Глава 18

Он шагал по холодному, гулкому коридору, за стеклянными стенами которого мерцали лампы, играя бликами на белоснежных лабораторных халатах. Его шаги отдавались эхом, как будто здание дышало вместе с ним — тяжело, нервно, сдерживая панику под маской контроля. Внутри кипела тревога. Что-то пошло не так. Формула «S-13» засветилась на внутреннем сервере посреди ночи. Кто-то получил к ней доступ. Без разрешения. Без протокола. Без его ведома. Он не верил в совпадения. Уже не верил никому. Далеко не всему коллективу было известно о его поездке в Китай. А крыса ожидала, что поездка задержится — с чего бы?       — Кто был в лаборатории в три сорок семь? — его голос прорезал тишину, когда он вошел в главный исследовательский блок. Сотрудники застыли. Кто-то опустил глаза, кто-то сделал вид, что не слышит. Только один — молодой аналитик с дрожащими пальцами — робко поднял руку.       — Я… только проверял биохимические показатели. Стабильность формулы. Это должно было быть в рамках отчета, — проговорил он с трудом, сглатывая. Он подошел ближе. Прищуренные глаза, напряженные скулы, на лице — спокойствие, но внутри все горело.       — Проверял? — тихо переспросил он. — Или копировал? Молчание.       — Думаешь, я не вижу? Думаешь, раз Ёши исчез, то вы все можете расслабиться? — в голосе сквозила ядовитая усмешка. — Он тоже «просто проверял». А потом построил свою лабораторию в подвале. Теперь он — часть объекта «С-316». Прочная скорлупа Хатаке из спокойствия и выдержки начинала трещать, громко — это слышали все. Что с ним? Сотрудники знали. Все. Но никто не говорил об этом вслух. Как будто, если не назвать, этого и не было. Но запах страха в лаборатории был ощутим — он висел в воздухе, как формалин. Хатаке прошелся вдоль рабочих столов, пальцы едва касались поверхностей. Они все знают       — Вы все участвуете в создании новой эры. Восстановление сознания. Замена тела. Биопротезирование нервных систем. Но стоит только кому-то начать думать, что он здесь гений — и начинается воровство. Скрытые сессии. Копии. Связи с прессой. Он остановился у двери в подсобку, затем обернулся.

Крыса где-то рядом

      — С этого дня никто не уходит до завершения полной сверки логов. Все внутренние переписки, все подключения, даже к принтеру. Любая аномалия — и я начну с допроса. И не дай бог мне снова найти следы ночного доступа к «S-13». Прикончи их

***

Ключ повернулся в замке мягко, почти бесшумно. Он всегда старался не шуметь, когда возвращался поздно. Как будто боялся разбудить что-то внутри неё, что может снова убежать. Как тогда. Шесть лет назад. Темно. В доме — только тусклый свет от лампы в коридоре. Тишина глушит мысли, но он их всё равно слышит. Особенно его голос. Того, кого больше нет. Или того, кто все еще рядом? Он уже не уверен. Сняв пальто, он машинально поправил линзу на слепом глазу. Тот, казалось бы, гудел. В ванной посмотрел на себя в зеркало. Крем слегка размазался — шрам проступил через слой тона. Какаши провел пальцем, выравнивая, и прошептал:       — Он бы не простил тебе слабости, знаешь? — голос почти чужой, ниже обычного. — Ты ее впустил в формулы. Она видит больше, чем надо. Смех в голове был тихим, знакомым. Слишком знакомым. Он зашел в спальню. Она спала, свернувшись на краю кровати, будто не хотела занимать много места в доме, в мире, в его жизни. Под щекой — рукописные листы. Что-то опять писала. Рядом — его формулы, аккуратно переписанные в другой блокнот. Не его. Ее. Маленький, темный, с изогнутыми уголками страниц. Он медленно потянулся к нему, тихо перелистывал страницу за страницей. Улыбка сама расползлась по лицу, очерчивая едва заметную линию морщин возле рта — она никогда не перестанет биться. Хатаке молча рассматривает ее лицо, опускается ближе, точно ему не достаточно того, что он видит. Есть что-то еще. Розовые пряди небрежно ниспадали на лицо, прикрывали веки и тонкий нос. Мужчина одним легким движением заправляет волосы за уши и не смеет задержаться ни секунды в ее розовом шелковом плену. Он мягко поворачивает голову, в глаз вдруг бросается баночка таблеток, название которых в полумраке ему не прочесть. В руке она чуть шуршит, чувствуется увесистой — купила недавно? Мелатонин. Какаши долго разглядывает упаковку, пуская мысли вразнос.

***

За окном проливные дожди, пляшущие в подкорках сознания — это реальность, или весь мир для нее плачет? Этот сентябрь — самый облачный в ее жизни. И вот среди облаков посверкивает молния. Седые пряди бликами врываются в ее неокрепшее после долгого сна зрение. Хатаке шагает почти безумно, по-хозяйски, взглядом сканируя всю спальню, будто бывает тут впервые. Сакура притворно закатывает глаза — на самом же деле ее настроение было более чем приподнятое. Она заранее спрятала блокнот с заметками куда подальше, понадеявшись, что в собственной спальне Какаши не додумался понатыкать камер. Те несчастные страницы с формулами — ее первая ценная зацепка за последние месяцы.       — Только вернулся? — спрашивает она как-то невзначай, когда мужчина устало присаживается на край постели.       — Скучала? — безжизненно произносит он, звуча настолько отчаянно, что у Харуно даже меняется лицо.       — Ты слишком часто задаешь этот вопрос, надеешься получить другой ответ?       — Может быть. Сакура инстинктивно отодвигается подальше, точно исходящая от него аура говорила за себя. Отчего-то вдруг ей становится не по себе, ведь такое его поведение обычно имело два исхода. И она молилась, чтобы сейчас произошло не то, о чем она думает.       — Подойди. Голос его бесцветный, такой же серый и унылый, в тон его непослушным волосам. Сердце у Сакуры тарабанит тревогу, но как-то тихо, либо же она уже оглохла от этих бесконечных криков души. Мужчина непривычно нежно выхватывает розовые прядки и наматывает те на свои пальцы — Харуно старается не дышать лишний раз. Какаши одним движением усаживает ее к себе на колени и смотрит мимо, куда-то в пустоту. Сакура не может сдержать колкости, но он останавливает ее.       — Ничего не говори, — почти шепотом выдает он, и врывается в нежные чуть сухие девичьи губы. Сакуре хочется задыхаться от нехватки воздуха рядом с ним. Какаши — это страшный огненный ураган, холодный и бесчувственный снаружи. Каждое его движение — жуткая ноющая боль, отчего-то отсутствовавшая сейчас. Поцелуи выходят смазанными, но не менее чувственными, в его неживом сердце кажется что-то бьется. Хатаке наращивает темп, но ощущается как осенний дождь — такой же завораживающе опечаленный. Его руки настойчивы, но в них присутствует сожаление, Сакура чувствует это на своей коже, когда пальцы проскальзывают сквозь тонкий домашний лиф и касаются ее груди. Харуно поддается вперед — больше послушно, нежели страстно, и утопает в неожиданно нежных касаниях. Мужчина слегка царапает бледную кожу, чтобы сильно не забывалась, а затем языком очерчивает путь до ключиц. Девушка недолго мнется, а затем подхватывает его ритм, хватается за его спину с бешеной силой, пытается растерзать — ничего не выходит, он только сильнее вдыхает ее запах. Она уже проехалась его домом, его шампунями и маслами. Если же раньше его эмоции невозможно было понять, то сейчас Какаши для нее — почти открытая книга. Его что-то беспокоило, и в этой странной страсти он находил утешение, или, по крайней мере, пытался найти. Кофточка Сакуры беспощадно летит вниз на пол, где позже были разбросаны и другие вещи. На прелюдия уходит непозволительно много времени, больше, чем он раньше себе позволял, отчего девушка непривычно выгибается под ним. Впервые за их знакомство он входит без резких движений и боли — тело Харуно, привыкшее к истязаниям, не может молчать. Из припухших губ срывается тихий стон, провоцирующий Какаши двигаться быстрее. Толчки, не такие внезапные, получаются сдавленно насыщенными, ей даже… не плохо.

***

Конец сентября, также как и его начало, сопровождается унылыми дождями. Сакура уже и забыла, как выглядит солнце. Ей кажется, что во всем Токио прекрасная погода, и лишь пресловутый треклятый дом Хатаке будто бы под куполом бесконечных облаков. Этот месяц протекал… без последствий, правда Какаши больше не обращался к ней с просьбами высчитать какие либо формулы. неужели наладил бизнес? Она снова на несколько шагов позади? На часах половина четвертого, за окном подозрительно начинает темнеть. Харуно предполагает, это все из-за туч, повисших в небе.       — Это тебе, — Хатаке врывается в ее тишину с треском — когда успел вернуться? мужчина несколько небрежно положил на полку странную коробочку. Лаковую, с тиснением золотых журавлей на крышке. Она не открыла сразу. Он наблюдал. Когда наконец подняла крышку, то задержала дыхание. Колье — изумрудный водопад, струящийся серебром.       — Зачем? — только и смогла вымолвить она. Он откинулся на спинку кресла, улыбаясь:       — Осеннее равноденствие. Время баланса между светом и тьмой. Идеальный день для того, чтобы… — он сделал паузу, —…выйти в люди. Вместе. Она поняла. Это не подарок. Это знак. Метка. Он хочет, чтобы её видели рядом с ним. Как часть его жизни. Или его коллекции.       — Примерь. Там будут люди, на которых держится вся фармацевтика региона. Если ты хочешь свободы — тебе придется научиться играть на их уровне. Это был не выбор. Это был приказ, замаскированный под возможность. Позже, помогая ей застегнуть колье, он задержал руки на ее талии чуть дольше, чем нужно. Шепнул на ухо: — Ты будешь самой красивой. Ни один из них не поймет, что ты не с ними. А мне это важно. Очень. Она не ответила.

***

Платье оказалось удивительно красивым: глубокий зеленый шелк, легкая вышивка кленовых листьев, словно плывущих по ветру. Оно пахло дорого и чуждо. Как клетка из золота. Китайская работа. Изящная, слишком тонкая для повседневности. Почти как наряд жрицы. А на шее, точно дорогие кандалы, тянущие вниз в пропасть — сверкающие изумруды. Сентябрьский вечер был на удивление теплым, но уже дышал поздней осенью. В садах близ храма Ясукуни, где проходил закрытый прием для высокопоставленных гостей, струилась живая музыка: сямисэн, флейты, колокольчики. Повсюду — светящиеся фонари и алтарные подношения предкам. Освещенные лица, формальные улыбки, мягкий звон посуды. Гости были в традиционных хакама и дорогих костюмах. Женщины — в кимоно с утонченной вышивкой, мужчины — сдержанно-блестящие, как банковские счета. Он держал ее за руку, с правой стороны. Крепко. Как будто боялся, что она растворится среди этих лиц. Они проходили вдоль дорожек с ритуальными свечами. К ним подходили другие гости — мужчины в дорогих костюмах, женщины в кимоно и платьях от местных дизайнеров. Все сдержанно кланялись ему. Ее рассматривали с интересом. У Сакуры на сердце колющее дежавю, вот только теперь на ней платье строгой традиционной длины, а Хатаке не преподносит ее в качестве платы за бизнес.       — Ваша спутница очаровательна, Хатаке-сама, — сказал кто-то, — Новая помощница? Он мягко усмехнулся:       — Скорее, муза. Необыкновенно проницательная. Она чуть вздрогнула от этого слова. В нем звучало нечто… собственническое. Он не сказал «женщина», не сказал «коллега». Муза. Как будто она его вдохновение. Или инструмент. Окружающая их среда — точно рассадник гиен или гадюк, Сакура уверена в этом. И пока она оставалась безымянной музой в хищных глазах присутствующих, Какаши уже выглядывал нужных людей. За праздничным столом ей подали чай в изящной фарфоровой чашке. Она чувствовала себя куклой в витрине. А он — спокойный, расслабленный, по-своему обаятельный. Шептал ей тихо на ухо, иногда клал ладонь на ее колено. Окружающим казалось, что между ними — интимность. Но на самом деле это был контроль. Всепоглощающий, обескураживающий. Зачем она здесь? В какой-то момент он наклонился ближе, отчего по белоснежной коже Харуно прошлись мурашки, и, не отрывая взгляда от ее лица, сказал:       — Видишь этого? — он чуть кивнул в сторону мужчины лет пятидесяти с сединой на висках, — Он поставляет нам биоматериалы из Осаки. А его жена — аналитик в том отделе, где ты теперь так ловко разбираешься. Улыбнись ей. Она послушалась. Механически. Он удовлетворенно выдохнул. — Знаешь, ты хорошо вписываешься. Иногда я думаю, что все это… уже настоящая жизнь. На лице Сакуры застывает тихий ужас, а зрачки предательски сужаются, перескакивая с одной точки на другую. Что, если ему понравится эта игра в нормальность? Что она тогда будет делать, если ему это не надоест? Секунды превратились в отчаянное выживание, а окружающий мир — парадокс. Что-то зудело в области шеи, кажется, это колье, но Харуно не уверена. Ей чудом удается отвлечься от настигшей ее паники, девушка вспоминает, что все это — игры разума, затеянные им. Сакура мысленно выдыхает, представляя, как она сокрушает его империи — кажется отпустило. Она быстро приходит в себя, все еще под его тяжелой свинцовой рукой. Так и для чего эта встреча? Чисто формальное светское мероприятие? Какаши подле нее пропасся чаем, с едва уловимой ноткой привычного бриза и опасности. Что-то в этом аромате ее успокаивало, давало иллюзию контроля происходящего. Пускай так. Пускай и под пристальными взорами гостей. Позже он отвел ее в тихую часть сада. Там, среди камней и водоемов, стояла беседка. Подальше от глаз. Он сел рядом. В руке — чашка саке, как всегда нетронутая. Он тоже отыгрывал здесь свою роль.       — Скажи честно. Ты бы сбежала сегодня, если бы смогла? — говорил он расслабленно, куда-то в небо, даже с ноткой улыбки. Она посмотрела в темноту. Не глядя ему в лицо.       — Я бы сбежала в тот самый день, когда ты впервые раскрыл свою подлую личину. Он рассмеялся. Тихо, нежно. Как будто это был лучший ответ.       — Вот за это ты мне и нравишься, Сакура-чан, — сказал он. — Ты всегда даешь мне повод не расслабляться. Он медленно провел пальцем по краю ее губ. Сакура будто бы ожидала поцелуя.       — В следующий раз мы поедем на Хонсю. Там, говорят, осень особенно красива, — он выдержал небольшую паузу, — Идем? Он снова взял ее за руку. Она пошла за ним. Потому что свет фонарей был слишком ярким. Потому что внутри беседки стояли камеры. Потому что он всегда знал, куда она смотрит.

***

Черный седан скользил по ночной трассе, словно призрак. В салоне царила мягкая, плотная тишина, нарушаемая только равномерным шуршанием шин по асфальту и тихим щелчком поворотников. На заднем сиденье — они. Он сидел расслабленно, откинувшись, с расстегнутым воротником рубашки и расстёгнутым манжетом. Она — в зеленом платье, чуть уставшая, с руками, аккуратно сложенными на коленях. Колье будто бы вдавливало ее в сидение. Ямато за рулем не произнес ни слова за весь вечер. Он был, как и все вокруг него, — частью системы. Молчаливый, незаметный, всегда в курсе. Он посмотрел на нее из-под ресниц. Луна отражалась в окне, ее свет ложился на ее лицо. Шелк платья поблескивал в тусклом освещении салона.       — Ты понравилась им, — сказал он, наконец. Голос был низкий, усталый, с ноткой удовлетворенного триумфа, — Даже жене Химара. А она обычно смотрит на людей, как на насекомых. Она чуть повернула голову.       — Может быть, я и есть насекомое. Только умею прятать крылья. Он усмехнулся. Его пальцы скользнули по ее запястью.       — Это и восхитительно. Ты все еще играешь. Думаешь, я не чувствую? Она не ответила. Смотрела в окно — в бесконечную тьму японской прелести, где мелькают только дорожные знаки и редкие фонари.       — Когда ты молчишь, мне слышно гораздо больше, — тихо добавил он, — Ты думаешь, планируешь, как всегда. И мне это нравится. Я даже… — он чуть наклонился к ней, — …жду, чем ты меня удивишь. Она сглотнула. Хрупкая тишина между ними была почти интимной. Почти.       — Я удивлю тебя, — сказала она едва слышно, — Только ты не будешь рад. Он улыбнулся, как будто она сказала комплимент.       — Не недооценивай мою любовь к хаосу. Машина въехала в поворот. Асфальт сменился мягким гравием — они приближались к загородному дому. Водитель ни разу не взглянул в зеркало. Хаосу? Сакура уже поняла, Какаши — Жесткий максималист и параноидальный перфекционист. Речи о хаосе и быть не могло. Когда за окнами показались очертания особняка — строгого, темного, с традиционной японской крышей и автоматическими воротами — он протянул руку и накрыл ее ладонь своей. Она была прохладной. Сакура сжала губы, ничего не говорила. Просто смотрела прямо перед собой. В комнате было почти темно. Только слабый теплый свет из-под бумажного абажура размыто очерчивал контуры: гладкие стены, складки ее зеленого платья, аккуратно положенного на спинку стула. За окном — стрекот ночных цикад и редкий шепот ветра в туях. Он лежал на боку, спиной к ней. Его дыхание было ровным, но не сонным. Она — на краю кровати, почти не дыша. Спина напряжена. Глаза открыты. Каждая мышца — в ожидании. Все тело — в состоянии выживания. Молчание между ними уже не нуждалось в словах. За вечер он сказал все, что нужно. И она — все, что могла себе позволить.       — Fiat voluntas tua… — вдруг прошептала она, почти немо, Какаши не услышал.

Да будет воля твоя