Глава 22

Утро начиналось с тишины. Не угрожающей, не натянутой, как бывает у него — а чистой, рассеянной. Такой, какая бывает только в начале дороги. Она завтракала одна, медленно, будто впервые за долгое время могла не торопиться. Он был в соседней комнате, за планшетом. В доме пахло свежим кофе, кожей обивки и гортензиями. С утра Хатаке уже принес новый букет для вазы — розовые и фиолетовые, как в ее квартирке тогда, до. Утренняя романтика? На него не походе, а значит — Харуно на верном пути. Сакура поменяла воду на ледяную — иначе не выживут, и все ее тело словно помнило, как раньше в маленьком тазике она смешивала воду со льдом и не давала цветам увянуть. Он стоял в дверном проеме, наблюдая за ней. И это вот вечное чувство под присмотром отчего-то стало чуть менее тревожным. Ведь — оно с ней всегда. Мужчина слегка наклонил голову, как будто хотел что-то сказать, но передумал. На уголках тонких губ застыли слова — их Сакура прочитать уже не смогла. Она заметила его взгляд — чуть прищуренный, внимательный, подчиненный. Он еще не знал, но уже поддавался. «У меня получается,» — подумала она. Не вслух. Даже не губами. Где-то глубоко, как шепот в кости. Он отступает. Медленно. Незаметно. Но отступает. Поведение — заранее продуманная схема, где нет изъянов. Хатаке не видит подозрительного, а она старается не подать виду, что находится в шоке. В шоке — ведь он отпускает ее одну, отдавая предпочтение работе. Невероятно. Харуно уверена — в деревне будут глаза и уши, но если ее упорная работа над ролью любовницы сработал на ура, то и слежки не будет.       — Ямато поедет с тобой, — отчужденно вдруг произносит он.       — Не стоит, баа-сан удар хватит, если она увидит меня с мужчиной, — рутинно отвечает она, запихивая в свою дорожную сумку старую кофту, — Да и вообще, мне бы чаще их навещать. Хатаке издевательски хмыкает.       — Ну либо же нам придется досматривать их, рано или поздно.       — Я правильно помню — твоих стариков удар хватит, если ты будешь с мужчиной?       — Ну, только если это не супруг, или состоятельный приличный молодой человек, — размахивает вещами в руках Харуно. Зеленые глаза хитро вглядываются в серые.       — Но ты ни к тому, ни к другому не относишься, — прозвучало с издевкой.       — Хм? Мужчина расслабленно подходит ближе, не садится рядом, не поднимает ее взгляда, просто старается давить присутствием. С этого ракурса Сакура кажется блаженной. На коленях, перед ним.       — Почему же, Сакура-чан, я очень богат и привлекателен, если посудить, чем же не завидный жених? Его слова действуют на нее как спичка для петарды.       — Конечно, Хатаке-сама, вот только это богатство — не ваше.       — Но я хорошо им распределяюсь.       — Бесспорно, биотерорризм — отличная инвестиция, — думает она.       — Я буду не против, если ты молча поможешь собрать мне вещи.

***

Пахло рисом и древесной золой. Домик стоял почти на берегу — за крошечной тропинкой начинались заросли бамбука, а дальше — озеро, по утрам завешенное паром. Воздух вокруг казался чище, и дело было отнюдь не в том, что здесь напрочь отсутствовали высокие заводы и грязная дорога. Без него было уютнее. Сакура отписалась как только появилась связь, и сразу же закинула телефон подальше в сумку — дальнейший диалог с Хатаке ее совсем не интересовал, а если ему так важно, то мог посмотреть ее местоположение по локатору. Харуно неспешно двигается по знакомым из детства улочкам, вглядывается в потертые фонари и старые дома — не изменилось ничего. Улицу, на которой они с Ино проводили душное школьное лето. Крыша знакомого домика встречает на горизонте, где ее ожидает пожилая женщина с мокрой тряпкой в руке.       — Баа-Айко-чан! — девушка размахивает рукой и не может скрыть улыбку, за которой стоит внутренний покой.       — Одеко, как ты выросла, — седовласая бабушка обнимается что есть силы, — Пойдем-пойдем домой. Надолго ты?       — Пока не знаю, нужно завершить кое-какие дела. Дом затих после ужина — пахло соевым соусом, древесной корой и тишиной. Бабушка хлопотала на кухне, напевая старую детскую песню. Дедушка заснул на полу, уронив газету на грудь. Все было по-домашнему, до боли по-настоящему.       — Ино рассказывала, что ты поступила в медицинский — разве у тебя сейчас не самый разгар учебы?       — Вы же знаете меня, Баа-чан, с моей успеваемостью, я могу позволить себе немного отдохнуть в деревне.       — Родные, должно быть, ждут не дождутся, когда замуж выйдешь, — улыбается женщина.       — Я обещала Ино не выходить замуж раньше нее.       — Свинка обещала приехать зимой, — пожилая женщина разливает по чашам горячий чай — тот самый из прошлого, где не существовало преследующего ее взгляда, — После того, как она улетела в Европу, внучку видим все реже. Харуно улыбается, будто бы впервые по-настоящему. Там, где не было его, дышалось легче. Но тень осталась внутри — тянулась, извивалась, напоминала. Она стояла на веранде, глядя в темноту, где за деревьями мерцал свет лодки у берега. Пальцы сжимали чашку с горячим чаем, но мысли были совсем не здесь. Нельзя было отрицать наличие у Хатаке шпионов здесь — хотя и взгляд его говорил уже на другом языке. Завтра она вновь сыграет отобранную ей же роль. И пускай на сердце скрежет совести — подвергать опасности стариков Ино уже чересчур. Она должна попытаться.

***

Сакура не помнила, когда в последний раз спала по-человечески. Без приглушенного страха, без оглядывания на ночник, без тонких шагов по холодному полу, без мысли: проснешься — он будет стоять рядом. В эту ночь был только матрас, теплое одеяло, запах старого дерева и окно, за которым шумели камыши. И — тишина. Без мужского дыхания на соседней подушке. Так пролетела ночь. И впервые за долгие месяцы она не проснулась в панике, не заснула в тревоге, с пылким чувством ненависти. Впервые за долгое время она старается не думать о двух братьях, что ворвались в ее жизнь. И получается — просто чудесно. Только мягкое, ленивое утро. Только чай с соленой сливой. Только дедушка, бормочущий себе под нос о погоде. И бабушка, что смеялась от того, как неловко она держит тяпку. Утро непривычно кажется сладким, умиротворенным — не понарошку, взаправду, ведь здесь с ней реальные люди с теплыми сердцами, а не ледяной сталью. У Харуно что-то заныло в груди — кажется душа затосковала по нормальности без игры в выживание. Она кивала, смеялась в ответ. Внутри — пустота, но на лице живое тепло. И этот уют, как нарочно, только усиливал внутреннее напряжение. Она не забывает, зачем приехала сюда, а потому после недолгой работы в поле — кажется она отвыкла и от этого — вынуждена берется за телефон. Звонить первой не пришлось — он тут как тут.       — И-и я как раз думала о тебе, — выдыхает она.       — Ты мне льстишь, Сакура-чан, — в телефоне слышится его ровный тон, — Как дела у бабушки с дедушкой? Харуно закатывает глаза от приторности.       — Не говори так, будто тебе не плевать, — практически выплевывает она, но сохраняет спокойствие.       — Сутками ранее ты грозилась мне, что за стариками придется досматривать у себя дома — разве я не могу поинтересоваться? Отчего-то это вызывает на ее лице слабую ухмылку.       — И в самом деле, — практически шепчет девушка, — Не звони мне пару часов, хотя бы потому что старики увидят мужское имя на дисплее. Мы идем поработаем в поле, я сама наберу.       — Без гл…       — Без глупостей, конечно, папочка, — Харуно подворачивает рукава старой туники, — Или твои шпионы вороны и камни все доложат тебе. Пока. Хатаке молча сбрасывает трубку — Сакура отчего-то уверена, что все хорошо. Девушка оделась потеплее, на всякий случай укуталась в маску и кепку, затянула шнурки и вышла через задний двор. Шла — по старой тропинке, мимо заброшенного храма, мимо пруда. Мимо себя прежней. Он жил возле брошенной школы. Окна здания — ибо домом его «секретную базу» назвать было трудно — были обиты оцинковкой, антенны тянулись в небо, как рога. Там всегда пахло пылью и кофе. Страшное сочетание.       — Какие люди в нашей глуши, — произносит вдруг парень, не поднимаясь из-за компьютера.       — Я не располагаю временем, — ответила она, — Мне нужно кое-что. Быстро. Он жестом предложил присесть. Она отказалась.       — Прости, Ёринобу, все серьезно, — крутит головой она, вдруг опомнившись, — Как семья?       — Неплохо — плачу алименты каждый месяц, живем в мире, меня никто не трогает, — из-за длинного монитора показывается молодой парень, чуть старше ее самой — русые волосы, карие глаза. Ино когда-то в детстве затеяла с ним интрижку из-за его необычайно полезных талантов в поиске информации. И Сакура помнила — его хобби это изучение и выслеживание частной жизни.       — Мне нужны документы. Идеальные. Все: имя, история, прививки, даже диплом. Мне нужно исчезнуть.       — А что взамен? Она молчит. Для Ёринобу в ценности лишь информация. Но Харуно не уверена — безопасно ли это.       — Ты помнишь случай, который произошел со мной шесть лет назад? Карие глаза вдруг вспыхнули любопытством, парень кивнул.       — Дело закрыли спустя несколько месяцев, и напавший на меня был признан мертвым.       — Подозреваю, что на самом деле это не так.       — Но сначала — что ты знаешь, и можешь узнать про корпората Хатаке Какаши? Судя по дрогнувшей ухмылке — он понял, к чему речь.       — Внезапное вступление на главную наследственную должность, пожары и покушение на жизнь — все слишком очевидно. В зеленых глазах загорается обида, смешанная с тревогой. Как много людей не подозревали.       — Все намного глубже.       — Отчего же, понятно, что Хатаке устранил незаметно Сарутоби, пригрозил его сыну-наследнику, скорее всего предложил сотрудничество и безопасность, и стал продвигать свою компанию. Ну же, большой лоб, расскажи мне что-то стоящее.       — Хатаке — не избалованный корпорат, а бывший член А.Н.Б.У. Уже интересно?       — Много лет он работал на Хирузена Сарутоби, устранял его конкурентов и занимался грязной работой. Вместе с братом они решили покинуть организацию и «начать жизнь с чистого листа». Это было шесть лет назад, в вечер, когда я оказалась не в том месте, не в то время. Воспоминания сломанной двери и темного переулка бьют по сознанию, кажется в стены ее разума вновь стучится Сукеа.       — Нападавшем оказался брат близнец Хатаке, я тогда лишь успела ранить его в глаз. Как сказал мне Какаши… это сильно подпортило ему жизнь, из-за чего он был вынужден скрываться год.       — Ты общаешься с Хатаке?       — Ёринобу, пожалуйста послушай, я живу в аду, и мне нужна твоя помощь. Я расплачиваюсь за грехи, которых не совершала, я по чистой случайности ввязалась в кошмар наяву. И то, что я смогла сбежать от Сукеа — положило начало всему этому. Подонок умер от туберкулеза, после того как братец нашел его логово. Так получилось, что этот братец оказался куда хуже — он воспылал отомстить за близнеца мне, любой ценой, — Сакура точно переживает шесть лет заново, останавливается, переводит дыхание, замечает — руки подрагивают, — Он следил за мной шесть долбанных лет! Следил за каждым моим шагом, подослал ко мне своего психолога! Мне никто не верил! Но потом он сам раскрыл себя — видимо время настало, не знаю. Я узнала в Какаши Хатаке страшного Сукеа, что преследовал меня в кошмарах. Я перестала ходить на учебу, прекратила общение со всему, кто хоть как-то мне дорог, а он стал использовать меня как куклу.       — Откуда ты все знаешь?       — Он начал доверять мне, — произносит уже холодно, стервозно, — Стал вводить в курс дела: что происходит в компаниях, каким было прошлое. Я не могу доказать полиции, что он — бывший А.Н.Б.У. но я могу уничтожить его карьеру. Пожар пять лет назад, где он якобы пострадал — подстроил он сам же.       — Надо же, — парень складывает руки в крест, рассказ становится все пикантнее.       — Он хотел оббелить себя в глазах общественности, а мертвого Хирузена поставить на задний план. Он вводит много новых проектов, внедряет передовые технологии, и даже все это — для отвода глаз. И я хочу убедиться, что когда он и его грязная компания сгорят дотла, я буду далеко и в безопасности. Хотя бы и на время.       — Интересный рассказ, правда, но… Много кто хочет исчезнуть, знаешь. Мало кто действительно может.       — Ты и понятия не имеешь, чем занимаются его фирмы.       — Ты имеешь? И вправду — знает ли она так достаточно? Отчасти ее блеф правдив — ни у одного полицейского участка, кто занимался этим делом, не было столько информации.       — Мне нужна гарантия моей сохранности. Она говорит серьезно, серьезнее некуда.       — Ты знаешь, что, если я это трону, я подпишу себе приговор? Сакура кивает.       — Я знаю, ты сможешь связать воедино все эти нити и сокрушить его империю. Девушка судорожно смотрит на часы — точно боится опоздать, ведь в определенный час Хатаке может просто заподозрить неладное. Рука подрагивает, но уверенно переносит на бумагу все, что было в ее голове — все имена, все адреса и встречи, каждую формулу, каждую лишнюю цифру, что покажется ей необходимой. На это «эссе» у нее уходит много времени — она была дотошна в каждой своей работе, а здесь — вопрос ее судьбы.       — Документы и паспорта будут через пару дней, постарайся задержать своего любовничка еще на какое-то время, — Ёринобу пробегает взглядом по исписанным бумагам, — Я сообщу, когда будет готово. Учти — после того, как я вручу тебе твою новую личность, я пропаду с радаров на некоторое время. Так что постарайся расписать свой второй доклад покрасочнее.       — Спасибо.       — Знаешь, ты изменилась. Раньше ты… боялась делать первый шаг.       — А теперь я боюсь не сделать.

***

На небе — серое солнце. Воздух пахнет влагой и поздней травой. В кармане — список. Он сказал, где и как ее могут найти, если что. Харуно вспоминает молитвы — надеется, что поможет хоть в этот раз. Но в душе буйная тревога — не поторопилась ли она? Может, стоило вооружиться его доверием еще немного? Сакура дрожит — она поторопилась, она точно поторопилась, ей конец, если что-то пойдет не так. Ну же, Сакура, ты ведь должна думать

Действовать аккуратно

В голове — пожар, она не может понять свои действия, к чему была такая спешка? Прямо в момент, когда все наладилось, когда он почти что влюбился в нее. Глупая

Глупая

Ноги подкашивает, но они должны идти, сейчас они ведут ее в деревню, к «родным». Снова играть в свою жизнь — пока та еще не ускользнула. А он заметил это на исходе второго дня, когда солнце золотилось в закат, а часы перевалили за пять. Сначала в седой голове мелькала мысль — странно, не звонит. Затем — пауза. В ней стал слышаться его голос, гордый, обиженный, язвительный. Она уже играет с тобой, ты же понимаешь? Он встал, прошелся по кабинету, устало и раздражительно потер переносицу. Молчание от нее напоминало укол, но совсем не там, где больно — а там, где непонятно. Ты для нее просто тюрьма, так еще и ключи от камеры вручил. У Хатаке на руках горело желание схватить телефон и набрать злосчастный номер. Ускользнула.

С чего бы вдруг ей понадобилось именно сейчас проведывать кого-то?

Он мог бы всего лишь позвонить. Проверить. Дать команду охране, послать Ямато, подключиться к жучку и послушать, как она дышит, ходит, врет. Что угодно. Зачем доверился ей? Но он не сделал ничего. Внутри — зародилось странное бойкое чувство. Оно било не так, как его обычные вспышки. Это было… почти что доверие. Или надежда, не признанная слух. Он не должен этого слышать. Если я ослаблю поводок — она вернется сама. Потому что станет не от чего бежать. И если вдруг она на мгновение почувствует свободу — она поймет, что хочет вернуться не в клетку… а ко мне.

Верно?

Этим он пытался убедить себя оставшийся день — этим он дышал через порезанные ей же легкие. Какаши хотелось истерзать собственную грудь, чтобы вырвать оттуда непонятное чувство, досаждающее вот уже который день. Один звонок — всего лишь ее голос. Так проходит еще время — бесконечно долгое. Наступает ночь, такая же тихая, без сладкого дыхания мученицы, без шелковых розовых волос на подушке. Лицо мужчины освещает дисплей смартфона. ДЛинные пальцы сами печатают текст. Стирают, снова печатают.

Спокойной ночи

-

Спасибо.

***

Сакура чувствовала холод — на этот раз режущий до боли. Она укуталась в одеяло до головы, кажется, что это спасет ее от монстров. Какая наивность. Она увидела сообщение позже, уже под одеялом. Пальцы тряслись от сквозняка, но тело было горячим. «Спокойной ночи» — и ничего более, не стал даже отчитывать, не позвонил… он уже выслал за ней отряд, да? Хатаке даже не стал докучать в мелочах. Парадоксально, но это испугало ее сильнее. Обычно она реагировала на контроль, как загнанный зверь. А тут — ничего. Она не нашла в себе сегодня силы позвонить еще раз — голос дрожал, она боялась выдать в нем весь свой план. Сакура старалась не думать о том, что он мог догадаться. Обрывала это мысли еще на стадии зарождения. Но вместо радости почему-то — тревога. Непонятная, липкая. Словно теперь — ее черед доказывать, что она существует. Он не звонит. Не дышит ей в ухо. Он — тень. А это пугает сильнее — как шесть лет до этого. Она засыпает в тревоге. В привычной тревоге. Сердце било рвано, под ребром дрожало, как котенок в коробке. Но в этом и была ее зона комфорта. Потому что жить спокойно она разучилась. Потому что даже счастье для нее — это ожидание боли. Перед сном — в тишине чужого дома, рядом с альбомом старых фотографий — она подумала… А если все это закончится… сможет ли быть просто нормальной? Сможет ли прожить хотя бы один день без страха? Она не знала. Она и не надеялась.

"Fortuna audaces iuvat"