Самозванцами, псами хищными, Я дотла расхищена.

И как же к этому пришло? Почему Вова раньше мозгами пораскинуть не мог, почему за собственными амбициями побежал? Это он только сейчас, в автобус избитого, ухо к голове прижимающего и плачущего Марата запихивая, вспоминает Валерино «Все поменялось, Вов». И Кощей, будь он проклят, прав оказался: по одному вылавливают, загасить пытаются. И Вову мутит не только от сотрясения, но и от осознания: никакой он не лидер, мутит от вопросов: «А Кащей чего сам не пришел?», мутит, потому что только сейчас допер, что Кащей не просто так автор, не просто так старший, не просто так главный. Вова, блять, на первой же своей «работе» обосрался. Реальность оказалась не такой, как его ожидания, и вот результат: на лицо его и Маратика ухо. Вова знает, что дальше честно не получится, сам себя в тупик загнал и теперь выход ищи, сам как ребенок себя повел, а теперь… «Я чет не понял, кто там извинялся?» - слышится из толпы, Вова кожей чувствует как под лед проваливается, на остатках адреналина и решимости приказывает Марата здесь держать, а сам пистолет хватает, обратно в «Снежинку» идет. Он решит, он все решит, он придумает, потом. Как-нибудь решит, как-нибудь Марату объяснит, как-нибудь пацанов отвлечет, как-нибудь, но нихера не решает, нихера Марату про Айгуль сказать не может, и сам, блять, нихера не знает че дальше делать: бубнит Марату, что с Айгуль «плохо все», орет пацанам что-то про готовность, а сам мысли в башке собрать не может. Нет выхода и хоть убейся. Мать, злая как бестия, мечет по квартире, громко и твердо обвиняет мужчин в милицейской форме, папа стоит с глазами пустыми, слова сказать не может. Как так: Володя и в убийстве обвинен? Папа не верит, мать негодует, Марат стоит за плечом отца, смотрит с глупыми глазами, как щенок нашкодивший, знает что-то паршивец, но молчать будет. Тася помогает маме навести в доме порядок и сама ей слезы с щек вытирает, упрашивая: «Мам, ну не надо. Не правда это все», когда они на кухне вечером вдвоем остаются. Вова у них хоть и дурной, но убить бы не мог… Тася в это верила. Марата вечером никуда не отпустили, хотя тот рвался, словно убивают кого. Тася слышала, как младший плачет в комнате, может и правда убьют. Лишь бы не Вову. Володи дома третий день нет, Тася целыми днями в брата комнате сидит, на его кровати, уже и сама боится: раз не виноват, зачем скрывается, но вся семья понимает, что просто так от обвинения в наши дни не отделаться: найдут крайнего и дело с концом. Тася точно не знает, но Марат коротко объяснял, что Универсам снова под начало Кащея встал. Тасе страшно от этого, да и Марат сам по району с опаской передвигается: измена как не крути, день-два, отошьют, Кащей пока молчит, никого из «шайки Адидаса» еще даже на разговор не вызвал, молчит и от этого только страшнее. Долго скрываться все равно не выходит: Вову вяжут у больницы. Отец с матерью сутками в участке дежурят, Тасю с Маратом оставляют, но разве малого удержишь? На улицу сбегает только за родителями дверь закрывают. Младший в подвале Адидаса вьюном вьется, суетит из угла в угол, а сделать-то ничего не сделаешь, только Зиму раздражает. Пацаны и сами мрачные: дело серьезное. С одной стороны: порядочный старший как правило со сроком за плечами, а с другой… Собрали с возрастов, что могли, от Кащея в тайне, а куда эти деньги? Из тюрьмы точно не выкупишь, да и не выписать, как из больницы. Кащей впрягаться не станет, любому на районе ясно, любому, кроме за холку схваченной и к земле прижатой сестрицы.

Я пришла к тебе черной полночью, За последней помощью.

Страшно настолько, что сознание иногда отключается: Тася совсем не помнит, как дошла до этой квартиры. Дверь не заперта, легко поддается и открывается, в помещении пахнет сигаретным дымом, слышно громкие голоса, звонкий девичий смех и глухой стук касания дна стаканов о деревянный стол. Тася в прострации, держится как может, проходит в кухню прямо так, в шубе, в сапогах, только шапку с волос медленно стягивает. Стоит в дверном проеме: явление Христа народу, трясется мелко, щеки изнутри кусает, с видом собаки побитой на Него смотрит. Страшно. Голоса вмиг смолкают, веселье останавливается. Тася не видит вокруг ничего: ни обалдевших и вмиг разозлившихся пьяных мужчин, ни осуждающе-оценивающих взглядов девок, не замечает духоты, запаха спирта, сигарет, стоит в проходе в маленькую кухню и только на него одного смотрит. Кащей, в своей черной рубахе, расстегнутой на большую часть верхних пуговиц, с закатанными рукавами, в темных грубых штанах, сидит на табурете, что на троне, а ее завидев в улыбке расплывается, тянет глумливо «ооо, какие люди и без охраны». «Без охраны». Сука. Сразу смекает зачем пришла, сразу, но ждет, оценивающе смотрит, курит и щурится, когда дым глаза режет. – Ты че, подруга, заблудилась? – С гоготом привстает сидящий ближе всех к Тасе мужик в тельняшке и воровских татуировках. Тася даже не шевелится, смотрит на Кощея, прямо в глаза смотрит, и только от вида лица его расплакаться хочет: глаза щиплет, горло удавкой стягивает, руки дрожат, стоит и смотрит в понимающий, заинтересованный, немного удивленный, но холодный взгляд. – Кос, – тихо хрипит девчонка, заметно подрагивая. Видно, что вот-вот разрыдается, лицо краснеет, глаза блестят уже, а она не моргает даже. Кощей кивает всем свалить: нехотя, но без единого пререкания собутыльники, наверняка старшие с других районов, Тася не знает, встают и уходят. Дольше всех уходить не хочет девушка, сидящая до прихода Таисии рядом с Кощеем, что-то ему говорит, но Кощей на нее внимания барского не обращает. Девушка в расстроенных чувствах уходит, брюнетку плечом ощутимо толкает, Тася пошатывается, но ни на секунду зрительного контакта с мужчиной не прерывает. Смотрит на Кащея, как на надежду последнюю, как на иконы умирающие смотрят, как теленок на забивающего. Кащей от такого взгляда сам в уверенных движениях замедляется, чувствует, кажется, всем телом своим, как девушке от отчаянья душу рвет, но виду не подает, стряхивает пепел в пепельницу, поднимает брови в вопросительном “ну?” и Тася плачет. Всхлипывает, зубы в боли обнажает, мелкий шаг навстречу делает. И гордость изнутри о черепную коробку бьется, и брата образ перед глазами стоит, орет “уходи отсюда!”, и страх тело сковывает, а Тася все равно ближе идет. Тасе искренне унижаться не хочется, искренне через себя переступать больно, хочется, чтобы все как раньше было: Кащей за ней честно ухаживал. И не абы как, а со всем уважением: цветы таскал, конфеты шоколадные, пластинки самые новые, модные джинсы из Москвы припер, правда с размером не угадал, но искренне считал, что то вина Вовы: как так размер сестры не знает? Кащей, правда и не уточнял, что это для сестры его, что зря нервы Адидасу мотать? Таська подарок все равно не приняла: “ Не надо, Кос, брось”. И каждый раз так. Кощею она всегда лисой казалась: не только из-за разреза глаз, по характеру: маленькая, а хитрая до чего! Балованная, умница, что б ее, красавица. Так и хочется из рук брата старшего вырвать, отобрать, себе забрать, спрятать, хоть в карман, как зажигалку импортную, что у студента манерного отжал, чтоб ближе к телу была. – Что ж мы с тобой, как Ромео с Джульеттой? – С высоты ступенек на ухажера смотрит, руки в карманы шубы белой спрятав. Кащей ее, вообще-то, часа три караулил у университета, замерз как собака. – А че они там, вместе были? – Носом шмыгает и улыбается “мы” услышав. – Можно и так сказать, – Смеется, обходит его и в сторону дома двигается. Все они, Адидасовские такие: что старший, ходит морду кривит, что младший - пальцы веером, и эта такая же: нос воротит, глазищами своими смотрит, аж в душу самую, снисходительно так, словно на бедового брата. Знает, мерзавка, что никто ее пальцем не тронет. Знает и хереет от этого, будто с каждым днем все сильнее. По крайней мере, так кажется Кащею, который за ней и так и эдак, а она дурой прикидывается. Может, конечно, и правда дура. Таисия Кирилловна в университете, Тася во дворе, Ася дома, и на районе «Адидаса сестра, не смотри даже» - высокая, тонкая, с большими карими глазами, кудрявая как мать, честная, добрая до тошноты, и до того гордая, что аж зубы скрипят. Кащей ей не пара, сам знал. Тася же вон: семья приличная, достаток, папа шубу купил, на Волге в университет возит. Кощей в душе не знает, на кого она там учится, Вова говорил что-то про литературу, книжки, мол, читает вагонами. Старший тогда из реплики важное для себя вычленил и на рынках часто стал обращать внимание на торгашей книгами. Купить (украсть) не решался, точнее не знает что конкретно брать: сам он - не полных 8 классов образования, ладно что писать умеет, куда там в ЛИТЕРАТУРЕ разбираться. Ей бы, конечно, кто-то из авторитетов, покрупнее самого Кащея, точно подошел: чтоб в меха хоть круглый год одевал, не цветы таскал, а цацки на нее вешал, Волга, опять же, круче отцовской чтоб была… Кащей уверен, что к лету Волгу себе точно купит, дела подлатает чуть-чуть и купит, а там хочешь шубы, хочешь сапоги, хочешь Москва. Ворожит она ночами что ли? Мало девчонок на всю Казань?! Любая нормальная бы сама под него прыгнула: мало того, что старший Универсама, как еще же красив, подлец! А эта лисица? Всю душонку вымотала, он же за нее бы в лепешку разбился, наизнанку вывернулся, а ей все “не нужно, Кос”. Прозвище еще это поганое, только она так коверкает, а Кащей и рад позволить: по-особенному же. Когда Вова в Афган уехал стало немного посвободнее, в каком-то смысле. Кащею пару раз удавалось Таську “поймать” то у подъезда, то у аптеки, куда она исправно ходила за бинтами для младшего брата. “Поймать” - почти буквально, Тася от него точно скрывалась, оно и понятно, без брата-то страшно! Дурочка, Кащей бы любому, кто к девчонке близко подошел, сам лично бы ноги переломал. И ломал же! Был там один фраер из университета, математик, Кащей ему помог в башке верное уравнение составить, больше рядом с Асей его не видели. Вова с Афгана совсем обозревшим вернулся, морда автоматная: с порога предъявы кидать начал, воду в кругах универсама мутить, Кащей, признаться честно, не ожидал, что Володька так сильно в себя поверит, смеялся даже, когда дома сам себе бровь зашивал. Тася через арку идет, еще далеко, но Кащея узнает сразу: тот, ее увидав, руки раскинул в стороны, голову чуть наклонил, Тася нервничает, брат сказал с Кащеем не разговаривать даже, Тася и не собиралась! Маратка горделиво заявлял, что Кос теперь не человек даже, чушпана, мол, хуже. А этому «не человеку» хоть бы что! Стоит довольный, губы в улыбке гнет, больно, наверное, все лицо заплывшее гематомами. Опять букет притащил, и где он их только берет? Тася глаза вниз опускает, не смотрит на него, хочет побыстрее через двор пройти, а Кощей как заорет: – А у нас во дворе-е-е-е! Поет! Во дворе стоит, среди белого дня, цветами размахивает и поет! Да еще ж громко так, протяжно, хрипло, но хорошо, черт его дери, по нотам почти! Девушка аж рот раскрыла, встала на месте как вкопанная, а Кащей лыбится, навстречу идет и продолжает: – есть девчонка одна, между шумных подру-у-у-у-уг неприметна она. К девушке приблизившись, подмигивает: – Я гляжу ей вслед, – пальцами для пущего эффекта легко щелкает: - ничего в ней нет! Па-ра-ба-ра-бам! Тася смешка не сдерживает, голову отворачивает, старается серьезность сохранять. Надо же таким упертым быть? – Или утром… – Заминается, брови хмурит: – Блять, не помню как там, ладно! И не знаю, заче-е-е-ем мне она так нужна! - Кланится, как артист настоящий, делает вид, что цветы принимает от поклонников, с одним букетом в руках стоя. – Вова дома, – улыбку сдерживает, стараясь скорее серьезность лицу вернуть. Кащей понимает к чему она говорит: угрожает, мерзавка, не подходи, мол, все про тебя знаю, а если приблизишься, брат тебе… Тася, наверное, толком не знает, что брат ее сделать может. Не знает, потому что ничего брат, как оказалось, не может: сам на разговор позвал, предъяву кинул, а кроме как толпой напасть на старшего - ничего и не осмелился сказать. Это он уже потом, в дали от рук Кащеевых посмелее стал, говорить больше начал, щенок. – А я не к Вове, тебя вот, видишь, жду. – Кащей улыбается, ждет какого-нибудь Тасиного милого жеста, но уже по началу разговора понимает: в край охерела за родственником следом. – И чего хотел? – Грубо говорит, холодно, глазищами черными стреляет. – Ух! Строгая, посмотри, какая! – Кащей театрально ежится и трясется, словно от холода, – Осторожнее, Тасенька, я же тоже строгим быть могу. Девушка чуть глаза тупит, что-то сказать хочет, но Кощей быстро продолжает: – Да не бойся, играюсь же с тобой. Подарок тебе принес. Девушка напрягается, смотрит на него внимательно, а потом подбородок свой едва вверх задирает: – Я и не боюсь… Чего мне тебя бояться, ты же теперь не… Ты же мне плохого не сделаешь? – Вовремя соображает, язык прикусывает, Кащей бы похвалил даже, но внутренне натягивается, как струна, вот-вот лопнет, как бы руки его не делались мягкими рядом с этой девицей, как бы сердце по живому не билось, как бы ребра от нежности не плавились, а есть грани, которые нельзя переступать. Он и так мысленно сильно много им прощает: Адидасу вон, возможность самому в глупости своей убедиться дал, Марата почти как родного рядом всегда держал, даже за ту ситуацию на рынке не спросил, хотя мог бы, про Тасино особое положение и говорить нечего. Кащей знает, что Вова их сам в какую-нибудь дрянь затащит, оттого и не отходит сильно далеко. Правда что, как брат старший им: и Марату мелкому, и Тасе и морде этой автоматной. Ответа вопрос не требует как минимум потому, что задавали его лишь бы как-то фразу закончить, как максимум, потому что ответ очевиден, но Кощей отвечает: – Не сделаю - мое слово. – Слово только пацан дает, – на окна поверх головы его поглядывает, брата высматривает. Все равно дерзит, лисица. Кащей за взглядом ее поворачивается, сам надеется, что Вова в окно выглядывает, что б видел, Кащей бы ему даже ладонью помахал: – Ты, Тасенька, не переживай, поиграет братец недельку в главного, сам завоет, прибежит, хвост поджав, – смеется, снова в глаза темные смотрит. От фразы брошенной, лицо Таисии чуть кривится: неприятно, что брата с животным ровняют и на собак же, кот дворовый, намекает. Тася вмиг лицо собирает, гадости про брата глотать не собирается: – У меня, Кащей, прадед, по матери, в горах жил, знаешь как говорил всегда? – Ну? – Головой вопросительно кивает, улыбается, сигарету подкуривает, Тасе букет в руки всучив. – Одного волка пристрелишь, вся стая на днях явится: хорошо, если на людей не кинется, а скот точно подушит… Кащей от мудрости такой аж голову вверх запрокидывает. Метафору понял, не собаки, мол, а волки, а ты, баран, иди пасись подальше от волчицы. Смотрит он на нее и думает: фамилию свою Суворовы не оправдывают – не стратеги. – Оставь меня уже, и цветы свои забери, – Грубо букет в грудь впечатывает и семенит поскорее в подъезд. Ой не стратеги. Кащей уступать не намерен ни на грамм, смотрит на нее, хоть и снизу вверх, а все равно с высока смотрит, знает, зачем пришла, и про Желтого знает, и про Марата знает, и что Вову ее любимого менты загребли знает. Все знает, а все равно молчит, видит как внутри девчонки хрусталь бьется, мстит. На кухне свет противный, желтый, мигающий, но Кощею именно такой идет, так идет, что аж в глазах отблескивает. Тася снова всхлипывает, назад она не повернет, еще дома, пока одевалась решила все. Правда, ждала что сердце Кощеево не таким черствым с ней будет, верила, что все равно она особенная. Вот она, карма-то. В жизни, а не в книжках по философии. Тася медленно опускается на колени, наклоняется, за ладонь теплую холодными пальцами берется: – Кос… Костя, помоги, пожалуйста, – мямлит тихо, глухо, лицо покрасневшее прячет, но Кащей слышит, слышит и врет: – Чего говоришь, принцесса? – Тася от стыда совсем слезами заходится, но тут же говорит громче: – Костенька, пожалуйста! Помоги Вове, очень тебя прошу. “Костенька” – так даже мать родная не говорила, а эта на коленях стоит, как брат стоял, когда Марату ухо резали, Адидас, разве что, не плакал, но слухи ходят извинялся. А что бы он сейчас сказал? Он, революционер хуев, что бы сказал, если бы сейчас здесь стоял и видел, как сестренка его ненаглядная в ногах кощеевых ползает, рук жилистых, на которых еще от драки с предателями корки не сошли, губами едва касается? У Кощея у самого весь ливер переворачивается, в ушах звенит, ладонью слезы чувствует, но крепится, силится, авторитета из себя строит, женским слезам же грош цена: – Вове помочь? – Мужчина звучит наигранно удивленно, внутри гнев кипит на всю их чету. Кащей морщится, когда слышит повторяющееся “пожалуйста”, хочет спросить, чем платить будет, но уважение не позволяет. Уважение, разумеется, не к Тасе как таковой, к себе. Он же эту девицу любит до смерти, выбрал, так сказать, из всех ее одну, а она, дрянь такая, сначала за брата прячется, отказывается, словами ядовитыми в лицо плюется, а потом, как прижало, так позорно о помощи просит… Нет, не просит, молит. И вот от этого осознания так таращит, как в приходах никогда не таращило. Куда она в этом тельце маленьком свою громадную гордость спрятала? Больно, наверное, глотать-то было, вязко. Ну надо же так, а? Сиди, Кащей, упивайся: Вовка со всей прыти судьбы по лицу получил, некогда недосягаемая девушка на коленях стоит перед тобой, ты же так смело и мечтать не мог, а оно вот. Руку даже тянуть не надо. – Ты мне, Тася, скажи, – Кащей спиной о стену упирается, на девчонку смотрит и лыбится как кот: – Что вы Суворовы за порода такая, а? Вот трое же вас, а все как один бестолковые. Тебе же головушка твоя красивая, чтоб думать дана, а ты? Тася последнюю встречу их вспоминает, дерзость свою вспоминает и аж слезами давится. Кощею бы добить ее, погнать вон отсюда, обсмеять, но собственная рука, предательница, образа бандита не слушается, выдрессерованную годами и боями холодность игнорирует, гладит паршивку по голове нежно так, как котеночка хрупкого, а та рыдает только сильнее, не от стыда уже, от страха пережитого, ревет и за талию Кащея обнимает как ребенок, теперь уже в живот лицом упирается, туда где мягче, где уязвимее, теплее и живее, словно до нутра его добраться пытается. Да вот оно, живое-то, вот! Не рви душу, с колен встань, в глаза посмотри и поймешь все сразу. Кащей сам дрожит, грудину спазмом сводит от вида такого: жалко лисицу, хоть и дрянь невоспитанная, дикая, а своя же, родная. – Простиии, – и слезами захлебывается, и пальцами ткань рубахи сжимает до треска. Это же пацаны не извиняются, но от хриплого, измученного “прости” снова невольно про Адидас вспоминает, вот она, порода-то, на самом деле какая: ради своих все сделают, себе же на горло встанут, а родных спасать до последнего хрипа будут. Это Кащей из семейства кошачьих - хитрый, ловкий, гибкий, одинокий всегда, а эти псовые, втроем и правда стая полноценная, и в стайности этой и сила их и слабость самая главная. – Моя будешь - помогу. Ультиматум ставит, сам себя презирает, что нормально добиться не смог, а теперь, как гиена помойная, на больное давит. Ну ненавидит он себя за эту ситуацию, а так слабость манит: ближе к Тасе наклоняется, за подбородок двумя пальцами поднимается, чтоб на него смотрела, а та притихла сразу, глаза закрыла, как перед казнью, дышит рвано, а все равно к Кащею тянется, пальцами за плечи хватается, лбом ко лбу прижимается Косом зовет, и он, блять, щас сам заплачет от этой горечи, глаза закрывает, дышит в лицо ее, за затылок держит, и губами губы ее влажные и соленые чувствует, когда та продолжает шептать что-то неразборчивое. Так и сидят с минуту: оба с силами собираются, чтобы решиться. Лампа на потолке трещит, мигает, Кащей стук сердца слышит и понять не может: собственное его выдает или Тасино сейчас ребра проломит от волнения. Кащей с ней ничего дурного не сделает. Никогда, просто сейчас себе слабость позволит, хоть пару минут близостью ее надышаться. Мерзость какая, аж зубы ломит от приторности. А перед глазами все моменты совместные пролетают, кино перед смертью, ну. Как бы ему хотелось, чтобы все это происходило при других обстоятельствах, но происходит сейчас. Сука! Костя чуть напрягается, чтобы Тасю от себя отстранить, но забывается, когда девчонка его целует: и нутро сворачивается, и сознание кружится, получил наконец, а все равно совесть в башке изводится, ноет, гудит, по рукам импульсы пускает. ТАК не хочет, падла. Неискренне, нечестно, как под дулом пистолета, буквально того пистолета, который после суда Тасиного брата по статье ждет. Тася спину выпрямляет, к мужчине ближе жмется и шубу свою, белую, на пол грязный скидывает, трясется, а целует как любимого, невесть что в голове своей крутит. Не по-пацански это. Не по-человечески. Кащей ее на колени свои усаживает, губами по лицу мажет, целует мелко, часто. Вроде вот принуждает же, издевается, а сам нежный как чмо последнее, сам стелется, сам запугал и успокаивает. Ну первый раз с ним так! Первый раз по настоящему обнажиться хочется, к себе подпустить, хочется от Таси ясное “да” получить и успокоиться уже, не бежать. Щекой к ее щеке прижимается, руками сдавливает, в губы губами тычется, целует. Хочется, чтобы вся его была, не телом, не меняла, блять, себя на свободу брата-идиота. От этой мысли Кащей снова злится, рычит, девчонку резко за лицо хватает, с силой сжимает челюсть нижнюю: – Женщина, Таська, мужчине вторая репутация. В глаза зареванные со всей злостью скопившейся смотрит, пальцы в кожу вжимает, что та белеет: – Чтобы никогда, – от ярости фразу проговорить не может, глазами сверкает, себя сдерживает, аж скулы ходят: – ни перед кем, – пальцем указательным в пол тычет. Таська и в такой формулировке понимает, смотрит на него, но не реагирует: – ПОНЯЛА?! – Орет так, что от стен звук отражается, слюна на лицо девчонки летит. – Д…д…д…да, – башошкой своей кивает, глаза щурит, и опять ближе жмется, целует губы сухие, руками лицо обхватывает. Чувствуется, что надрывается, но всю свою непомерную нежность в поцелуи вкладывает. Нихера она не поняла. Кащей в поцелуй от злости что-то непонятное шепчет, за талию хватает железной хваткой, злится, губы кусает. Дают - бери и не пизди потом. – Что ж ты дура-то такая, а? Не понимаешь же по хорошему?! – На нее кричит, а сам себя остановить пытается: руками легким движением подхватывает, с места встает и в комнату несет ее. «Скажи нет, ударь, вырвись, убеги!» – Мысленно просит, грубее в руках сжимает, на кровать кидает, руками тут же под свитер мягкий лезет. «Сбеги как умеешь!» – не приказывает, просит, сам решение принять не может. – Лучше так, чтобы не должной. Лучше с тобой, – Точно ведьма! Мысли читает или Кащей в дурмане ее вслух сказал? Рвано дышит, свитер сама снимает, к рубашке его руками дрожащими тянется, пуговицы расстегивает, аккуратно, почти уверенно. Кащей на движения ее смотрит, взглядом на груди аккуратной, под бюстгальтером белым, останавливается, в происходящее поверить не может, собраться не может, чувствует, что злость всю любовь из мозгов вытесняет, оттого грубым становится. С ней, с Тасенькой, как с девкой уличной обходится: за волосы резко хватает, от себя лицом к стене отворачивает, чтоб не смотреть, чтобы, прости господи, не о ней думать! Всегда вот, баб трахал, в голове ее лицо бледное на повторе прокручивая, а сейчас… В кожу мягкую на седьмом позвонке зубами вгрызается, тут же целует, лицом трется, как кот настоящий. Чувствует как нежность изнутри диафрагму режет, сдавливает, стоит грудью горячей к спине женской прижаться, скулит, руками по бокам ее ведет. – Че ты делаешь-то со мной, а?! – Почти хнычет, голова от боли вот-вот лопнет: надо грубым быть, сильным, непробиваемым, а нутро, может и правда душа, медом растекается, сквозь прорези панциря стального вытекает, липким на руках остается и требует, требует, ТРЕБУЕТ, нежным быть, любящим. Пальцами застежку на джинсах ее расстегивает и вжимается сзади в нее, к стене собой придавливает, в висок губами вжимается, а пальцами по линии бюстгальтера поперек ребер ведет. – Тась… – Замирает, глаза закрывает, дышит полной грудью, легкие запахом волос ее заполняя. Членом в мягкость ягодицы сквозь ткань одежды вжимается и все равно тормозит. От слабости своей разрыдаться хочется. Хочется в чувствах разбиться: честно сказать, что поможет, ей, в любви объясниться, хочет, но слов таких не знает, не умеет, чувствует, а выразить не может. Брюнетка рукой своей его ладонь берет, по ребрам тонким ведет и под ткань бюстгальтера заводит, спину гнет и теснее прижимается. И хрен ее разбери: не то правда сама хочет, не то за брата так боится, Кощей уже дважды сбежать возможность дал, с него взятки гладки! Сжимает грудь в ладони, в шею целует и больше, блять, не сдерживается. Одежда под аккомпанемент женских вздохов в кучу на пол летит, руки горячие тело тонкое сжимают, щупают. Тася руками в стену упирается, скулит от боли, зажимается вся и даже неосознанно дергается вперед, стараясь уйти от толчков. Кащей сзади широко улыбается, рукой волосы с шеи ее убирает и хватает пальцами, так, чтобы самыми кончиками горла касаться, давит, движения ее блокирует, к себе прижимает. Пусть больно будет: ему морально, ей физически. Так честнее. Кощея таращит от всего происходящего: В комнате темно совсем, только от уличных фонарей свет в окне, жарко, душно, пахнет Тасиными духами, его потом, кровью. Движения лисицы эго тешат, от них только сильнее хочется, грубее, чтоб запомнила, чтобы знала чья теперь. Костя взгляд вниз опускает, ухмыляется, как завороженный смотрит за тем, как собственный член по крови скользит и входит в ее, Тасино, тело, как лобок, на котором уже кровь девственная запеклась, вжимается в девичьи ягодицы, а Тася вскрикивает, потому что ей слишком глубоко. Кащей ведь не садист, двигается совсем не быстро, но резко, глаза жмурит, когда головой чувствует как ее мышцы протестующе сокращаются, живот втягивается, ему очень хотелось бы продолжить так, темп ускорить, кончить поскорее и чтобы внутрь, но будь она эта любовь его проклята! Кащей быстро выходит, отстраняется, чтобы тут же резко Тасю на спину завалить. Сразу сверху на нее наваливается, на согнутые в локтях руки опирается, нажимом вынуждает ноги раздвинуть, в губы целует, мурлычет, носом о щеку ее трется, точно кот, смотрит на нее такими глазами влюбленными: – Ну какая же ты у меня красавица, – тянет нежно, ласково, руками с лица по шее и груди ведет, на внутренней стороне бедра ладонь устраивает, большим пальцем нежную кожу гладит, а потом снова к лицу Таси возвращает, чтобы пряди кудрявые с взмокшего с лица убрать, в лоб любовно целует и руку вниз опускает, член снова во влагалище направляет, головкой трется о влажные складки, утробно урчит, придерживает у основания и в тугие мышцы входит, снова морщась от тесноты. Кащей понимает, что больно, просить расслабиться глупо, но он просит: – Тише, принцесса, – От обращения Тася измученно мычит, голову верх запрокидывает и в сгибе локтя глаза прячет – ну же, - бедрами чуть вперед поддается, входит наполовину: – помоги мне, – знает же, что Тася толком не сообразит что делать, но чувствует, как давление внутри нее чуть уменьшается, сразу же скользит на всю длину. Смена позиции играет на руку: угол проникновения изменился и больше такой сильной боли не приносит. Кощей довольно улыбается, смотрит на нее: на лицо, на шею, на грудь, на бедра, рукой одной оглаживает: – Умничка, - коротко целует в кончик носа и поднимается, под Тасину поясницу подушку подкладывает, бедрами быстрее двигает, от чего Тася в такт толчкам по постели двигается. Девушка руку вверх вытягивает, рукой о стену вновь опирается, чтобы не сдвигаться сильно с места, а Кащей от этого стонет не стесняясь, движения ускоряет. Через пару минут жалеть брюнетку совсем перестает: расслабляется, на собственных ощущения концентрируясь, одной рукой крепко за бедро держит, второй за талию тонкую, большим пальцем кожу поглаживая. Тася дышит загнанно и высоко постанывает, навряд ли от большого удовольствия, скорее, чтобы процесс ускорить. Знает, что стоны мужчинам нравятся, оттого и старается поприятнее стонать, погромче на особо быстрых движениях. Кос ведь ее любит… любил когда-то, Тася все любовные сцены из романов вспоминает, руку вперед тянет, Кащея просит снова на нее лечь, ближе. Всю нежность из себя выдавить старается, сама себя насильно убеждает, что все хорошо и ей даже нравится, а старший и рад, вперед поддается, на руки по обеим сторонам от головы ее опирается, в кровать скрипучую самозабвенно втрахивает и в глаза смотрит. Девушка долгого зрительного контакта не выдерживает: ладонь в волосы кудрявые вводит: – Ко-о-ос! Сучка. В влюбленную голову контрольный: старший рычит, зубы сжимает, быстрее двигается, от обращения этого низ живота сводит, он даже верит, наверное, что она искренне: – Люблю тебя. Врет. Конечно, врет, на чувствах его играет, знает, что старший от нее слышать хочет и говорит. У Кощея внутри все сжимается, в глазах нить тонкая обрывается. – Бля-я-ть! - Резко выходит из тела ее, губами в податливые губы впечатывается, быстро додрачивает, головкой члена к горячему животу девчонки прижимаясь и кончает, пачкая руку и нежную кожу младшей. Внимания на липкую жидкость не обращает, наваливается на Тасю всем весом, целует жадно: мокро, рвано, зубами по зубам бьет, а руками тело под собой сжимает, как зверь дикий добычу держит. И кажется, даже плачет, котяра. Перед глазами слегка плывет, Кащей пыл убавляет только спустя пару минут, дышит тяжело, похрипывет, но целовать не прекращает, на щеки переходит, челюсть, шею зацеловывает, а Тася его за плечо обнимает, по спине гладит, молится, чтобы отметин его на видных местах не осталось. Кащей сам на себя не похож: внешне, вроде, тот же, улыбка довольная та же, но глаза выдают. Горящие, теплые, нежные, наивные и счастливые, прости его душу. Он ее честно любит, искренне. Насколько душой своей способен, настолько и любит. Он же за нее в лепешку разобьется, наизнанку вывернется, а она… Она это просто знает. Знает и использует, врет ему, себе врет, все ради выживания, ради безопасности, ради брата. Стыдно должно быть, стыдно, грязно, мерзко от себя, но Тася опять к губам его тянется, целует, к себе прижимает обнимая, словно от взгляда его под его же телом скрыться хочет.

Я — бродяга, родства не помнящий, Корабль тонущий.

Вову через два дня отпускают. Вся семья у СИЗО ждет, как только из-за тяжелой двери родная мордашка появляется, группа заметно оживляется, Марат свистит, хохочет громко, мама вперед бросается, обнимает его, слезы свои вытирает. – Ну че ты, Диля, да перестань, – Вова в своей манере обычной, так ведет себя, словно ничего страшного не произошло. Он и в Афган так уходил: не надо, мол, переживать, че со мной будет. Отца обнимает, в щеку целует, Марату в знак приветствия руку жмет, а потом к себе притягивает, по спине стучит, улыбается искренне. Тася уже к брату старшему тянется, сама чуть не ревет, но Вова ее не замечает. Только вид, конечно, делает, словно сестры рядом нет, демонстративно мимо проходит, хмурится, к машине сразу идет. Семья жеста не понимает, а Тасю аж трясти начинает. Разреветься от обиды хочется прямо на месте, но нельзя, не при родителях, не при Марате. Младший ее чуть в плечо толкает, кивает в сторону Вовы: – Эт че такое? Ответить нечего. Дома ситуация не улучшается: Вова со всем веселится, хохочет, обнимается, говорит, что они вместе сила и всех негодяев победили, а к Тасе показательно брезглив, даже за столом садится не рядом, как обычно, а подальше, и не смотрит, не чокается “Буратино”, соль подать отца просит, хотя солонка прямо под Тасиной рукой стоит. Вечером Вова отправляет Марата к Тасе, чтобы тот из ее комнаты наволочку принес. Вова на кровати сидит, с ног носки стягивает, ждет, когда уже наволочку принесут, но вместо Марата в комнату влетает разъяренная Тася, ткань в лицо брату швыряет: – Самому попросить язык отвалится? – Глазами живыми на него таращиться, как зверь запуганный, израненная за день братом настолько, что голос дрожит. – Ты мне тут не ори, – тихо говорит Вова, носки под кровать швыряет, даже целится, лишь бы на Тасю не смотреть. У самого сердце в груди долбит, понимает, что говорить надо, а не может. – Я тебе носочки в СИЗО носила, что б ноги не мерзли, а ты мне в глаза смотреть не можешь?! – Да? А что ж ты всего не говоришь, что делала, сестренка? Тася осекается. – Тебя кто просил лезть вообще? – Лицо краснеет, боль, кажется, каждый орган сковывает, Вова не на Тасю злится, на себя, но признать не может: - Мне теперь на улице пацанам в глаза как смотреть? Младшая рот раскрывает, губами воздух схватить пытается, но легкие не двигаются. – Пацанам в глаза смотреть? А где пацаны твои были, когда тебя в бобик затаскивали? Где пацаны были, когда дело заводили? В подвале твоем ссаном сидели, воздух словами трясли?! – А надо было как ты к Кощею бежать? Сердце на миг, от собственных слов, останавливается, Вова, кажется, физически слышит, как у сестры внутри душа с треском по швам расходится, язык прикусывает. Тася с силами собирается, дыхание ровняет, голову чуть задирает, в глаза ему прямо смотрит. Ей чудится. Вова Так сказать не мог: – Он помог тебе, – Тихо шепчет сестра, а Вову это еще больше злит: – Ты дура, Тася, ДУРА, понимаешь ты это или нет?! – Вова над ней нависает, руками трясет, словно очевидные вещи объясняет, в лицо орет, глаза от напряжения пучит. – Я ради тебя на коленях вымаливала, что б помог… – Вова на нее рукой замахивается, девушка на секунду замирает, голову руками закрыв, но удара не следует и Тася взрывается: – Просто думаешь это все? Свезло и отпустили?! Надо было мне сидеть, ждать, пока тебя расстреляют за мудака какого-то?! – Да, Тасенька, да! – Вова улыбается так, словно сестра наконец простую истину поняла, но от того менее взбешенным не выглядит, коленки сгибает, приседает перед ней, а потом снова резко встает, руками размахивает: – Надо было дома сидеть, – Пальцем больно в лоб ее упирается: – Дома сидеть, понимаешь?! Ты же себе собственными руками жизнь испортила! Ты кому после него нужна будешь?! Лучше б меня расстреляли, чем сестренка родная перед швалью всякой ноги разд… Громкий звук пощечины, Вова голову от удара поворачивает, замирает, в комнате вмиг становится тихо. Адидасу от слов собственных горло сводит, но мозг никак осознать не может, что Тася могла… – Дрянь. – Таську крупная доржь по всему телу бьет. В глаза Вовины смотрит, голос от слез подступающих дрожит. Говорит тихо, ядовито, с такой болью, что у Вовы самого зубы сводит: – Ты человека убил, за то, что на колени поставили, за то, что “пацаны не извиняются”? Девчонку всей своей “улицей” до смерти затравили за то, что ее мразь какая-то изнасиловала - вот твой кодекс чести. Я Марата бледного домой тащила, валерьянкой отпаивала, руки ему держала, пока он в слезах орал, когда девчонку хоронили, ты где был?! У Наташи своей прятался? Ты же знал, что с девчонкой случилось, Вова, знал! – Вова девушку за руки хватает, жмурится, потому что самому больно, стыдно за себя-слабака, а Тася все продолжает, от жалости всхипывает, потому что и себя жалко, и Вову жалко, и Айгуль с родителями, и Марата, Маратика маленького больше всех жалко, – Каково Марату будет знал! Струсил и сбежал, Вова! А теперь про меня, сестру родную, сам сплетни понесешь, да? Меня обнять не можешь?! В глаза посмотреть понятия мешают? – Тася руки вырвать из хватки его пытается, чтобы ударить: – Дрянь неблагодарная! – Девушка брыкается, в лицо любимое смотреть не может, грудь горит обидою: – Он тебя нам вернул, Вова, тебя! Не по понятиям у вас так, да?! Стыдно тебе? Ты семья моя, я вас с Маратом больше жизни собств… – Да замолчи ты! Больше жизни. Свали нахер, что б не видел тебя, ш… Вова ее от себя толкает, потому что сам больше просто не выдержит, но Тася с места не двигается. И больно от слов брата так, что воздух в легкие не заталкивается, словно с обрыва вниз лицом летишь, задыхаешься, глотнуть не можешь, глаза режет, а землю все не видно. Сейчас Вова скажет… Скажет что думает и вот оно – земля. Телом в нее врежешься и разобьешься на осколки, как ваза. Кости треснут, органы сдавит, кровь через нос и уши хлынет, но не умрешь. Будешь всю жизнь чувствовать: – Договаривай! Ну?! – Шалава малолетняя! Сестра фразы до конца не слушает, выбегает из комнаты, слезы горячие по щекам размазывая. – И дверь закрой! – Командует старший в след, оставаясь в одиночестве. Марат в комнату на полусогнутых заходит, он сам больше тень напоминает, чем прежнего мальчишку. К Вове подходит ближе, осторожно на край кровати рядом садится, чувствует, что что-то сказать надо, но слов не находит. Он наверняка не сообразил, что конкретно произошло, из разговора только конец подслушал. Старший себя в кольцо рук зажимает, давит, что есть сил, и плачет беззвучно. Марат, Тася, своя собственная жизнь, Айгуль, Наташа, Желтый. Все переломано, все разбито, кровит и ноет и выхода нет.