Столько просьб у любимой всегда! У разлюбленной просьб не бывает.

– Я тебя так с Афгана ждал, Вов! А ты! – Голос дрожит предательски, на брата смотреть тошно. По ступенькам почти бежит, перепрыгивая через две-три, домой забегает и сразу в комнату, спрятаться хочется, скрыться. Мама ему поесть в комнату приносит, просит не крошить. Отец сначала под нос себе бурчит, а потом в голос расходится претензиями: «Дорожка к холодильнику протоптана». Родители в конфликт между собой незаметно входят, кусаются словами. Тася как раз в апофеоз отцовских криков в квартиру заходит, молча на родителя смотрит, шубу скидывает, в ванную уходит руки помыть, отца огибая: – Пап, ну оставь ты его, пожалуйста. – Ты мне его позащищай тут еще, позащищай! Из одной школы поперли, вор малолетний, мы и во вторую не ходим: спать, срать и жрать только хотим! Вот и все! Больше нам ничего не надо! – Ну можно не такими словами?! – Мама на кровати Марата сидит, на отца глазами стреляет. Жалко маленького, врет, что тот болеет. – А как?! – отец аж театрально руками всплескивает. – Пап, ну хватит уже! – В комнату к брату проходит, мать сменяя. Марат, наверное злится: «Че пристали?! Одному побыть нельзя!». В дверь звонят, Тася точно не слышит, но мать отцу предлагает дверь не открывать, тревога снова волной накрывает. Парня, принесшего почетную грамоту, за стол усаживают, чай наливают и запеканкой кормят. Кудрявый Марата расхваливает, рассказывает как тот собой рисковал, у некого Валерия Туркина наган выбил, герой! Потом о чем-то с братом в закрытой комнате говорит, запеканку в банке с собой забирает и уходит также быстро, как появился. Отец, в чувствах смешанных, перед младшим сыном извиняется, руку жмет и обнимает даже, а Марат еле держится, брови хмуря. Тася в комнату за ним проскальзывает, дверь прикрывает и снова к малому тянется. – Вова приходил, огурцов просил, – тихо говорит младший, к стене ближе двигаясь. Тася тут же к брату на кровать ложится, обнимает его со спины, как щеночка, голову его руками своими закрывает, прячет, в макушку бритую целует. Сердце от вида брата маленького на куски рвется, ноет. Неужели Вова, их Вова - старший брат, самый родной, настоящего мужчины образ, справедливого спасителя, струсил, убил и сбежал? И так это ощущается остро. Вова с детства учил сильной быть, голову вверх задирать, не бояться ничего и никого, а еще верить в семью и силу только там искать, а теперь? Прежний мир рухнул, покрылся лавой, как от Везувия, и уже даже остыл, камнем взявшись, а новый девчонка построить не успела. Ей думается, что классики из книжек ее не правы были: какая там любовь нераздельная? Какие муки выбора твари дрожащей? Что же они, учителя мертвые, живым не описали подробно, как в землю холодную душу нежную вжимает, в грязь втаптывает, как горло воздух жжет, как крик утробный внутри гноит, когда предает всего ОДИН, но самый близкий, незаменимый? Тася брата к себе прижимает, пытается по нитям невидимым, их двоих связывающим, боль из него на себя вытянуть, забрать, чтобы полегче было, а сама думает, что это, наверное, с ними так Бог разговаривает: «Не правы вы, Суворовы, не правы…» И так больно, жестко, совсем не по-отечески и не с любовью обещанной этот Бог их ото сна прежней жизни будит: не водой холодной обливает, а ножом ржавым режет по живому, мягкому, заразу по крови пускает, что сразу жар бить начинает. Тася бы с ним, с Богом, тоже бы поговорить хотела, если бы всего одна возможность была, она бы все отдала: и жизнь свою и душу бессмертную, все без остатка, лишь бы Марата все горести стороной обошли, лишь бы не испытывал младший всего этого. Не свезло, видно, родиться ему в это время, в этом месте, в этой семье, не свезло и все тут. И зубы в пасти волчьей в крошку сыпятся, с кровью вылетают, с корнями и нервами, оставляют без оружия главного: с судьбой больше нечем биться. Все, конечная. Обрыв. И ладно бы она одна это проходила: и время, и Вову, и Кащея, но Марат! Он же маленький у нее совсем, наивный, хоть и громкими словами ругается, кулаками размахивает, а сам нежный до чего! Любящий! Ранимый и настоящий. Ничего не осталось. Поломали все и отобрали Марата прежнего, только оболочку оставили, а внутри пустоту такую посеяли, что эхом любой звук резонирует, бьется о стенки телесного и вырваться наружу не может, глохнет и умирает в пустоте этой. Тася бы Богу все высказала, весь яд и злобу бы в лицо его старое выплюнула, что б вязко и кровь от десен искусанных бы пузырилась, со слюной смешавшись. Только не было Бога, ни в ситуации этой, ни в стране, ни в маленькой комнате, где на широкой деревянной кровати две души истерзанные лежали. И что это Таисья Кирилловна про Всевышнего вспомнила? Это от отца в ней - философ пропадает. – Он как Вову-то отмазал? – Спрашивает, глаза от стены не отводя. В комнате тихо совсем, даже голоса диктора из телевизора в зале не слышно, а вечер темный, густой, от тела сестринского тепло и на откровенность тянет. Тася усмехается, с Маратом говорить всегда легче, Марат сообразительный, понятиями этими незашоренный, да и понимает все, как взрослый, может даже больше Тасиного: – Сказал друг у него там какой-то, должен ему. Обещал затянуть дело, да не вышло. Марат понимает, что за “не вышло” - его вина. Турбо отомстить хотел, пистолет подкинул, а про отпечатки и не подумал даже. Тася себя отдала, а Марат один жестом перечеркнул все. Семья у них, видно, такая…Порода. Марат, наверное, с жизнью мысленно прощается: брата опять в бега податься вынудил, пацанов ментам сдал, а Колика, как обещали, искать никто не собирается. Младший исход четко видел - Вову в тюрьму, его самого в могилу, мать в психушку, как Андрееву, отца в наркологичку с алкоголизмом, а Тася? Аську-то их куда? К Кощею проклятому в лапы? Марат его видел недавно: ходит веселый, довольный, зубами своими мелкими светит, пацанами новыми оброс, Универсам распустил, отшил, говорят, всех, кто с Вовой был, и тут же новые морды притащил. По ним же сразу видно все: ни чести ни понятий, воры да убийцы - Кащеева стихия. С девками пьяными, и не только от алкоголя пьяными, по дворам расхаживает, в качалке засел снова. Использовал сестру его, испортил, отомстил Вове и выбросил. Нельзя к нему Тасю. Даже после того, что сделал он, нельзя - загубит. Люди в лучшую сторону никогда не меняются, а такие как эта гнида живучая, только хуже и хуже с каждым днем становятся. – Тась, – в пол-оборота поворачивается, просит: – ты уезжай куда-нибудь. В Москву уезжай, ты же умная, университет закончишь, тебя на работу возьмут хорошую, там жизнь другая, я же видел. Девушка в лоб его целует, тепло улыбается, хмыкает, а потом по голове бедовой гладит: – Школу закончишь и вместе уедем, в институт тебя устроим, будешь студент! И так она говорит это легко, словно точно знает, да только ошибается. Она же девчонка, а они все вечно так: ни намека на хорошее нет, а они в лучшее будущее верят. Тася настрой младшего хорошо чувствует, оттого в плечо легко толкает: – Эй, детеныш, – Марат усмехается, она его с детства так зовет. Он по первости оскорблялся сильно, обижался, а потом понял: старшая сестра - это как дар при рождении. Она как мать и друг лучший в одном лице. Хоть и наоборот должно быть, а она всегда его защищает: что в детстве перед отцом вставала, телом своим малого закрывая - «Нельзя на Марата кричать!» что в школе к учителям сама ходила, скандалы разводила - «как смеете на мальчишку наговаривать?!», даже Вову любимого в грудь толкала, когда он перебарщивал с воспитанием, а потом сама, дома, когда одни оставались, таких люлей выписывала, что словами, что ладонями хлесткими, и знал всегда Марат: Тася его защитит, а потом объяснит где конкретно он был не прав. Только вот сейчас как в детстве не получается, не школьная это драка, не с Вовой за приставку война, а жизнь настоящая, как она есть. И страшно Тасе, невыносимо от бессилия. Жалко. – Нормально все будет, еще к Вове в гости поедем, куда он там намылился? Марату имя брата слух режет, гнев грудь заливает в горле вязко становится. И как Тася это все говорить может? Знает же, что предал их Вова, бросил, сбежал, закатки, скот, вынести просил, а Таська его все равно любит: брат, дурак последний, а свой, по крови. Сколько в этой преданности трусости? Сколько любви настоящей? Сколько лжи и сколько тревоги? Грешным делом думается, что лучше бы Адидас в Афгане остался… «Нельзя так!»- сразу голосом сестры в голове раздается: «Брат!». Дениска этот щепетильный чуть форточку приоткрыл, воздух впустил в их дом затхлый, грамоту свою приперев, в Комсомольцы Марата устроил, а тут снова…Ордер на обыск, отцовский инфаркт, больницы, милиция, и он, брат, в банкетном зале водку пьет, отца поздравляет. Марат ему в туалете лицо бьет остервенело, жестко, всю боль и обиду в удары вкладывает, плачет, сука, как ребенок, и бьет, в голове прокручивая: «Нахера ты приехал, Вова?! Нахера?!». Здорово он придумал: наделал дел, развалил все и бежать с судьбой своей, с большой буквы «С», а вы, родные мои люди, оставайтесь, живите дальше. И правда же, не просил Вова: ни Тасю ни Марата, их решение было, чего теперь на Адидаса гнать? Тася в суматохе, представителями власти наведенной, из здания ресторана выбегает, видит бобик милицейский и замирает, взглядом с Наташей, на переднем сиденье сидящей, столкнувшись. Тася же ее не видела никогда, но узнала сразу! По глазам узнала. Блондинка взгляд вниз стыдливо отводит, и Тасе дышать сложно становится. Она понимает, чувствует, словно, то же что и Наташа чувствует, всю ее войну внутреннюю понимает. Наташа молодец, Наташа девчонка умная и майора слушает: так лучше будет. Вове срок скостят, может даже по УДО выйдет, не скрываться же всю жизнь, да и ей свою собственную зачем портить, преступника укрывая? Наташа, может и права, Наташа, может, Вову дождется, потому что полюбила, Тася ее понимает. Только вот Наташе души сестринской не понять. Из здания два сотрудника выходят, один рукой нос разбитый прикрывает, девчонка к ним бросается, спрашивает, а те зло так на нее смотрят, как на прокаженную: – Пришибли беглеца этого, зря только носилки в скорой кровью марать. Семья в неполном составе в приемном покое сидит. Врачи снуют туда-сюда, толком ничего не говорят. И выть хочется от этой беспомощности: Марат одну из медсестер в коридоре за руку хватает, останавливает, ненавидит ее и чай, который она несет - это у нее с коллегами (такими же суками бессердечными) ночная пересменка, а ему бы только таблетку какую для матери, чтоб успокоить и домой забрать. Жалко им что ли? – Не положено! – зло бросает, руки одернув и уходит. Марат женщине в след злобно взглядом стреляет: ка бы не подавилась чаем-то. Родителям документы какие-то заполнить надо, опознать для протокола, а милиция все ходит вокруг да около: – Ждите, - говорят, - здесь, позовут. И странно так, тихо, что в коридоре длинном, что в душе, словно выгорело все. Марат понимает, что это первая реакция, понимает, что только они до дома доедут, дверь квартиры закроют, обнимутся и тогда все случится: Отец, наверное, на стул в кухне грузно упадет, водку выпьет и заплачет тихо, мама в комнате скроется, он ей воды принесет стакан, на тумбу поставит и к отцу вернется, а Тася… Тася, наверное, ляжет в кровать Вовину и умрет прямо там. Тихонько так, неслышно. По коридору быстрые шаги раздаются. Марат может даже не поворачиваться, и так чувствует: Тася идет. Он ее еще в ресторане из вида потерял: Он за Вовой следом выскочил, почти на минуту опоздал, крикнуть вслед хотел, чтобы осторожнее был, на Ильдара сзади хотел кинуться. Хотел, но не успел! Выстрел. Тишина И вот он один в машине скорой едет. Физически, конечно, еще с капитаном потерянным, брата руку остывающую держит и в лицо смотрит, чтоб осознать и запомнить лучше. Все, конец. – А вы чего тут-то сидите? – С откровенным непониманием на родственников смотрит, – Там же Вова! – Ураганом мимо проносится, уверенно дверь в палату приемную открывает, мама только “ Тасенька!” сказать успевает, как Тасю сразу двое врачей из комнаты выталкивают. – Нельзя! – Кто сказал? Там брат мой, не видите? Нам домой надо! Мужчины в форме ее от двери отталкивают, а та прет как танк, ей к БРАТУ надо: – Вов… Вова! – Через спину мужчин на тело кричит, – Володя, ну ты чего разлегся-то? – Так говорит возмущенно, что у Марата сердце сводит. Марат же сам Вову видел, уже понял, что нет у них брата больше, а у старшей шок: и не подумает принять. Она же у них ранимая, нежная, но в стрессе орет как дикая, угрозами сыпет, прямо как мать. Спорит, вон, с врачами, отталкивает их и на Вову кричит: «вставай, хватит, пошли домой». Тася ни ментам, ни лицам родственников, ни врачам не верит. Даже Вове, которого только краем глаза на белом столе увидеть успела, не верит. Он актером всегда плохим был! Марату за сестру даже немного стыдно: за руки ее хватает и врачам сам ее от двери оттащить помогает, к матери усаживает и даже ловит себя на мысли, что Тася, наверное, просто с ума сошла. Мать ее приобнять пытается, отец рядом садится, глаза закрывая. – Ну слава богу! – Вдруг объявляет сестра, снова поднявшись со скамейки. Марат головой медленно крутит и видит, как Тася уже обнимает пришедшего Кощея. Только его не хватало: у Марата аж зубы сводит. Он откуда уже прознал? – Костя, хоть ты им скажи! Я говорю, говорю: как об стенку горох, – Тася суетливо Кащея в бред свой посвящает и смотрит на него, словно он один ее понять может, за руку к палате тянет: – А Володя там, представляешь, разлегся и домой не хочет! – Кос девушку, Вовиному упрямству смеющуюся, за протянутую руку тянет обратно, снова к себе разворачивает, чуть наклоняется, лицо ее ладонями холодными обхватывает: – Тась, – Спокойно так смотрит на нее, серьезно. Он парней своих не в первый раз хоронит, даже, наверное, привык. И картина ничем не отличается: приемный покой тот же, Кащей даже знает по какому коридору в морг тело повезут, и родители с пустыми глазами привычные, и даже истерика женская понята и видима уже с добрый десяток раз, только сердце от жалости воет по-настоящему, потому что не незнакомая девчонка в бреду по коридору носится, а своя - Тасенька. И за руки его держит, доверчиво так, как родного, как спасение долгожданное. Ехала же сюда, в больницу, и ждала, искренне, как дети на Новый год Деда Мороза ждут, ждала, что Кос приедет. Фантазирует, наверное, что Кос сейчас, совсем как волшебник, в ладоши хлопнет и раз! дурной сон закончился. Тася его нервно по плечу гладит, капли талого снега пальцами собирая, но совсем не слушает, смотрит с улыбкой нежной и глазами дрожащими: – Ну увалень же! – Хохочет, снова к палате лицо отворачивает и Марат видит как брови ее к переносице сходятся, как губы дрожащие поджимаются, как из глаз, еще надеждой переполненных, слезы текут, а она все продолжает голосом дрожащим: – Надо его домой забрать, и так уже целый день тут! Домой же… От диссонанса этого Марату самому глаза от слез режет, сестру жалко, хочется обнять и успокоить, но Кащей с ней, кажется, лучше справляется: только старший появился, как Тася выдохнула, мигом психика женская защиты вынужденные сняла: и осознание появилось, и слезы потекли, а инерция все равно не позволяет остановиться: – Сейчас только надо же вещи, да, я сейчас за курточкой схожу его, она же… в гардеробе же, – лицо от слез морщит, мелкие шаги в сторону по коридору делает, но доверчиво к груди Кащеевой прижимается, прячется, скулит: – Не будет же он один тут ночевать. – Плечи мужчины пальцами тонкими сжимает, как утопающий круг, лбом в грудь его упирается, причитает сквозь слезы, что Вову забрать домой надо, а Кащей ее по волосам гладит, жалеет, мурлычет на ухо и, кажется, уже почти в какой-то уютный транс своим голосом хриплым вводит, когда в коридоре Наташа появляется: – В…Вова как? – Тихо спрашивает блондинка, смотря на родителей. – Ты… – Тася девушке удивляется: пришла… Сама пришла, сюда, в больницу, своими ногами пришла и спрашивает «как?»! Имя его произносит, губами, которыми сдавала милиции, да разве можно так?! Тася резко в ее сторону дергается, благо, что Кощей покрепче девчонку схватить успевает: – Сука ты драная! – Марат тут же к сестре с Кащеем подлетает, Тасины руки схватить пытается, а та на Наташу смотрит как зверь дикий, вырывается: – Это же ты все! Из-за тебя, паскуды! Суворова перед собой ни Кощея ни Марата не замечает, зрение туннелем только на запуганной блондинке сходится: – Я тебя сама удушу, тварь! – Откуда в ней столько силы Кащей позже подумает, он уже ногами в пол врасти пытается, а Таська все равно тараном его двигает, руки к Наташе тянет, еще чуть чуть и схватит же, челюсти сомкнет на глотке и не отпустит, пока дергаться не перестанет: – Из-за тебя, сука! – Наташа сбегает в ту же секунду, и правильно делает, а Тася кащеевы руки от себя отодрать пытается, плачет, думает, наверное, что если до блондинки доберется: сторгуется, со смертью-то, брата жизнь на Наташину выменяет: – Сука! Сука! Сука! СУКА! Слезами захлебывается, воет волком раненым, Кощея в объятьях сжимает, вслед Наташе смотрит, глаза щуря. Ненавидит блондинку, искренне ненавидит, винит во всем, а все равно понимает, схожая у них боль сейчас, что не говори, а трагедия на всех общая. Пусть лучше плачет, пусть ругается, пусть Кощея руками тонкими сдавливает, пусть отпускает себя, потому что с ним в безопасности. Мама к ребенку подходит, по спине гладит, чтобы внимание на себя обратить, но дочь в мужчину незнакомого вжимается, ему в шею ревет, руками цепляется намертво, а он ее за ребра обнимает, гладит по спине ладонью широкой, котом ласковым щекой к голове ее жмется, шепчет что-то и матери ее в ответ лишь кивает, успокаивающе «хорошо все». – Маратик, это кто? – Женщина тихо говорить старается, но с испугу плохо себя контролирует. Марат лицо кривит: Кащея только тут не хватало! Думает, как бы помягче черта этого сказочного обозвать, а тот сам в ответ шепчет, продолжая сестру его прижимать и успокаивать: – Жених.