Глава 21
3 июля 2025, 11:40Ночь была густа как нефть. Морось стекала по капюшону, звуки шагов глухо тонули в бетонных коридорах старого складского комплекса в порту Йокогамы. Вонь соли, сырой стали и выветрившегося бензина. Все казалось знакомым, и в то же время чужим. Он шел бесшумно, будто скользил по поверхности. Рука привычно сжимала рукоять пистолета, спрятанного под черной курткой. Седой хвост развивался по ветру, оставляя будто бы пепельный след. Вдали послышались глухие удары — возможно, кто-то ронял контейнеры. Он был на задании. Выслеживал. Должен был вытащить информацию — и убрать цель.
Жить в системе — выбраться из нее — вот его задание.
Не эти жалкие заказы.
— Ты опять идешь вслепую, — тихо сказал голос слева.
Он не обернулся.
— Нохара дал мне наводку.
Сукеа шел рядом, как всегда — немного отставая, вечно недовольный.
— Сначала думаешь, потом стреляешь, — продолжал тот, — А ты стреляешь, когда чувствуешь себя слабым.
— Замолчи, — тихо, почти шепотом ответил он, — Я не просил тебя приходить.
— Я не оставлю тебя.
Шорох. Движение в тени. Он остановился, прижавшись к стене. Сердце било ровно, слишком ровно.
— Видишь? Он здесь. А ты все еще думаешь, что контролируешь ситуацию.
Голос у Сукеа вечно сварливый, чем-то недовольный — его эта самая система выжигала заживо, оттого и ворчал постоянно. Какаши посмотрел в сторону, откуда-то появилась охрана. Дикое чувство дежавю било в голову, простилая пелену тумана в глазах. Только темнота, сквозняк и шум ветра в металлических балках. Он сосредотачивается — они выберутся из кровавых пут системы.
— Эй, с кем ты там разговариваешь? — послышалось откуда-то сзади. Видимо, один из охранников.
Он не обернулся. Не моргнул. Просто сделал пару шагов вперед, достал оружие — и снова исчез в тени. У Хирузена глаза были повсюду. И оттого — тканевая маска на лице это просто необходимость, переросшая в привычку.
***
Утро начиналось серо, с запаха дождя и мокрой древесины. Привычная рутина. Воздух был плотный, будто его можно было разрезать ножом. Сквозь запотевшие окна тянулись косые лучи — солнце пробивалось сквозь низкие облака, но не спешило дарить тепло. Она, все еще в тонкой домашней кофте, вышла на веранду босиком, вдохнув в легкие побольше свежести осени — и тут услышала, как по гравию к дому подъезжает машина. Какаши вышел из нее молча, пепельные волосы от влаги ниспадали на лицо, рядом, как верная собачонка, Ямато — с охапкой горшков с гортензиями в одной руке и пакетом с удобрениями в другой. Сакура смотрела на него, как на призрак. — Что это? — голос сорвался слишком быстро. Он даже не взглянул на нее. Прошел мимо и поставил все у стены. — Ты же говорила, что тебе нечем заняться. Пожалуйста. Сад здесь пустой, земля плодородная. Можешь творить. Или ныть, как тебе удобнее, — в серых глазах сталь. — Какаши-сама устал от моего нытья? — ядовито произносит девушка. — Поверь, ты первая узнаешь, когда я устану. Она смотрела на гортензии, как на старую рану. Только что вскрытую и кровоточащую. В ее квартирке они стояли на балконе — нежно-голубые, зеленые, перламутровые… и розовая с глубоко фиолетовой. Гортензии из охапки Какаши — бледно голубые, почти серые. В этом неприступном дворце безнадеги все лишало ее красок. Даже полотенца и те были мрачных оттенков. Из всего этого черно-белого самурайского кино выбивалась лишь одна Сакура. Она привыкла быть слегка яркой, запоминающейся. Из былой «я» остались лишь розовые волосы и глаза оттенка потухшей весны — этот дом, эта «жизнь» поглощали все краски. Она скучала по краскам. Тогда у нее был маленький мирок, как спасение от параноидальной реальности, в котором она спасалась от пристальных глаз Сукеа. Теперь — только острые ощущения. Цветы в руках дьявола. Подарок с ядом. — Сейчас октябрь. Они не вырастут до лета, — тихо сказала она, опуская взгляд, — К тому времени, может, я уже… забуду, как выглядят цветы. Он не ответил. Только слегка усмехнулся — и ушел вглубь дома, оставив Харуно одну под моросящим небом этого октября — уйдет снова. Она копалась в земле до заката. Под непригодную погоду и отчаянное желание заглушить мысли. Но мысли, как назло, наступали все сильнее. При виде гортензий ей болезненно вспоминается Саске — память о нем цвета индиго, какая-то притягивающее прохладная. Как долгожданный душ после тяжелого дня. В голове и по всему телу странные ощущения из-за Учихи. По крайней мере он хотя жив. В этом она уверена точно — иначе бы Хатаке издевался над ней днями напролет. Грязь под ногтями, холодный мох под ладонями. Если повезет — она может простыть, а если повезет еще больше — умрет. В какой-то момент ей показалось, что она слышит, как цветы дышат. Или это было ее собственное дыхание, прерывистое, от мысли: «а вдруг это все — иллюзия? Этот сад. Эти цветы. Он. Я.» Она пыталась придумать — что с этим сделать. Посадить в форме круга, или букв. А может, скрыть под кустами записку? Кому? Куда? Бессмысленно. Разве что из гортензий вместо цветка могла вырасти бомба замедленного действия. С наступлением июня бы рванула. А руки продолжали копать, будто в этом ритме было хоть что-то настоящее.***
Обычно женщина создавала в доме уют — на основе всех любящих семей. У Сакуры была семья, но не здесь. И она надеялась, что они в безопасности. Букет серых гортензий в классической стеклянной вазе на кухонном столе — далеко не домашний уют. Но если Какаши знал об этих вещах — повелся бы на утонченную иллюзию. Сакура рассчитывает сломать его барьер бдительности и залезть в голову. Он вернулся, как всегда — тихо. Вошел в дом как тень, снял пальто, остался в белой рубашке, сквозь ткань которой виднелось его напряжение. Мышцы говорили за себя. У него был странный, впрочем как и всегда, вид. Харуно не понимала в его взгляде ни победы ни проигрыша. Просто устал. По-человечески. Она сидела на полу, у батареи, перебирая страницы в учебном блокноте. Он не сказал ни слова, пока не подошел ближе, не погладил розовые волосы своей горячей ладонью. Она подняла взгляд — решительно, но устало. — Ты хорошо вчера показала себя, — произносит он как-то сочувственно, — Мне стоило сказать «спасибо». — Вы припозднились, Какаши-сама, — отвечает она с копией обиды в голосе. В глазах его — неустанно серых и устрашающих, читается сожаление и усталость. Нонсенс. Хатаке прищуривается, присаживается рядом, скрестив руки. Мужчина пыхтит и громко дышит — это Сакура точно научилась читать в нем. Устал. Действительно. Какаши поглаживает ее за щеку, точно пытаясь приласкать, крутит в руке прядку волос и будто бы читает самому себе мантру. Он и не моргает почти, но смотрит куда-то внимательно, девушка пытается уловить, куда же — попадает в самую цель. Хищный взгляд Какаши угодил в ее ловушку — остановился на вазе с гортензиями. Попался. Брешь пробита? — Скажи… — начала она, медленно, осторожно, будто ступала по стеклу, — Как ты вообще придумал всю эту легенду о себе? С этими университетами, работой, пожаром и этим образом… героя. Ты ведь не был тем, за кого себя выдаешь. Некоторое время просто смотрел на нее. Глаза его были непроницаемы, как зимнее озеро. Затем — сказал, спокойно, без улыбки: — Можешь вбить свой вопрос в интернет, там точно найдутся статьи. — Интернет не скажет мне, как было на самом деле, — Сакура не давит, действует осторожно. — Ха-ах… — выдыхает он, откидывая голову назад, — Ты права. Статьи не скажут, что было в пожаре. — Я читала, что были и погибшие, — тихо произносит Харуно, — Ты тогда был в здании… Сарутоби Хирузен устроил это? Он хотел избавиться от тебя, да? Он продолжал сидеть молча некоторое время, а температура его тела словно росла с каждой секундой. Харуно рискует напороться на минное поле в этом разговоре. Но в его глазу снова мелькают гортензии, и он зачем-то ей отвечает. — Тебя стоит почаще хвалить за смышленость, — слабо улыбается он пусто, сухо, — Да, Хирузен пытался избавиться от меня. Безуспешно. Харуно почти не дышит, точно бы каждый лишний вздох все испортит, а Какаши передумает откровенничать. Девушка не хочет выглядеть требовательно, но кажется даже ее поза говорит об обратном, а он — чувствует. — Но тот пожар подстроил я. Голос его дрогнул не от сожаления, а от напряжения — будто он снова стоял в том огне, будто в легкие снова пробирался дым и угарный газ. — Хирузен пал не в лучшем свете, а я вернулся из огня жертвой. Я не лгал, я просто занял место, которое мне было предназначено. Он сам оставил дверь открытой, я просто вошел. Сакуру прошиб холодный пот.Ты просто снова ищешь способ меня переписать, как и этот блокнот, что ты все прячешь от меня?
Пока он говорил, его глаза будто вспыхнули чем-то нереальным, диким. В них было пламя — но не из памяти, а из самого его ядра. Пламя, которое не тухнет. Ты хотела правды — ты ее получилаБыла к ней готова?
***
Дом спал. Или делал вид. Часы показывали третий час ночи, когда она проснулась. Сердце билось гулко, в ушах шумело, будто ее кто-то звал — не словом, ощущением, бьющим морозом по коже. Сакура тихо встала с постели, босыми ногами ступила на холодный пол. Шла на цыпочках, ни звука. Луна вылизывала окна садовой веранды своим холодным светом. Вначале ей показалось, что там — никого. Только кусты, сырой воздух и тишина. Но затем — едва заметное движение. Сукеа… окутанный лунным бледным светом, похожий на призрак. Либо же все это — сонная пелена на ее глазах. Хатаке стоял у посаженного куста гортензии. Рубашка расстегнута, волосы растрепаны, рука — обвисла вдоль тела, в другой — зажата садовая лопатка. Он был без обуви, как будто просто встал из кровати и вышел. И все это время… рассматривал цветы, будто бы ища в тех ответы. Харуно было больно, ни то от страха, что неприятной коркой впивался в подсознание, ни то от ужасающей схожести с кошмаром из прошлого. Девушка отмахивается от навязчивого кровавого образа с неопрятным седым хвостом и страшной раной на глазу. Сердце нашептывало — «что-то не так, приглядись». Зеленые глаза, слушаясь сердце, рассматривали опечаленное бледное лицо. В нем было что-то… больное. Одержимое. И почти — печальное. Она могла бы вернуться в кровать. Закрыть глаза и забыть. Но не смогла. Осталась стоять, будто вросла в пол. Он вдруг обернулся. Мгновенно. В глаза — прямо в темноту. Она успела отпрянуть. Может, не заметил. А может — знал все это время. Минуты спустя он вернулся в дом. Медленно, как человек, закончивший молитву. Но Сакура знала, в нем не было ни капли святости, даже мнимой и наигранной. В одном был его плюс — Какаши всегда честен «душой», пускай Харуно и уверена, та давно горела где-то в аду. Утро принесло сырость и туман. Она смотрела на цветы — и не могла избавиться от ощущения, что они слышали больше, чем она сама.***
Он сегодня не надел рубашку с зашитой под ней тенью, не застегнул запястья наручными часами, не бросил хлесткую команду в микрофон. Не вышел из дома. Он решил — выходной. Диван, тонкое одеяло, утренний сероватый свет, заплутавший в шторах, и бесконечные нити тишины. Хатаке лежал, откинувшись, голова — чуть на бок, а веки прикрыты. Сакура — рядом, в его объятиях, девичьи ноги лежали поверх его, одна рука осторожно коснулась шеи. Как будто все так и должно быть. Как будто она не заложница, а возлюбленная. Она касалась его пальцев. Нежно. Легко. Плела свои движения сквозь его дыхание и пошарпанную кожу, будто наждачку, пока он лениво смотрел телевизор, переключая каналы. Какаши, казалось, даже… доверял ей в этот момент. Или устал. Или слишком хорошо играл. Она тоже играла. В послушную, в ласковую, в «влюбленную». И знала, как отчаянно ему хотелось, чтобы игра затянулась, превратилась в реальность. Иногда Сакура позволяла себе улыбнуться, почти искренне — чтобы не спугнуть иллюзию, в которой ей самой хотелось верить. Какаши что-то лениво бормотал — о новом поставщике, об идиотизме младших аналитиков, о том, как ее волосы пахнут свободой. Она отвечала мягко, даже прижалась щекой к его груди. На мгновение — она поверила. Что можно жить вот так. Что, может, он действительно… может быть другим. Но мир напомнил о себе. — «…и к другим новостям — на презентации проекта MechaSensum, организованной корпорацией «Лист», неожиданно выступила участница проекта, а также предполагаемая возлюбленная главы компании…» Голос диктора разрезал воздух. В кадре — стоп-кадр. Она. Та самая. В строгом наряде. С микрофоном в руке. Улыбка, взгляд в зал. И крупным планом — ее лицо. Все вырвано из контекста… Он не шелохнулся. Даже не вздрогнул. Она почувствовала, как все внутри сжалось, будто кто-то разом сдавил ее внутренности. С экрана звучал ее голос — вежливый, отрепетированный, ясный. Она даже не смотрела на него, но чувствовала: он смотрит. Не на экран — на нее. Тишина сгущалась, разрасталась, выедала кислород из комнаты. Он взял пульт. Выключил звук. Потом — и сам телевизор. Молча. Секунду спустя он снова откинулся на подушку, как будто ничего не произошло. — Выглядела прекрасно, — сказал тихо. Она не знала, что сказать. Сердце стучало так громко, что, казалось, он слышит его. Он снова обнял ее. — Только ты знала, что я просил не делать этого. Ни гнева. Ни крика. Ни угроз. И это было страшнее всего. Харуно прислушивается к биению собственного сердца — не слышит почти ничего, словно бы страх пропал, либо же вжился так хорошо, что она уже не различает собственных эмоций. Нет, вновь прислушивается она — страх точно не пропал, он просто выжидает вместе с ней. Уголки губ Какаши чуть дрогнули, почти незаметно, но Сакура поняла — он все же читается как книга, просто стоит вникнуть в сюжет. А сюжет — кровавая краска, с оттенком серой элегантности. Какаши продолжает молчать, нежно поглаживая вдруг похолодевшую кожу девушки. Тишина держалась до вечера. Он ничего не говорил — ни упреков, ни обвинений, ни фраз на повышенных тонах. Наоборот, он был почти вежлив. Ужинают вместе. Он сам нарезал рыбу, сам подал ей чашку чая. Мужчина все делал сам, будто бы в этом — скрытая угроза. Она это чувствовала. Говорил об обыденном. Про поставки. Про то, как осень в этом году пахнет слишком сыро. Они даже немного смеялись, как пара, пережившая глупую ссору. Сакура даже умудрилась отпроситься на выходные в мура . Безумная идиллия нормальности. Она, как считает Какаши, могла бы быть счастлива сейчас. А она знала, что все это — тишина перед бурей. Только буря будет не громом. А шепотом. Позже он зашел в гостиную. Не сразу. Она уже переоделась, сидела на краю дивана с книгой, не читая ту вовсе. Он появился бесшумно, прислонился к косяку. — Пойдем. Сакура пошла. Молча. Без сопротивления — как всегда, когда предчувствовала, что лучше не спорить. Он не повел ее в спальню, а в ту самую комнату, где однажды она обнаружила ящик, набитый надыбанной на нее информацией. Теперь там — пусто. Только кресло, низкий свет лампы и запахи — полированные, как в его офисе: сталь, кожа, немного гортензии. — Знаешь, — сказал он, пока она стояла перед ним, — я думал, ты поймешь, что такое границы.Но ты продолжаешь испытывать меня
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!