I. Лилии.

«Всё вокруг, как в замедленной съёмке. Мы движемся слишком быстро. Здесь мы с тобою боги. Спроси кого угодно, но в этом нет смысла. Уйми свою гордыню. Я похож на «Марс», а ты «Деймос» на моей орбите.»       В носу свербит запах бузины, приторной сладости и едва уловимые нотки алкогольных паров. Так пахнут самые дорогие игристые вина Капитолия. Отовсюду слышно нежное шипение газированных пузырьков, разливающихся по бокалам занеженных жизнью любимчиков судьбы. Каждый присутствующий в этом зале – особый человек. Инженеры, законодатели моды, короли медиа пространства, распорядители игр. Добро пожаловать всем на праздник кровопролития, сегодня мы прячем лица за масками и пьём до беспамятва в честь предстоящих юбилейных Голодных игр!       Это все таки забавно. То как мы показательно стоим из себя общество новой культуры. Стоим здания, царапающие своими крышами облака, извращает архитектуру и моду. И это не может не вдохновлять. Как наше общество, пережившее ужасы войны, буквально за два с небольшим десятилетия вспыхнуло новыми красками. Да, Капитолий – феникс. Нет. Это оранжерея! А мы, каждый из тех, кто сегодня надел на лица маски и подписал золотыми чернилами листы о конфиденциальности сие мероприятия, цветы. Благоухающие, дорогие и убийственно прекрасные.       И все таки, это забавно. Как на заре новой культуры, мы уподобляемся самым диким животным.       Я допиваю очередной бокал гранатового вина и нарочно роняю его на пол. Немой официант в серебристой маске только нервно пожимает губы. Бедолага специально подошел ко мне с подносом, чтобы забрать фужер, а теперь ему придется порезать пальцы о тонкий хрусталь разлетевшийся по полу. Меня это забавит. — На счастье, — я расплываюсь в улыбке, но счастья желаю не этому бедному мальчику, а разумеется самому себе. За ним я сюда и пришел, в конце концов. Одергиваю кожаный пиджак и слегка поправлю рубиновый чокер на шее. Пора идти на охоту.       В воздухе витает сладкий дым курительных смелей, и в этом жгучем тумане я не узнаю никого, хотя больше чем уверен, на этом вечере вседозволенности собрался ни один десяток знакомых мне аристократов. Их лица скрывают разнообразные маски и ни одна из них мне не по вкусу. На входе я видел высокую даму, додумавшуюся закрыть своё лицо какой-то безвкусной занавеской из ниточек мелких, дешевых фианитов. Культуру то вы придумали, а чувство вкуса купить забыли.       Не успею я подумать, что хочу выпить ещё, как тонкая ручка в длинных черных перчатках уже тянет ко мне бокал. Эту вовремя подоспевшую ко мне особу не скроет ни маска, ни мерцающий свет софитов. Её я бы узнал, даже если бы уже был пьян в усмерть, хотя бы, потому что приехал сюда вместе с ней. — Моё почтение, — забираю бокал и сразу делаю неспешный глоток. Грейпфрутовая горечь сразу вызывает у меня ряд не самых приятных мыслей, но на вкус это так же как хорошо, как и всегда. Мой недовольный вид сразу прорывает Надин на смех, — Опять оно? Мы вроде решили, что больше никогда не пьем это адское пойло. — Да, да! — наигранно тянет она и многозначительно кивает, — Не ходить на подобные вечеринки мы тоже клялись, и что по итогу? Мы снова здесь! Давать обещания в принципе не наш конек, Дилар. — Ну ты ещё громче скажи, — Надин тут же сталкивается с моим недовольным пристальным взглядом и сразу отворачивается. Прожигать её взглядом, тем не менее, я не перестаю. Мозгов бы ей прикупить новых, хотя бы бараньих.       Подобные мероприятия — отдушина интеллигентному обществу сливок Капитолийской молодежи. Маски — скрывают личности. Имена – не имеют роли, и произносить их в слух нельзя. Можно пить. Есть дорогие вкусности, а после чистить переполненные желудки блевотным соком, чтобы продолжить наслаждаться вечером. У некоторых барменов даже можно взять экстракт морника и «таблетки от бешенства», чтобы разум гарантированно оторвался от земли и унес тебя в мир ярких картинок и сладких галлюцинаций. Про кальяны и сигары с шоколадным привкусом я уже ничего не говорю.       И тут и там, куда не посмотри, людей разрывает страсть. Беспорядочные поцелуи. Неприличные танцы в мерцании цветных огней. Я здесь именно для этого. И видя все эти довольные лица меня жжет зависть. Это наш маленький грех. Днем мы приличные юноши, дети своих родителей, будущее Панема. А по ночам маленькеи шлюшки. Без пошлостей и незащищенного секса, так пара сладких поцелуев. За то сколько эмоций.       Надин тянет меня на танцпол, и злосчастный «Майтай», уже излишне раскрепостил меня. Хорошо что шелковые ленты крепко держат блестящую бардовую маску на мен, потому что разум уже плывет в тумане, контроль над собой потерян. И с каждым ударом музыки по ушам, я всё больше и больше отдаюсь танцам. Руки скользят по телу, кончики пальцев проходятся по горлу, скулам, зачесывают волосы назад. Мне так хочется, чтобы тоже самое со мной поделывал кто-то другой, не я сам. Уже ужасно хочется увлечь кого-то в поцелуй, и я даже согласен снова повторить историю прошлой вечеринки, поцеловать Надин, хотя мне совсем не нравится близость с девушками. Да и она сама вряд ли согласится, она ведь теперь в отношениях. Но мы ведь никому не скажем?       Я передаю пустой бокал официантке и поворачиваюсь к своей спутнице. Но этой малышки уже и след простыл. Надеюсь, её не затоптала эта толпа, а то ведь с её не великим ростом, она могла просто потеряться под пышной юбкой леди-фуршет. От этих мыслей мне становится смешно и собственный смех возвращает в реальность. Я перестаю думать о болтливой коротышке. И смех привлекает не только моё внимание.       Он выше меня почти на голову. Да и выглядит крепче и статнее. Из под золотой, на которой расползаются змеи с изумрудным отблеском, я едва ли могу разглядеть пробирающий до мурашек взгляд. Кто ты черт возьми такой?       В тот вечер я впервые столкнулся с этим странным чувством. Я увидел перед собой улыбку, яркую, как весеннее палящее солнце. И глаза, словно выкованные из куска льда. Взгляд, от которого хочется пасть на колени и беспрекословно следовать любой воле этого светловолосого незнакомца. Как только я его увидел, понял: «Охотник нашел свою жертву». Вот только охотник здесь не я. Птичка попалась в клетку, красавчик. Теперь решай, что будешь с ней делать.       Под пальцами нежно скрепит бархат его красной жилетки. Тело словно ватное, я уже не понимаю что я делаю. Целую. Целую. Целую. Я чувствую его горячее дыхание в каждом вздохе, ловлю каждый момент нашей короткой разлуки, и растворяюсь в новом слиянии. Голова кружится и начинает неметь язык. Как-то уж слишком темно и жарко.       Мне кажется, я сейчас сойду с ума, или умру от удовольствия. И я уже готов на что-то большее. Мы отстраняемся друг от друга. С этого вечера я унесу только два воспоминания. Первое – это его голубые глаза, чистые как первый снег. Второе – ужасную музыку, отзывающуюся в моей голову пульсирующей болью, и вызывающую рвотный позыв, который сейчас совсем не кстати… «В душе я гений, а душа у меня на распашку. Ты будешь служить юному королю. Соберись. Расслабься. Мы уже проиграли в эту игру...»

***

      Солнечный свет, испепеливший мрак царящий в комнате, вырывает меня из сна. И я тут же начинаю ненавидеть солнце и весь освещаемый им мир. Если бы вы испытывали самое жуткое похмелье в своей жизни, то какую фразу вы бы озвучили приятелем, чтобы они сразу поняли ваше состояние? Я бы рассказал, как резкий переизбыток витамина D, прочистил мне желудок. Горничная предусмотрительно подставила к моей кровати ведро. Ей уже не привыкать видеть меня в таком состоянии. И в комнате уже витает ненавязчивый запах ванили, перебивающий то зловоние, которым, очевидно, разит от меня. Самому от себя мерзко. Хочется срочно залезть под душ и смыть с себя весь вчерашний вечер. Черт возьми, я даже не помню, как оказался дома! Искренне надеюсь, что это Надин заботливо довезла меня до дома. Спасибо, что я у себя дома, а не в чужой постели. — Дария! Какого черта!? — пытаюсь выкрикнуть я, сплевывая остатки рвоты, но голос сел и получается только выдавить из себя агрессивный хрип. В ответ же я получаю только внезапный удар лакированного ботинка по ведру. Оно отлетает в сторону и пачкает белый ковер отвратной оранжевой жижей. Да, это точно не Дария, и страшнее всего то, что я сразу догадываюсь, кто стоит пре до мной. Мне конец. — Подъём, сынок.       Я тут же подрываюсь с кровати и даже немного радуюсь тому, что ночью не нашел в себе сил, чтобы раздеться. Видок у меня конечно так себе, должно быть в глаза отца, в своем красно-черном наряде, в этом кожаном пиджачке, выгляжу как самая легкодоступная шлюха Капитолия… Ну как будто база.       Мы точно не планировали встречу сегодня, обычно он заходит ко мне по вторникам. Тем более, на кануне жатвы у него всегда куча дел. Нужно подготовить все к эфирам, проконтролировать готовность съемочных групп во всех дистриктах. Должна быть очень везкая причина на то, чтобы сам ведущий режиссер отложил работу и явился в гости к сыночку. По правде говоря, поводов убить меня прямо сейчас у него было предостаточно. Мои личные голодные игры начались уже сегодня, и я в этой ситуации 12 летняя девочка из двенадцатого, а он профи из первого. Ставку бы я даже сам на себя не сделал, честно. — Скажи мне на милость, почему ты сейчас не съемочной площадке? — его поразительное спокойствие пугает меня даже больше, чем если бы он кричал. Ответа на этот вопрос у меня нет, к моей же большой беде, — Ты хотел заняться модой, и я пристроил тебя в модный дом Тигрис. Тебя уволили за дурное поведение, -- отец медленно обходит зловонную лужу блевоты и идет в мою сторону. Как загнанный в ловушку трибут, мне ничего не остается, кроме как пятиться назад, широко выпучив глаза от страха. — Ты захотел прославиться, и я взял тебя на телевиденье. И что по итогу. Утренний эфир уже идет, а его ведущий отходит, после бурной ночи! — тут он уже срывается на крик. Хреново вышло, я совсем забыл про эту дурацкую программу. Про меня и так ходит слишком много паршивых слушков в студии, мол папочка купил бездарности место в эфире. Даже не смотря на то, что это правда, все равно не очень приятно. — Ты всё неправильно понял! Я правда не специально, будильник не сработал! — отмазки глупее и придумать нельзя. Тут же я иду к телефону, продолжаю отыгрывать этот парад позора в глазах родителя, — Я прямо сейчас позвоню Флигельману и всё объясню, извинюсь, скажу все как есть. — Не утруждайся Дилар, я уже сам с ним по говорил. На студии тебя уже не ждут. Никогда.       Ну пиздец. Я потерял очередную работу. А можно мне уже найти богатого мужа и никогда в жизни больше не работать? Папе я конечно же эти мысли не озвучу… — С завтрашнего дня ты выходишь на новую должность. — О, ну давай, удиви. Отправишь меня сортиры чистить, как и обещал? — я перебиваю отца и вижу, как от напряжения и недовольства у него дергается висок. Зря я конечно это сделал, но закрыть свой рот у меня никогда не получается. — Завтра жатва, Дилар. Ты ведь в честь этого пил всю ночь, верно? Завтра, в одинодцать часов ты должен быть в доме правосудия, на встрече с распорядителями, — на этом моменте я уже перестаю понимать происходящее. Он что, меня решил на арену выкинуть? Да здравствуют 20 голодные игры! На арене нашего цирка зажравшиеся дети столицы? От волнения и головной боли, меня снова начинает тошнить, — С завтрашнего дня — ты ментор. Провалишься, и здесь, поедешь познавать увлекательную работу чистильщиков навоза в десятом.       Рвота подходит к горлу. Падаю на колени, и на полу появляется новая лужа. Уж лучше бы я сдох.