеона, напиваются как черти и лезут в воронье гнездо, стало быть глянуть, кто там первый-то придет. Матросы бьются об заклад, ставя кто добротные кожаные сапоги, кто золотые пряжки, а кто и солёных жен, ждущих на Пайке.       Побеждает в гонке «Морская лань», на носу которой красуется гальюнная фигура, не поверите, морской лани. Два передних копытца у нее задраны вверх, точно животное встало на дыбы, а точеные рожки выполнены из чистейшего серебра. Именно этот корабль Сави и Ангелис решают преподнести брату в подарок. Старшей Альме оставляют второе по быстроходности судно — «Болтуна», с четырьмя мачтами и тремя палубами. Такой уж точно эту толстуху подымет!       — Ты себе какой возьмешь? — спрашивает сестру Ангелис.       — А ты себе? — вопросом на вопрос отвечает Сави, на что Ангелис закусывает губу и задумывается.       — Фрегат ничего такой… — решает она. — Да и вот тот тоже, с синими парусами. Новый совсем, сосновой смолой до сих пор пахнет.       — Ну вот ты бери его, а я возьму все остальные! — хохочет рыжая девушка, являя широкий размах души, который некоторые могли бы назвать жадностью.       Тем же вечером из трюмов достают вино и эль, копченые окорока и свежие фрукты, белый хлеб и вареные яйца. Железнорожденные не экономят на припасах, а к чему, собственно, экономить? Как закончится провиант, так они окружат какой-никакой торговый когг, возьмут себе еще шелков и вина, возьмут девок и пахучих масел. Их капитан жизнью рисковала, когда в самое драконье логово залезла, пусть уж новенький король закроет глаза на пару-тройку потонувших кораблей. Так про хитрую Креветку слагают первую веселую песенку, которую можно насвистывать солнечными днями, пока драишь палубу. Поется в ней про кровь и золото, про головы и члены, про служанок и крысоловов, но до того задорно, что мелодия мигом расходится во всех портах, как вши с головы на голову. А в портах они останавливаются часто!       Миловидные дамочки-капитаны угощают чужих матросов выпивкой, а сами выспрашивают потихоньку, с какого судна удалец, куда плывете, что везете и когда отчаливаете? Потом, спустя месяц, выясняется, что отбывшие суда ограблены флотом с парусами кракена, и вот тогда-то люди и вспоминают: а ведь вынюхивали эти две. Особенно та, рыжая.       Сави действительно вынюхивает, но интересуют ее новости из столицы.       — Что слышно, казнили одноглазого-то? — спрашивает она у сплетников.       — Да вроде казнили, — отвечает хозяйка кабака в одном из портов залива Разбитых Кораблей. — Или нет. Точно старшего казнили, как там его… Эйгона. Сожгли в драконьем пламени. Иль нет. Ну мертв-то он точно. А про королеву ничего не слыхать, это не-е-ет. Ее ж тоже, наверно, надо того… Тоже предательница ведь.       А в другом порту, уже чуть южнее, откуда и до Ступеней рукой подать, ей отвечают совершенно другое:       — Т-так б-бунтуют, — рассказывает бродячий септон, которому Сави налила чарку вина со специями. — Королевская Г-гавань вот-вот к-короля своего свергнет, д-да и королеву тоже, а ее-то как р-раз не за что, д-да и жаль… Брюхатая она, я с-слышал.       Этот его южный говорок выбешивает Савиан, да и заикается мужичок на каждом втором слове, но девушка терпеливо сносит все удары судьбы, лишь бы узнать последние новости о Таргариенах. Они ж уже ей почти как родные, двух трахала, одного на престол садила.       — А принца Эймонда нашли? — спрашивает она у септона.       — А ч-чего его искать? Тут он, с м-матерью армию собирает.       — Армию кого? — хмыкает Сави. — Молчаливых монашек?       — А н-не знаю. Видел т-только войско, а чье, не с-спрашивал. Вроде как ж-женился он. Н-на племяннице. Рейне, ч-то ли… Не помню.       — Она ему кузина.       — А-а-а-а… — глубокомысленно выдыхает септон, грея пальцы о кружку теплого вина.       Первый шторм их настигает после Ступеней.       Савиан скучала по диким волнам, так что счастливо визжит, когда «Королева-рыбачка» взбирается на гребень волны. Форштевень задирается так круто вверх, как будто собирается вот-вот взмыть в небо, туда, где клубятся и мчат рваные тучи. Волею Утонувшего Бога из этих туч хлещет ливень, настолько свирепый, что воздух от воды отличить удаётся с трудом. А в следующий миг корабль уже переваливает гребень, и вот они стремглав катятся вниз по длинному склону волны, прямо в темную пропасть, разверзшуюся внизу. Мачты и борта сотрясаются от удара, а Савиан от счастья готова отыметь Утонувшего Бога — настолько счастлива ее душа вернуться к родной стихии.       Когда ветер чуть стихает, команда корабля замечает вдалеке еще пару судов. Богатенькие, холеные, что ручки благородной леди, а вот мачты у них сломаны. Видно, не успели паруса скрутить, когда шторм начался, вот бизань-мачта и треснула.       Они берут их на абордаж.       Заметив у бортов первую железную кошку, капитан судна выхватывает дорнийскую кривую сабельку и призывает своих матросов защитить груз и честь:       — Леди Аллирион верит в вашу доблесть! Во имя Алиандры! Никто не смеет проливать кровь сыновей Дорна!       В течение этой беседы, скажем так, не слишком познавательной, все железнорожденные хранят полное спокойствие. Не раздражаются, не перемигиваются, лишь утюжат чернобородых щеглов-купчиков цепкими взглядами.       — Именем короля Джекейриса Первого мы конфискуем ваш груз! — наконец прерывает его Сави. Кидает нож и промахивается. Потом кидает топор и попадает капитану между ребрами, лезвие одним углом таранит кости бедолаги.       Остальные кривятся, с яростью глядя на окруживших их грабителей:       — Но мы подданные принцессы Алиандры! — топает ногой один из них, на что Сави пожимает плечами:       — Тем хуже для вас.       Двух матросов, тех, что не оказывают сопротивление, захватчики сажают в шлюпку — пускай гребут к берегу. Как это весел не дали? Сами разберитесь давайте. А вот остальным везет не так: дорнийская кровь окрашивает Летнее море в нежно-розовый цвет, а кильватерная полоса пестрит лентами человеческих кишок. В трюме Савиан находит не только шелка, сладкие вина и специи, но и девчушку лет шестнадцати, всю разодетую как куколка: на ногах остроносые туфли в рубинах, платье из чистого шелка и мирийского кружева, а пахнет от нее точно от розового куста! Хорошенькая, ну загляденье просто! Картину портят только припухшие карие глаза и слезы, крупные и блестящие, как алмазы.       — Я фрейлина Ее светлости! — дрожащим, но мелодичным голоском начинает она. — Вы все поплатитесь за свои дела, немедленно покиньте корабль, а не то мой отец, Стеффон Аллирион, лорд Дара Богов всех вас казнит! Да, казнит! Клянусь!       «Ох, ну как же это мило, — думает Креветка, едва сдерживая смех. — По морде бы ее, но до чего изящная зверушка».       Вместо нее на гогот пробирает всех остальных матросов.       — Что блажит эта юродивая? — спрашивает Ангелис у сестры, не в силах расслышать тонкий писк этой девочки среди всеобщего веселья.       — Фрейлина дорнийской принцессы, — поясняет Сави. — Из знатных.       — Вставай, — наконец сжаливается Ангелис. — Сейчас так в трюме и обмочишься от страха.       — Ничего мы тебе не сделаем, — обещает Сави. — Поплывешь с нами.       — Нет! — взвизгивает та, но ее возражения не принимаются.       — Будешь соленой женой нашему брату. Он таких любит, — продолжает Савиан, а потом вроде как спохватывается: — А зовут-то тебя как, Светлость?       Темноокая девочка пышет негодованием, но выбраться из-за бочек вина не осмеливается. Маленькая и хрупкая… Ей бы хоть до ножа дотянуться.       — Тесс! — выплёвывает она свое имя, точно яд. — Меня зовут Тесс, безродное ты отребье!       И вот так на их корабле появляется родовитая гостья, лицо у которой столь же дивно, сколь отвратителен норов.       Минует полгода, когда железнорожденные приспускают черные кракеновы флаги и бросают якорь в цивилизованном порту близ Бандаллона. Креветку и Камбалу там уже узнают в лицо, знакомые все люди, давно вот только не захаживали. Пока Ангелис направляется в лучший местный бордель, лишь взглянуть на танцовщиц и выпить вина разумеется, Савиан проводит вечер в компании паренька, владельца таверны, выспрашивая у него про последние новости о венценосных бастардах.       — Так помер, — уверено кивает этот сельский дурачок. — С месяц как.       — Да что ты?! — кривится девушка, постукивая ноготками о деревянный стол. — А в Староместе сказали, что это Порочный принц умер. Так кому верить?       — Может и он уже умер, до нас новости долго идут, — пожимает плечами парень. — Сначала при Луговине сражались, там один из принцев полег.       — Какой именно? Зеленый или черный?       Но владелец таверны продолжает болтать, не обращая на нее внимания:       — Потом говорят, при Мандере северяне нагрянули, там тоже кто-то помер. А может и не помер, но дракона-то точно убили! Тетка моя слышала.       — Большого дракона? — уточняет Сави.       — Этого не знаю, но цветом был желтый.       Она не знает никого из оставшихся Таргариенов, у кого был бы желтый дракон, но спрашивает об этом уже в следующем порту, на Щитовых островах, а там дородная баба, хозяйка всех портовых шлюх, ей ответила:       — Какой желтый дракон?! Там Морской Змей погиб. При сражении. От огня желтого дракона. А может и не желтого. Но дракон точно был. Король? Так сбежал. Один на Север, другой в Штормовой предел, а столица-то вся выгорела после бунта. А королева померла давно… Жаль девку, ну да не одна она у отца была. Нет, не Хелейна, а та, другая. И не Бейла! А может и Бейла, вон их, королев, сколько развелось.       — Хорошо, но кто победил? — не выдерживает девушка.       — Да кто их там разберёт! — отмахивается собеседница. — До нас война не добралась, и ладно!       С этой кашей из сплетен Савиан прибывает к родным берегам. Пайк встречает ее грозой, молниями и проливным дождем, что за считанные секунды вымачивает девушку до нитки. Они все там стоят насквозь мокрые, но радостные: и Дальтон, и Альма, и они с Ангелис. Брат еще больше возмужал, отрастил густую бороду и получил пару-другую новых шрамов на физиономии.       — Мы к тебе с гостинцами! — улыбается рыжая девушка и подталкивает к нему Тесс, у которой во рту кляп, чтобы сучка не болтала лишнего.       Брат подарком доволен, но еще больше доволен кораблями, припасами и невредимыми сёстрами. Нечто в его чрезмерной заботе настораживает Сави. Не сбросил за борт, не хлопнул по плечу… Это что за радость от встречи такая, если он хвалит их как леди, а не как железнорожденных сестер?       Тайна открывается быстро. Уже в родовом замке, где для них развели очаги и накрыли пир, Дальтон показывает Савиан и Ангелис двум усатым жирным тюленям — братьям Блэктайдам, что газы пускают там же, где и жрут, а жрут там же, где и плодятся…       — Жизнь они мне спасли… — объясняет Дальтон, как дикую кобылу поглаживая младшую сестру по загривку. — Поплыли на китов охотиться, а корабль возьми, да перевернись! Была б Альма там, так может и помощь не потребовалась бы, а вот не было ее. Эти двое меня от китов отбили. Честь требует отплатить за помощь, а что может быть лучше, чем с Грейджоями породниться?       Сави сжимает кулаки, раздумывая, а не нужен ли брату еще один шрам, для симметрии?       Слушая предложения о ее собственной свадьбе, девушка уже знает, как поступить. Главное лицом себя не выдать, но врать она всегда умела, а в Красном замке еще и поднаторела в покорности. Брат ей подливает эля, передает лучшие куски угря на ноже, и заливается… Ну чисто соловей!       — Ага, — говорит Савиан и тут же думает: «Ага. Он тебе спас жизнь, а я тебе принесла корабли. Видно, братец, вместо крови у тебя рыбная похлебка, раз жизнь дороже кораблей чтишь. Железнорожденные так не поступают, и к Утонувшему Богу отойти не боятся», — а вслух снова повторяет: — Ага, ага.       Той же ночью она покидает Пайк, выбирает самых верных своих матросов и берет на абордаж «Морскую лань» и «Болтуна». Трюмы их быстренько набиваются бочками солонины, пресной воды и галет, а затем беглянка велит поднять якоря. Белый ворон-альбинос сидит у рыжей девушки на плече и выкрикивает всякие обидности про матушку лорда-брата, пока остальная команда дружно краснеет. Еще не наступает полночь, как два самых быстроходных на островах корабля покидают Лордпорт и огибают сначала Пайк, потом Соленый Утес. А к рассвету, когда Красный Кракен только-только начинает догадываться о взаимосвязи пропажи кораблей и сестры одновременно, леди Креветка причаливает на попутных ветрах к Одинокому Светочу, где покупает запас парусов, нити, паклю, скобы и гвозди, запасные снасти, запасные сабли, запасные весла и лодки, в общем все, что может понадобиться в долгом плаванье. Как потом рассказывал лорд Фарвинд, леди Савиан была весела и добродушна, хоть и торопилась побыстрее отчалить. На вопрос, куда это она так спешит, Креветка ответила:       — Хочу увидеть неизведанные берега до того как меня замуж отдадут. Ну или хотя бы до ужина.       Матросы ее, как женщины, так и мужчины, расплачивались за товар серебряными дукатами Лисса и дорнийскими золотниками, а один даже пообещал рыбачке Долли — вот мол, плыву в Асшай, а как вернусь, привезу аметистов и женюсь на тебе, красавица. Девушка расхохоталась:       — Так ведь Асшай-то на востоке, а не на западе, красавец. Ты точно моряк?       — Дура ты, — обидчиво сплюнул матрос и более с корабля на берег не сходил.       Леди Савиан же попусту не болтала. За считанные часы нагрузила трюмы и распрощалась, крикнув напоследок, чтобы попрощались за нее с сестрами. Она-то сама еще не скоро вернётся. Лорд Фарвинд пообещал, что так и сделает.       Последний раз он видел девушку, стоящую у правого борта «Морской лани», подставившую веснушчатое личико соленым брызгам. Белая рубаха и рыжие косы трепетали на ветру, а короткий топорик был спрятан за голенище сапог.       Савиан Грейджой отплыла в Закатное море в последний день 129 года от З.Э., и более к родным берегам не вернулась. Говорили, что видели похожие кораблики у Арбора и даже в Индиговом проливе, но Грейджой называли все это брехней. Креветка отбыла на запад, так с какого рожна ей быть у Летних островов? Там открывать уже нечего… После этого о рыжей Креветке сложили вторую, на этот раз последнюю и печальную песню, о том, как младшая сестра покинула семью, чтобы найти последний приют на морском дне.       Спустя лет двадцать правда, когда ни Красного Кракена, ни его сестер уже в живых не было, в Пайк прилетел белый ворон. Говорил он только две вещи: ругательства и какие-то фразы на чужом языке. Самые матерые капитаны признали и-тийский говор и решили было, что птичка-то там явно побывала. Стали выспрашивать у староместских купцов, не видели ли те кораблики с ланью на носу, и каково же было удивление, когда выяснилось, что да — видели. Прибило в шторм один, но не в И-Ти, а на острове Слонов. Он-де там уже лет шесть как стоит на рифах, но уже тогда был пустым: ни команды, ни товаров, как будто заброшен. Ни единого скелета там не нашлось, а паруса давно истлели. Корабль-призрак, не иначе.       После этого по всему южному и западному побережью стали якобы замечать корабли с рыжеволосой девчонкой у штурвала. «Выплывает из тумана и по волнам так и бежит, так и бежит!» — уверяли кабацкие пьянчуги. Кто первый придумал эту байку, непонятно, однако же матросы постарше, те, которые еще помнили трех кровожадных сестер, советовали громко рычать. Мол, Креветка одного боялась — драконов.       Но даже самые наивные дураки отмели эту глупость, ведь в песне-то поется, что дракона она как раз и обезглавила. Много чего говорили. На одном только сходились: умерла Савиан Грейджой именно так, как и желал бы любой железнорожденный — в море.       И кровь ее стала соленой водой.