Глава 17

      — Ты становишься мягким.       — Нет.       — Ты забываешься. Собственное отражение с затуманенными от ярости глазами смотрит с презрением, практически выплевывает все слова. У отражения проблемы с легкими и бледная болезненная кожа — даже тату не такие яркие — оно облачено в черные лохмотья и берцы. У отражения его голос и глаза, но другой исход, другая жизнь.

Это все из-за нее

Она загнала его в могилу

И сделает еще раз

Мужчина устало потирает веки, вся жизнь для него — сплошная досада. Даже успешно провернутое дело не доставляет радости, отнюдь, он чувствует, будто бы прилетел сюда напрасно. Увесистый чемоданчик на соседнем сидении говорит об обратном. Дела ждали успех, а его основной заботой вновь станет работа. Что же, черт возьми не так? Хатаке суматошно разглядывает экран телефона, никаких сообщений, да и сеть уже пропала. В самом деле, с чего бы ей писать? Их отношения не были таковыми, чтобы девушка обменивалась с ним бесконечными письмами и звонками. Но какой у нее выбор, спрашивает он у себя же — Харуно чуть ли не буквально прикована к нему, объекту своей нескончаемой ненависти. Как сладко. Но за последние двое суток девушка не проявляла подозрительной деятельности — пара звонков родителям и небольшая активность в интернете. На нее не похоже, думает он, и разглядывает красивую украшенную коробочку с биркой магазина.

***

Сакура с хирургической осторожностью проводит кисточкой по голове, пока едкий запах въедается не только в нос, но и уже в глаза, отчего те начинают слезиться. Покрасить волосы — меньшее, что она могла бы сделать, чтобы отвлечь свой разум и хоть как-то развлечь себя. Она долго думала над тем, чтобы не делать этого — какой смысл в «спасительной» краске, если ее уже нашли? Она и сама не понимала, просто привыкла к розовому отражению в зеркале, позади которого вот уже который год проглядываются устрашающие глаза. Страшно ли ей сейчас? Только отчасти. В основном же ей только хочется проткнуть эти самые глаза чем-нибудь острым. Эти пару дней могли бы показаться просто несказанным умиротворением или чудесными выходными, живи она своей обычной жизнью. Но, вот незадача, напоминает себе Харуно — она в плену параноидального маньяка, и мирное нахождение в большом пустом доме — отнюдь не ее личные выходные. От скуки хотелось выть, да так, чтобы даже Ямато заныл от безнадежности, чтобы эти несчастные вопли понеслись до ушей Хатаке и разорвали ему перепонку. Седовласый дьявол должен был прилететь сегодня, или, в лучшем случае, завтра — опять душное ожидание неизвестности. Он сам — ходячая неизвестность с примесью пороха и крови. А Сакура не может больше душить себя ужасным чувством грядущего. Ей, по крайней мере для осуществления ее замыслов, следовало выглядеть перед Какаши чуть более презентабельно. Каким-то образом ей просто необходимо заполучить мнимое доверие мужчины, чтобы тот больше раскрывал секреты своих компаний. Харуно старается не думать о другом, об окровавленном призраке Сукеа, что был схож с Какаши. Измученный разум отдаленным шепотом просит доказательств, точно вся эта сказка с близнецами, не более, чем выдумка. Но как тогда он пробыл с Германии так долго? Нежирный слой краски водопадом стекает в слив, оставляя на черной мраморной кабинке розовый след, еще на оттенок темнее, и похоже на место преступления — невзначай думает Сакура. Отчего-то теперь все ее мысли носили негативный настрой, а о смерти она стала думать куда чаще. Девушка обматывает волосы белоснежным полотенцем — знает, что останется след краски. Хотелось свершать мелкие незначительные пакости, чтобы подобные мелочи раздражали перфекционизм ее надзирателя. Из душа она выходит в прямом смысле с легким паром, в комнате просто не разглядеть ничего дальше собственного носа. Щеки девушки были почти алыми, подстать ее пальцам — неужели вода была настолько горячей? Харуно вдруг замечает, что, по крайней мере боль от кипятка не так заметна — в скором она и вовсе боится лишиться болевого порога. Девушка поудобнее устраивается на диване и бросает скучающий взгляд на книжку в руках, что успела прихватить с собой из квартиры. Вдруг слышится щелчок двери. А Сакура затылком чувствует прожигающий загадочный взгляд пугала.       — Тадайма, — звучит он немного вопросительно, точно спрашивает, правильно ли все делает. Харуно даже не оборачивается. Ее молчаливые вздохи он воспринимает за приветствие, говорит Ямато удалиться прочь, а сам медленно приближается к дивану. Зеленые глаза стараются избегать его, даже начитаю считать мелькающие пылинки, что угодно — лишь бы не встретиться с его взглядом. Она знает, чего он хочет.       — Скучала? — самодовольно интересуется он.       — Невероятно, — саркастично выплевывает она, подняв брови. Хатаке украдкой осматривает дом, ничего подозрительного, или хотя бы подходящего на признаки сомнительной активности нет. Неужели она перестала рыться в его вещах?       — Хм, фильм? — смотрит он на телевизор на стене. Звучит он чересчур довольно и весело. Напрягает.       — Я по-твоему должна была сидеть в тишине на стуле смирно все это время?       — Справедливо. Какаши аккуратно укладывает непонятно откуда взявшуюся коробку на подушку дивана, тем самым привлекая внимание девушки.       — Что это? — все же интересуется она.       — Ты ведь хотела выйти, — в скучающей фальшивой полуулыбке отвечает он, — Скоро Сюбун-но-хи. А это — подарок.       — Я должна благодарить? Сакура в секунду осознает, что сказала, и инстинктивно начинает пятиться назад. Но ни сзади, ни где-либо еще — выхода нет. Хатаке нависает над ней как шторм, а его голодные глаза пожирают изнутри, разрывая все в потроха. Он не прикасался к ней две ночи, а это уже непозволительная роскошь, понимает она. Мужские руки загораживают путь, становясь непреодолимыми заборами с обеих сторон, глазами Сакура невольно цепляется за его лицо, все такое же напыщенно спокойное и миролюбивое. Как всегда скучает, вот только глаза его никогда не врут — в них ураган, о котором говорят его движения. Харуно хочется прикрыть глаза и забыться, когда его губы соприкасаются с ее, чуть горячими и распаренными. Мужчина практически висит над ней, не касаясь, а такое чувство, будто взвалился всем весом на нее. Сакуре сложно дышать, именно от этого она и прерывисто вздыхает, только сильнее побуждая Хатаке действовать. Под домашней кофтой пульсируют синяки, они то и твердят Сакуре остановиться. Но она не в силах.

***

      — Ты сегодня очень странная, — произносит он с какой-то полуулыбкой, чуть тихо, спокойно, — Передумала меня убивать?       — С чего бы, — в такт ему отвечает она — также спокойно, но с отлично скрываемой болью, что несет все ее тело, — Просто не сегодня.       — Как благородно с твоей стороны, Сакура-чан, я почти растаял. Он лежал оперевшись об спинку кровати, практически расслабленно и умиротворено. Харуно только сейчас заметила, как мужчина всегда держит ее с правой стороны — чтобы она всегда была под пристальным взором. Вот она, его ахиллесова пята, слепое пятно. Слабость, которую он никогда не признает вслух, а потому лучше будет держать все под контролем с правой стороны. Сакура вдумалась, свою левую — слепую — зону он доверяет только Ямато, а девушку старается держать ближе. Не доверяет, опасается. Харуно с одержимостью рассматривает его, прожигает зеленым пламенем — ему следовало бы сосредоточиться на том, чтобы она не выколола второй глаз. Руки тяжелеют, будто наливаются свинцом, а не кровью. Девушка почему-то хочет потянуться к прикроватной тумбе, где все также верно покоился пистолет. Чем она думает, и чем руководствуется — сама не понимает. Закончу здесь и сейчас Тяжелое дыхание мужчины воздвигнет высокую непреодолимую стену между ней, и необдуманным поступком. Это то и будит в ней разум. Задумайся, Сакура, ведь сейчас относительно тихо. Никаких бурь и штормов, которые загоняют ее в угол, никакой грозы, что сверкает ужасным треском в сознании. Все… спокойно. Харуно непереставая твердит себе — не ведись на эту иллюзию мира. Идиллия нарушается ей же.       — Что ты сделал с тем ученым? — вдруг интересуется она. У Хатаке уходит несколько секунд, прежде чем понять, о ком говорит девушка.       — Он послужит во благо проекта, — непринужденно отвечает мужчина. Сакура опрокидывается на подушки, плюхается с тихим звуком, разбрасывая свои розовые локоны по простыне. Какаши старательно не смотрел в ее сторону.       — Сколько жизней вы погубили? — словно бы про себя спрашивает она. И даже сам Хатаке понимает, вопрос адресован кому-то свыше. Он часто замечал это за девушкой — она в эти моменты невольно, а может и просто автоматически, хваталась за крестик на тонкой шее.       — Разве есть разница? Одна или сто жизней.       — Я погубила одну, и теперь сполна расплачиваюсь за это, — в потолок говорит она, настолько спокойно, что Хатаке даже не по себе, — А что же в таком случае будет с тобой…       — Ты накажешь меня?       — Хотела бы, — без интереса отвечает она, — Никто не знает, что будет завтра.       — Завтра — у меня выходной.       — Моему счастью просто нет предела. Следующий день Хатаке, как и обещал, остался дома, если эту пустую безжизненную крепость таковой можно было назвать. Мужчина отчего-то держался на расстоянии, либо же просто был не в настроении. Сакура почти с ним не разговаривала — а о чем говорить? Неряшливо заправленные в пучок волосы развивались на ветру, приятно щекоча холодную кожу. Сентябрь одаривал неожиданными морозами, либо же Харуно стала мерзлячкой на фоне бесконечного стресса. Почему-то томить свое существование в одном помещении с Какаши хотелось все больше. Так ей казалось, что она приблизится к своей победе куда быстрее, нежели в одиночку в мрачном доме. Мужчина удобно расположился на мягком кресле на лоджии, пока Сакура коротала день разглядывая унылые сады.       — Определено не хватает красок и цветения, — както невзначай бубнила она, рассматривая горизонт.       — Значит займись этим, — сухо перерубил ее слова он, тяжело сгорбившись над планшетом.       — Я тебе не служанка, — скрестила руки на груди она.       — А кто? Хатаке звучал безынтересно, даже не отвлекаясь от своего планшета. И даже так оставлял Сакуру в поле зрения правой стороны. Лицо сосредоточенное, челюсть сжата. Пальцы пробегали по клавишам с той маниакальной точностью, которую она уже научилась узнавать — значит, очередной дедлайн, очередная формула не сходится. Значит, он снова будет раздражён.       — Пленница. Сакура ковыряет ногтями потрескавшуюся кору дерева — за туями почти никто не ухаживал, она подозревала, что иногда Ямато заботил вид опустевшего сада. Скучающий образ пленницы быстро вяжется в голове — да хотя ему и не до этого особо. Харуно невинно разглядывает несчастную тую, точно ничего более в этой жизни ее не интересует. На деле же — в голове, как на операционном столе, она по кусочкам разбирала все, что уже имела. Сакура как мантру каждую ночь и утро повторяла про себя формулы и отчеты, которые ей удосужились показать. Она должна цепляться за все существующие детали, коих было много. Какаши не мог скрывать всего. Внутри корпорации должны ходить свои слухи. Сомнительные препараты, люди, «пропавшие» после увольнения — все это было слишком очевидно. Но и к несчастью несущественно. Доказательства? Их не было. Его личный телефон заблокирован. Даже почта закрыта.       — Подойди. Заговорил он отчего-то внезапно, раздраженно, но почти без ярости.       — Взгляни сюда, — тон — будто между прочим, но она уже знала: если говорит он «спокойно», значит, внутри все на грани срыва. Сакура замечает за собой неприсущую ей покорность — подходит как верная собачонка. Мужчина протягивает планшет. На экране — графики, молекулярные цепочки, термины, которых в мединституте учили бояться: вмешательство в геном, подавление иммунного ответа, нейроуправление. Он смотрел на неё внимательно, почти с надеждой. А она смотрела на формулы и старалась действительно увидеть эти самые формулы, а не его гнилой труп под мостом: Может, смогу понять, чем он на самом деле занимается. Может, найду брешь в его броне. Зеленые глаза бегло оглядывают страницы формул. На дисплее — кошмар любого этичного врача. Цепочки ДНК, иммунные подавители, схемы, в которых клетки были просто объектами: «Изменить», «Погасить», «Переобучить». Что ты здесь прячешь, ублюдок? — хотелось сказать ей. Но она лишь ухмыльнулась. Легко. Почти по-доброму.       — Что именно не сходится? Он устало вздохнул, приглашая ее сесть рядом. Если же обычно он сам старался соблюдать какую-то дистанцию, пока был занят своими делами, то сейчас он находился слишком близко. Запах кофе, свежего одеколона и… металла. Так пахнет контроль. Его палец указал на нижний блок схемы.       — Нестабильность на этапе экспрессии. У меня есть рабочая модель, но она дает непредсказуемые реакции. И никто не может точно объяснить почему. — Его голос вдруг стал тише, почти виноватым. — А я не настолько хорош в медицине, чтобы понять, как стабилизировать процесс. Так вот в чём дело. Не всемогущий. Не бог. Просто умный псих, который слишком много хочет и слишком мало умеет. Харуно кивнула. Сделала вид, что вчитываюсь. Хотя мозг уже метался: Сделай ошибку нарочно? Притворись, что помогаешь? Узнай больше? Он смотрел на нее едва ли голодно, как будто впервые доверял. Как будто хотел, чтобы она была не просто заложницей, а соратницей.       — Хочешь, чтобы я перепроверила всю формулу? Или только вот эту часть?       — Всю. Если не возражаешь.       — Конечно, не возражаю, — произнесла я с той же ровной интонацией, какой он обычно говорит: «Ты никуда не уйдешь». Она опустит голову, углубится в формулы. Он перепроверит их снова, будто что-то смыслит, и уйдет, уверенный, что девушка ему помогает. А потом… я найду то, что уничтожит его изнутри.

***

Он действительно не уходил. Они даже ели вместе. Сакура снова чувствовала, будто не сидит с ним не в клетке, а так… словно это все могло бы быть настоящим. Если бы все не было ложью. Такая обманчивая обыденность, почти как у них с Саске когда-то. Взгляд у Какаши обычно пожирающий, а сейчас, когда кружка кофе закрывала половину его лица, он… какой-то домашний, без паранойи, без ярости. Харуно не верилось, что в этом дьяволе может быть что-то настолько обыкновенное, даже банальный взгляд. Мужчина как-то неожиданно и тихо ставит рядом с Сакурой вторую кружку кофе — с сахаром и без пенки, как она любила.       — Спасибо, — сказала она тихо. Только не могла понять — за что именно. За кофе? За то, что не закрыл в комнате? За то, что сегодня она дышит свежим воздухом, а не вентиляцией? Такая непривычная атмосфера — без кровавой вражды и угроз — убивала. Душила с каждой секундой, и уже не от какого-то ожидания страшной бури. Сакура просто напросто боялась ослабить свою бдительность в этой псевдо домашней обстановке, где слабо чувствуешь себя пленником, который намеревается покончить со всем этим. А потом — звонок. Хатаке долго слушал, не перебивал. Лицо снова стало каменным. Он подошел к девушке, и она уже знала, что он скажет.       — Я отъеду на пару часов. Ямато будет с тобой. Сакура только кивнула. Как только за ним закрылась дверь, воздух в доме стал плотнее. Не потому что стало тише — охранник, как всегда, остался на посту и не издавал ни звука. А потому что с его уходом исчез и тот странный нерв, держащий все в напряжении. Без него дом казался… мертвым. Она осталась в библиотеке, с чашкой уже остывшего кофе и листами формул, которые недавно читала. Сидела в кресле у окна, наблюдая за пустым внутренним двором, где несколько часов назад чувствовала иллюзию нормальности. Иллюзия ушла вместе с ним. В гостиной, Ямато — высокий, молчаливый, со стеклянным взглядом — просматривал что-то в планшете. Он был привычным элементом фона. Не разговаривал, не вмешивался, не смотрел лишний раз. Но всегда был. Всегда рядом.

***

Он шёл по коридору своего исследовательского центра — темного, прохладного, стерильного. За бронированными дверями проходил эксперимент, который не должен был выйти из-под контроля. Но он вышел. Женщина из группы контроля перестала отвечать. Один из тест-субъектов внезапно развил резистентность к биотовару, а затем — поведенческую нестабильность. Наркотик, предназначенный для отключения воли, начал работать наоборот: усилил агрессию. Пациент вел себя, как зверь. Проблема была не в провале. Проблема — в повторяемости. Это уже третий случай за неделю. Здесь крыса И кто-то сливал данные. Кто-то из «своих».

Они следят

Хатаке вошел в контрольный центр и захлопнул за собой дверь.       — Никто не уходит. И никто не удаляет ни одной строки кода, пока я сам не проверю каждый файл. Голос был холодный, будто отстраненный. Но внутри него бушевал страх, превращенный в ярость: не страх разоблачения — страх потери власти. Он ненавидел хаос. Ненавидел, когда что-то шло не по плану. Даже эмоции — те, что он не называл вслух, те, что вызывала Сакура — он держал в клетке. Под замком. Под камерами.