Празднование

~~~

—…Блять, Шляпа, я ж не выдержу криков, ты знаешь, — раздражение. Чего? — К сожалению, без этого ничего не получится. Носом чувствую противную сигаретную вонь, руки связаны тугой и противной веревкой, во рту вкус пыли и крови. —… — Я развяжу только потому, что все это было затеяно только для этого. Темно и очень хододно, каждое слово разносилось эхом. Вдруг резко зажигается свет: прямо рядом с моим лицом мелькает свет лампы. Новый запах, такой же ничуть не вкусный: на этот раз керосин. Мой рот развязан, но не скажу ни слова. Не потому что страшно, потому что не помню. Ушанка, кажется, совсем потерял любые эмоции. Не было ни страха, ни тревог, лишь предвкушение. Он лишь безразлично смотрел в потолочную бесконечную темноту. Ему было все равно и на споры, и на нож, переодически маячивший у лица, ему, кажется, жить особо и не хотелось. Так же перед глазами редко мелькам. моменты из «прошлой жизни» - так в голове обзывал Ушанка дни своего беспамятства. — Э-э, ребеныш, ну ты хоть поумоляй о пощаде, — Сантехник говорит так безразлично, будто расчленяет детей каждое утро. -… -… -… . — Да ладно, Шляпка, играй уже свою вот эту вот, а то под тишину неинтересно, у меня и так настроения нет. - Продолжает он. Из-за слишком близко находяшейся лампы происходящее плохо видно, однако через секунд десять..

♩ ♬ ♩ ♫ ♫ ♩ ♫ ♫ ♪ ♫ ♩ ♬ ♪ ♫ ♩ ♬ ♩ ♩ ♫ ♬ ♪ ♫ ♩ ♫ ♪ ♬ ♫

Некрасивая, совершенно бездарная игра, режет слух и не дает насладиться последними мгновениями. — О, заебись, мне такое нравится, — Сантехнику, кажется, такое наоборот приходится по вкусу.

♪♪♪

Огромный мяснический нож. Очень острый, наверное. Через мгновение чувствуется на коже что-то холодное: больно, наверное. Ушанка давно смирился со своей участью: стать жертвой для чего-то или кого-то. Принятие. Крови много. Они даже не удосужились для начала убить меня. Лишь бы схватить «Вдохновения» — ебучие психи. Я лишь их своеобразная новогодняя елка, пока что живая, но быстро умру.

♫ ♪ ♫ ♩ ♬ ♪ ♫

Где-то на фоне продолжает играть мелодия. А она не так уж плоха, Ушанка постепенно привыкает и ему даже нравится. И сознание где-то теряется, от вида своих же органо-..

♫♬♪♩♬

И тут мне комфортно, на своей сцене безумия. Она посвящена только мне, только я играю тут роль. Одну единственную, ведь я — исполнитель. Я композитор и режиссер, я тут мастер и я тут актер. Безмолвна, но одновременно кричит мне о чем-то. Если изначально я играл так спокойно и слажено, то сейчас, кажется, я совсем потерялся. Бью по клавишам в бешеном вальсе, надеясь, что пишу что-то достойное твоего лишь признания. На моем полотне уже пусто: любые образы были разобраны, любые слова были сказаны. А я, что уж там я, давно утерян в собственном сознании, в собственном Я, я преисполнился и насладился, кто я, если не верх всего или вся? Искусство есть мы, то есть люди, а люди — эмоции. Эмоции ведь искусство, в них вся романтика и страх, боль и любовь. И совсем я теряюсь в себе: я играю нескладно, руки трясутся. Я слышу, как ты смотришь на меня, чувствую всем нутром то, как меня ненавидишь. Я виноват, признаю, но и ты признай мою безобразную симфонию обожания. Ноты мои превращались в мерзкий скрип, а нежное жатие — в неадекватное биение, возможно твоего полумертвого сердца, или, может, и моих совсем оледеневших рук об клавиши. Тут и вправду холодно, не находишь? И слова не разносились. И дыхание прекратилось. И глаза более пусты. Раз, два, три, четыре, я продолжу. Раз, два, три, четыре, Сантехник бьет по давно мертвому телу очередные десятки ударов. Раз, два, три, четыре, пять, шесть… Раз, два, три, четыре… И боли давно нет, в воздухе летает железо и ненависть. Что-то мертвое. Он бил так сильно, что еще немного, и он проломил бы сам стол. Раз, два. И весь пол снова в крови. И кто будет потом убирать? Раз. Руки совсем окровавлены. Изначально деликатная препарация превратилась в насилие над уже умершим. Я бы хотел написать тобою картину, но, к сожалению, уже поздно. И нет тут места сознанию, есть лишь ненависть в своем самом чистом признании. Я виноват, признаю, но только послушай мой праздничный ритм:

♭♪♭♭♪♭♪♩♪♪♩♩♭♪♩♭♪♩♪♭♪♩♪♭♪♪♭♪♭♪♭♪♭♪♪♭♪♪♭♪♭♪♭♪♩♪♭♭♭♪♭♩♭♩♪♭♩♪♭♩♪♭♩♪♭♪♩♪♭♩♪♭♪♩♪♭♪♩♭♪♩♪♭♪♩♪♭♪♩♭♪♩

Тишина. Нет музыки и звуков избиения, нет ничего и быть не должно. Спектакль окончен.

Время исповеди.

Шляпа вальяжно и крайне самоуверенно подходит к столешнице. Напротив стоит Сантехник: весь красный от крови и, кажется, находившийся на грани сознания, лишь по-животному смотрел куда-то мимо. На столе на столе а на столе А на столе полный пиздец. Разможенное, как будто и вовсе раздавленное тело ребенка. В порядке остались лишь конечности и личико. Его глаза, кажется, смотрели прямо в душу. Они такие же пустые, как и при жизни, да только вот теперь он выглядит и не как человек вовсе. Мне так жаль. — МНЕ ТАК ЖАЛЬ, — Шляпа срывается на крик и в мгновении падает на колени. Они все в крови, мокро и мерзко, — ПРОСТИ, УМОЛЯЮ, ПРОСТИ! Сантехник смеется, ожидания оправдались. Сантехник, по правде, другого так-то и не ждал. От человека другого ждать и не следовалось. Человеческая безответственность, людская мерзость и озабоченность самими собой - вот, что было так уморительно. Вот причина, по которой хотелось лишать. — мне так жаль, мне так жаль, мне так жаль, мне так жаль, мне так жаль… — Слезно, — прости, умоляю, прости. Ты просишь прощения у трупа, урод, разве не поздно? И в истерике он хватает то ли нож, то ли кинжал, использовавшийся ранее для перерезки веревок, подносит к горлу: Шляпа, очевидно, не готов с жизнью проститься, он ждет поддержки от Сантехника, тот пожалеет, обязатено согреет. А на следующий новый год мы снова пойдем убивать. И потом все снова по-новой. Руки фальшиво трясутся, а все ноги промокли в крови. Соленые слезы падали на пол, разбавляя и так горькую кровь. А глаза твои смотрели, а я и не видел. Бесшумные шаги где-то сбоку. И вот, кажется, я снова захлебнусь собственной кровью. — Да все вы, люди, такие одинаковые. Сантехник смотрит безразлично и холодно, только что он вырвал клинок и собственноручно воткнул прямо в горло лучшему другу. Тому, кто когда-то помог. Однако, Сантехник давно разочаровался в этих «Друзьях». И в любви, как и в совести, а главное — в людях. Внутри сияла лишь ненависть, давно привычное чувство, взявшее верх. Как тогда его бросили на улице, так и сейчас — холодно. От крови уже становится мерзко, ее натекло так много, что никогда не убрать. Так и получилось два совсем уж хладных тела, — Пойду-ка сдамся я, что ли, - А он лишь забавляется. И лампа потухла, и елка горит, Горит своей кровью, горит, ли сияет? За сим, окончив пьессу, прошу, уебнись уже об стенку… »