Глава 35. И содрогнется земля

Предместье Дагмера

      Разбитый лагерь насквозь пропитался дымом костров и пылью. Ивэну нравился этот запах, потому он вдыхал воздух полной грудью, с возвышенности видя стены Дагмера и его потухшие сигнальные чаши. Город много лун никого не ждал, некому было указывать дорогу. Он был близок — протяни руку и дотронься. Он был далек, и одному Создателю было известно, сколько крови примет земля, прежде чем Ивэн вновь окажется под сводами замка. Он осознавал, как много магов теперь глядят на каменные стены с такой же тоской, как и он сам. Ведь не всем суждено вернуться домой — чья-то доля проста и угрюма, как зима в этих местах: одни погибнут, чтобы вернулись другие и построили новый мир. Таков закон.       — Давай, молодой король, — раздался сипловатый голос рядом. — Ни к чему тянуть. Все, кого ты ждал, подле тебя.       Ивэн оглянулся. Придерживая коней, люди ждали его команды. Хальвдан, призвавший его поскорее начать бой, Эрлоис, крепко задумавшийся и прячущий взгляд, Лука Морменталь, возглавивший Саламандр по воле своей королевы. С ними Ивэн прошел сквозь Юг, но он позвал с собой и северян, хранивших Эстелрос — Яноша Пратта и неизменного командира Багровых плащей Дагмера. Ивэн собрал их всех, чтобы пройтись бодрым галопом вдоль выстроившихся войск. В час перед битвой воины должны были увидеть своих лидеров, верно вдохновлявших и готовых подставить плечо в час нужды.       — Быть может, скажете что-нибудь от имени церкви, благородный сир? — обратился Ивэн к Тревору. Ему было непросто признать, что когда-то врагом он считал именно главу Багровых плащей, что теперь глядел на него затравленным взглядом.       — Я наслышан, что теперь от имени церкви вольны говорить вы, Король-пророк. Все еще считаю, что вы позвали меня с собой в качестве насмешки.       Сира Тревора и вправду теперь сложно было назвать командиром, ведь в его подчинении осталось меньше десятка человек: кто-то погиб во время бойни за Дагмер, кого-то он самовольно отпустил, разрешив снять маску Багрового плаща и примкнуть к защитникам Эстелроса. Орден, прежде следивший за порядком в Дагмере, теперь выглядел жалко, в особенности на фоне Ловцов, ведь те лишь сплотились крепче, пока их командир сражался за свободу Руаля. На повязках они теперь носили вышитые медвежьи головы и ни на шутку задумывались над тем, чтобы после битвы последовать в Ангерран.       — Никто не посмел бы смеяться надо тобой, Тревор, — вмешался Янош, подводя коня поближе к человеку, которого теперь он мог назвать своим соратником. — Ты сражался за Дагмер и не сбежал, не оставил Эстелрос и магов, хотя мог.       — Не обязательно быть магом, чтобы понять, что Гален Бранд — воплощение Великой Тьмы, — низко отозвался Тревор. — Как я мог бросить вас? Сбежать — означало бы струсить.       Ивэн улыбнулся одними лишь уголками губ, вспоминая, сколько ярости прежде пробуждал в нем этот человек.       — Потому как я могу насмехаться над вами? — мягко проговорил он и еще раз осмотрел собравшихся.       — Господа, право слово, идемте! Мы должны успеть взять город до сумерек, — вмешался Лука. Одна его рука впилась в поводья, другая — в рукоять меча.       Было что-то неправильное в том, как нервничали другие, в то время как Ивэн не чувствовал ничего. Он невольно прижал руку к груди, проверяя не замедлило ли сердце свой бег. В это короткое мгновение Эрлоис внезапно оказался рядом и крепче затянул ремень его наручей. Он не сказал ни слова, но Ивэн тут же вспомнил первую битву за Дагмер. Тогда он едва не истек кровью, получив ранение из-за ослабленного ремня. Но его спас Эрлоис, потому этот скупой жест читался теперь как емкое и бессловесное «Береги себя».       — Вы теперь выглядите совсем как северянин, — пошутил Ивэн, проведя коня мимо Луки и намекая на его разросшуюся бороду, что прежде выглядела тремя аккуратными стрелками на южном лице. — Но выживите, и станете советником руалийской королевы. Даром что ли я Король-пророк?       Он усмехнулся, глядя в изумленное лицо Луки.       — До сих пор не уверен, не ересь ли это… — едва слышно буркнул Тревор.       Ивэн тихо рассмеялся, выдернул древко серебристого знамени Брандов, воткнутое в землю у его шатра, и взял его с собой.

Королевский дворец. Дагмер

      Последний поцелуй Галена остался на губах горьким пеплом. В бездумном порыве Анна схватила его за рукав дублета. Отправляясь защищать город, он даже не позаботился о хорошем легком доспехе — настолько был уверен в ничтожности врага и собственном мастерстве. Он мог уйти легко, будто ему предстоял не бой, а некая блажь в Совете, вовсе не стоящая его внимания. Вот только он замер на пороге, обернулся к ней, оставшейся с Эоланом — тот крепко обхватил пальчик матери, норовя спрятать его меж пухлыми губками. Неподобающе младенцу прозорливые глаза цвета дагмерской стали внимательно следили за ней, маленький рот то и дело складывался в подобие улыбки. Он будто пытался сказать ей что-то, спросить, отчего она так мрачна? Вместо слов Анна слышала умилительное гуление, пока Гален не обратился к ней. Слезы застыли в глазах. Ей казалось, что он попрощался слишком холодно для того, кто, ступив за порог, станет рисковать жизнью.       — Только не обращайся в лед, моя королева. Свети для него, как светила для меня. Даже если я не вернусь.       Даже если я не вернусь.       Анна прикрыла ладонью подрагивающие губы, но сдержалась. Не бросилась к Галену в безуспешной мольбе сбежать теперь вместе с ней и сыном в темные леса Севера. Их не ждала благодать там, где свое прежнее место займет добро. Анна больше не чувствовала себя его частью, познав, что мир имеет иные оттенки, кроме черного и белого. Сложно было послушаться Галена и действительно не замереть, не стать холодной, отчужденной, почти неживой. Но рядом с ним был ее сын, потому она впилась взглядом в крошечные пальчики, сжимающие ее руку. Рядом с Эоланом она не могла позволить себе слабость.       Она вскинула голову, услышав шаги. Гален, заметив ее смятение, вернулся и вновь оказался рядом. Она хотела сказать ему слишком много. Думала молить о побеге. Или стоило благословить на победу? Прежде чем слова сорвались с ее губ, Гален вновь поцеловал ее. Анна почувствовала, как сердце бросилось в неукротимый галоп. Прошлое и будущее замерло меж ними, растворилось в горечи неминуемого расставания — на бой или на всю жизнь? Кто знал? Вот только Анна, подавляя жалкие, неподобающие королеве всхлипы, прижалась к Галену, вцепилась в его дублет, вдохнула запах его кожи ровно под мочкой уха.       — Дождись меня! — приказал он ей, отстраняясь.       А она все не смела бросить ему неподъемное, разъедающее душу «Не уходи!», чувствуя, как горячие слезы неудержимо скользят по щекам.       — Дождись меня, — повторил Гален мягче, оставляя меж белесых бровей Эолана короткий поцелуй. — Я знаю, ты умеешь ждать, — он снова взглянул на Анну.       И она, уловив собственное отражение в его темном взгляде, вдруг зажмурилась крепко, прижимая к себе сына. Ей не хотелось видеть, как Гален уходит. Она желала, чтобы его образ навеки застыл ярким отпечатком на обратной стороне век.       А он понял все, понял, что Анна не желала быть той, кто остается, той, кто лишь смотрит вслед.       Он ласково провел ладонью по ее щеке, смахивая набежавшую слезу.       Анна поняла, что задыхается. Эолан на ее руках беспокойно захныкал, и она принялась качать его, успокаиваясь вместе с ним.       Она распахнула глаза и поняла, что Гален ушел.       Как будто его и не было.

Предместье Дагмера

      Ивэн ласково трепал коня по серой гриве и успокаивающе цокал языком, а сам глядел на войско, выстроившееся перед ним. До этой поры он не представлял себе, скольких людей Брандам удалось собрать в своей беде. Он помнил, что пред ним оказалась лишь часть, другая — ждала сигнала, выйдя из бухты Локхарта, но оставаясь в тени размашистых сосен. Ивэн ждал, что Морган найдет и для них нужные слова.       — Тише, — он склонился над ухом обеспокоенного коня. — Ты останешься по эту сторону боя.       Правила войны словно стерлись в пыль за последнюю зиму, но одно из них гласило, что на поле сражения не должно быть лошадей. Ведь почти каждая битва грозила присутствием магов, а магия пугала животных, будоражила, даже если прикрыть глаза темными шорами. Потому Ивэн представлял, что должен будет спешиться, едва закончит говорить. А ноги словно намертво прилипли к стременам.       Он обернулся. Все, кто должен быть рядом, тянулись за ним. Он бы позвал за собой Касса, что теперь затерялся в рядах северян, и вынудил бы пойти рядом Роллэна, но тот возводил и обустраивал лекарский лагерь, не зная и мгновения покоя.       Впереди маячили стены Дагмера. Серое небо нависало над ними, грозя холодным осенним дождем. Ивэн мечтал взять город нахрапом, понимая большое численное преимущество перед врагом. Но истинную расстановку сил нельзя было предугадать, когда в ход шла магия крови. Он не сомневался, что Гален Бранд в этот день явит пред всеми вершину своего темного искусства.       Ивэн поморщился, вспомнив их встречу в Белой мгле. Старший брат показался ему излишне самоуверенным. Но что, как не эта черта губила Брандов вернее, чем все прочее? Думая так, Ивэн словно взирал на них со стороны, словно родство с матерью, безумной изгнанной королевой, могло оказаться меньшим из зол в ту пору, когда речь шла об иллюзии несокрушимости.       Ивэн заставил коня остановиться на небольшом пригорке и нацепил улыбку. Именно нацепил, словно примерил невиданное прежде одеяние. Уголки губ разъехались в стороны, но зубы не сверкнули белизной. Он должен быть сдержанным, а открытая улыбка кричала бы о его беспечности.       Он обернулся к Эрлоису, твердой рукой удерживая поводья и древко знамени поперек седла.       Лучший друг все по-прежнему прятал взгляд. Быть может, так выглядел его страх.       Обернувшись через другое плечо, он увидел Хальвдана. Тот сдержанно кивнул, будто без его приказа Ивэн не посмел бы заговорить. Не было ничего скверного в суровом простодушном воине, но Ренны словно распростерли над Дагмером свое соколиное крыло. Не познал Ивэн ничего скверного и в их крепкой династии, но все они, как один, считали Анну мертвой или оскверненной. Настолько, чтобы Ивэн мог позабыть о ней.       Но он помнил. И это воспоминание отзывалось болью в гудящих висках и ледяным холодом в груди. Ивэна снедал стыд, ведь другая девушка разливалась по его сердцу пряным северным вином. Непорочная, чистая, глядящая на него как на Пророка, но хранящая на сладких губах грех.       Что я за чудовище, если я желаю тебе новой королевы?       Слова нежной принцессы пронеслись в разуме Ивэна в ту пору, когда он должен был броситься в смертельный бой за погубленную Тьмой королеву. Как он поступит, если она и в самом деле осквернила себя магией крови, как он посмеет взглянуть на младенца, рожденного ею, если волосы его черны как ночь и глаза темны как дагмерские озера?       Ивэн запустил в легкие как можно больше воздуха, чтобы дышать, чтобы быть твердым, чтобы звучать громко. Сотни глаз взирали на него, готовые разумом ловить каждое слово. Из ближайшей рощицы в небо с гомоном взлетела стайка черных птиц. Он проводил их взглядом, поежился и, наконец, начал:       — Зачем мы здесь?       Со времени коронации на Храмовом холме, Ивэн научился говорить громко и ровно, как подобает королю, но в этот раз голос подвел его, прозвучал неприятным скрипом старых половиц. Никто из собравшихся воинов не ждал, что он заговорит так и выбросит в воздух вопрос, мучивший каждого, кто сжимал теперь в руках меч. Эти слова напоролись на едва слышный шепот и изумленные взгляды.       — Кто-то желает спасти континент от верной гибели? — он заставил коня пройти чуть дальше, чтобы разглядеть больше глаз, направленных на него, понять, что плещется в разномастных радужках. — Кто торопится пролить черную кровь отступников, презревших Создателя, в землю Дагмера? Кто хочет положить конец жестокости захватчика? Кто жаждет выгрызть зубами из его лап свой собственный дом? А, быть может, кто-то хочет снова увидеть семью, оставшуюся там? — перчатка лязгнула сталью, когда Ивэн слишком резко указал в сторону города. — Да, я знаю, что многие не успели сбежать. Или не посмели оставить родные стены. Я знаю. Так зачем мы здесь?       — Там осталась моя сестра!.. — чей-то рык пронесся над строем, и тут же развезся десятками голосов.       — И моя!       — И моя мать!       — Мой старый отец там!       — Мой сын за этими стенами!       Ивэн слушал, всматривался в лица, в чертах которых вспыхивала ярость. Ему было важно знать, что его люди не считают бой бессмысленным, что айриндорцы и руалийцы готовы рисковать собой не только ради блага Дагмера, но и всех Изведанных земель.       Едва он поднял ладонь в жесте, требующем тишины, волна стала угасать.       — Нам всем есть ради чего сражаться! — крикнул Ивэн, путаясь в эхе чужих слов. — Мы не знаем, чем нас встретит город, и найдем ли мы то, что ищем. Но мне ведомо одно: загасив зло здесь, не уступив ему и пяди новой земли, мы спасем жизни. Спасем этот мир от скверны и подарим нашим потомкам будущее! Без страха! Так встанем плечом к плечу теперь в час, когда отступников защищают лишь каменные стены, а нас — воля Создателя. Мы поднимаем мечи, чтобы дать страждущим освобождение, а всем презренным мы несем смерть!       — МЫ НЕСЕМ СМЕРТЬ! — пророкотали сотни голосов.       — Магией и сталью мы выстроим новый мир. И новый Дагмер начнется прямо здесь! — нестройно, не держа лица, Ивэн прокричал слова, и они обожгли губы.       Замахнувшись, он с бешенной яростью вогнал древко знамени в землю.       Серое полотнище Брандов снова затрепетало у стен Дагмера.              

Лекарский лагерь, Дагмерский лес

      Хлопнув ладонями по крышке ящика, Роллэн выпрямился. Он потратил немало сил, помогая воинам возводить лагерь, пересчитав и осмотрев все запасы. Самое время было присесть, прислониться к ближайшей опоре и подремать перед боем. Но он качнул головой, растер уставшими руками глаза, взглянул, не трясутся ли они от усталости после марша через Дагмерскую гряду и последних приготовлений. Ухмыльнулся. Его руки не скрывали и малейшей дрожи. Если Создатель и существует, то он явно благословил его и простил все грехи.       — Надеюсь, тебе не нужно рассказывать о цвете стекла эликсиров, — проговорил он, заметив цепкий взгляд мальчишки, помогавшего ему с запасами.       Черная челка падала на голубые глаза, пальцы содрогались, крепче вцепляясь в доску, где мелом было выведено количество эликсиров.       — Отпускай короба, лишь когда прежде выданные опустели. Считай каждую стекляшку. Если какие-то эликсиры будут заканчиваться, разрешаю г-гаркнуть на чародеев, чтобы шевелились быстрее.       Мальчишка испуганно расширил глаза. Слишком молодой, явно из новобранцев Эстелроса, он и представить себе не мог, что посмеет повысить голос на чародеев.       — Ладно, — буркнул Роллэн. — Скажешь об этом мне и г-гаркну я.       — Да, Великий чародей, — мальчишка раболепно поклонился, озираясь по сторонам.       Чародеи, готовые к работе, ждали начала боя, поглядывая на новопровозглашенного Великого чародея и ожидая его отмашки. Он мог приказать им начать работы прямо теперь, но щадил силы. Когда первые чародеи из госпиталя будут падать от усталости кто-то из них, кто остался в сооруженной наспех лаборатории, должен будет их заменить.       Великий чародей.       Роллэн раздраженно почесал мочку уха, когда услышал этот титул, навязанный ему Ивэном. Не то чтобы у него был выбор. Гильдия чародеев Эстелроса была слишком мелкой, гильдия чародеев Дагмера распалась, отступив от его стен. Ивэну нужен был тот, кому он сможет доверять, а Роллэну — причина иметь власть над мастером Оденом, если тот задумает мстить. Ивэн был уверен, что прежний Великий чародей мертв, потому без раздумий назначил нового, а сам Роллэн гадал появится ли в грядущей истории Дагмера кто-то такой же молодой, как и он сам, но уже увенчанный этим титулом.       Окинув лабораторию оценивающим взглядом, он оставил мальчишку охранять вверенные ему запасы. Десятки глаз чародеев все еще взирали на него с немым вопросом, ожидая отмашки, но он лишь покачал головой.       — Все прочь из шатра, — сказал он тихо, но был уверен, что его расслышат. — Это п-приказ.       Он встретился взглядом с матерью. Она была единственной, кто приступил к работе без его дозволения. Она сделала это легко, тихо щебеча о чем-то с незнакомой прежде девушкой. В ее руках порхала ступка, разминающая в пыль сон-траву. Роллэн не посмел ее одернуть, ведь она поступала так не вопреки его воле, а лишь для того, чтобы обрести спокойствие. Но теперь она услышала его, ведь он глядел прямо на нее, ожидая, что она водрузит ступку на стол и выйдет на воздух. Роллэн не понимал, отчего никто не ценит возможность вдохнуть его полной грудью до начала битвы. Ведь после легкие наполнят испарения бурлящих кубов и смрад умирания.       Леди Лив первая отерла руки льняным полотенцем и направилась к выходу из шатра. Роллэн подождал, пока за ней последуют и другие. Оставшись в одиночестве, он быстро проскользнул между рядов, оценил количество реагентов и остался доволен. Только после этого выскользнул из шатра, чтобы тут же оказаться в другом — просторном госпитале. Он увидел похожую картину. Чародеи напряженно замерли у столов, за которыми были закреплены. Никто не смел отступить.       Роллэн напряженно шагнул вдоль рядов. Во время перехода через гряду он чувствовал всех своих соратников безликой массой. Теперь ему хотелось вглядываться в их лица. Он смотрел прямо. Человек, прежде не смевший поднять взгляд выше подбородка незнакомца, теперь глядел вперед, ничего не опасаясь. Словно приобретенный титул стал его щитом.       Он замер в проходе у одного из столов, заметив среди чародеев своего мастера. Оден словно споткнулся об его взгляд. Но подошел ближе.       — Локхарт?       — Мастер Оден?       Роллэн чуть склонил голову, дивясь тому, какой огромной части мира он лишал себя прежде из-за лишней скромности, нервозности или дикости –уже было сложно решить. Теперь же, смело вглядываясь в лицо мужчины, прежде бывшего его задыхающимся от злости мастером, Роллэн видел и жесткие глаза, и кривые тонкие губы. Он был явно неприятен Одену и до сих пор.       — Я больше не мастер. А ты, я слышал, возвысился до подола платья южной королевы, да и при нашем короле заготовил для себя место.       — Жалеете, что тогда не разд-дробили мне руку? — эти слова Роллэн произнес нарочито громко, чувствуя, что за ними теперь наблюдает весь госпиталь. — И отчего вы больше не мастер, Оден? Как так случилось?       Тот сложил руки на груди. От взгляда Роллэна не утаилось, как он отступил на шаг назад, очевидно осознав, что перед ним никто не станет робеть.       — Я покинул гильдию после битвы, в которой твоя подружка чуть не пробила мне голову котелком. Кстати, где она?       В наступившей тишине грохот от упавшего на землю стального инструмента заставил содрогнуться. Кто-то из девушек даже вскрикнул от испуга. Роллэн внимательно следил за Оденом. Прежде тот разразился бы гневной оскорбительной тирадой, но теперь промолчал. Роллэн многозначительно взглянул на чародея, оказавшегося виновником учиненного шума. Тот спохватился, поднял с земли скальпель.       — Не вздумайте положить это на стол, — предупредил Роллэн, и чародей тут же отправил скальпель в корзину для грязных инструментов. Когда придет время, кто-то приведет их в порядок в кипящем котле, совсем таком же, каким Верена огрела мастера по голове, спасая Роллэна от травмы, способной стать для лекаря-чародея роковой.       — Умерла, — объявил он, стараясь выглядеть бесстрастно, и тут же добавил: — Пойдемте, Оден. Нам н-надо поговорить.       Роллэн почти услышал, как он со злостью скрипнул зубами, ведь был вынужден бегать за каким-то мальчишкой, вдруг взлетевшим слишком высоко. Придержав для Одена полог шатра, Роллэн еще раз взглянул в его жесткое лицо.       — Мне нужна ваша помощь, — объявил он, не желая тратить время на условности, и заметил, как кривоватые губы разомкнулись в изумлении, которое не удалось скрыть.       — В чем, Локхарт?       Оден было снова загородился от него переплетением рук на груди, но Роллэн махнул головой, предлагая идти следом.       — Вы уже командовали госпиталем п-прежде. Мне нужно, чтобы вы сделали это и сейчас вместе со мной. Вам ведь стоит выслужиться перед королем, не так ли?       Голодной собаке иной раз стоит бросить кость, чтобы она не откусила руку. Так рассудил Роллэн, заставляя бывшего мастера плясать так, как ему вздумается. Он знал, что он не посмеет отказать.       — Считаешь, что нужно, Локхарт? — в голосе так и сквозило недоверие. — В какие игры ты научился играть на Юге?       Роллэн шагал быстро по лагерю, бегло осматривая его, проверяя готовность к бою, натыкаясь на чужие изумленные взгляды. Одену пришлось подстраиваться под его размашистый шаг.       — Такому хорошему м-мастеру как вы, по обидной случайности растерявшему свою репутацию из-за постыдной зависимости, непременно стоит, — лениво рассуждал Роллэн, понимая, что, приняв это предложение, Оден станет его должником. — Однако есть условия.       — Я слушаю, — наживка была проглочена.       — В этот раз никакого тиронского т-табака. И отныне я для вас Великий чародей, — Роллэн схлестнул руки в замок за спиной и резко обернулся, чтобы видеть каждую эмоцию на лице Одена.       Всего мгновение глаза сияли гневом, но наживка выглядела слишком аппетитно и ее хотелось заглотить поглубже.       — Слушаюсь, — ответил Оден и опустил взгляд, так, как это сделал бы Роллэн прежде.       — Я не д-договорил. Ведите себя достойно. Никаких больше б-браных слов в госпитале и рукоприкладства. Цените доверие, оказанное вам.       Ступив на нетронутую траву у края склона, Роллэн впился взглядом в мелькающие сквозь макушки сосен серые стены Дагмера. Он почти вернулся домой, почти вернулся к сестре, каждую ночь пути гадая, как изменило ее заточение в лапах оборотня, обнажившего зубы. Над городом, в котором Роллэн вырос, теперь развивались черные знамена. И это ему было не по душе.       Уооооо-о-о! Уоооо-о-о!       За соснами протрубил боевой рог, и этот звук заставил ощетиниться, проникая глубоко в разум. Он трубил о приближении ужаса, новой ночи, полной изматывающей битвы за жизнь. Роллэн надеялся, что она станет последней, проведенной в полевом госпитале, что его ждет жизнь, полная признания и достатка, что его имя будет связано не только с лекарством, но и с благими делами. Мечтать о мире было приятно, но все будущее застилали проклятые черные знамена над Дагмером. Пока они омрачали облик города, он не видел сестры рядом с собой. Без нее мечта была неполной. Она должна была увидеть его новым. Ради этого момента он научился незаметно брать дыхание посреди слова, сражаясь с мучившим его заиканием, привык смотреть людям прямо в глаза, не позволял себе горбиться и выглядеть маленьким и незначительным, прячась где-то в тени. А еще думал. Много, изнуряюще, беспрестанно, пытаясь просчитать все наперед. Он вырос из гильдии лекарей как из старого кафтана, вырос из целительства и травничества. Теперь ему было нужно больше, и Анна должна была увидеть его таким, а он — ее глаза, полные гордости.       — Началось, — выпалил Оден очевидное и хотел было кинуться в госпиталь, но Роллэн обернулся и поймал его за локоть.       Величайшее усилие — вот так запросто коснуться другого человека, но Роллэн, которым бы гордилась Анна, считал бы это совсем привычным жестом.       — Я не договорил, — хотел отчеканить он, но слова стали вязкими. — Мы не тратим эликсиры на Черных.       «Черными» в Руале звали противников Аэрин за цвет саламандры на флаге Тадде. «Черными» у стен Дагмера Роллэн назвал отступников.       — Мы не станем тратить эликсиры на Черных, — часто повторяла Аэрин и тут же снисходительно добавляла: — До присяги законной наследнице Руаля.       Те, с кем предстояло сразиться в эту ночь не заслуживали снисхождения. Более того, грозили стать большой проблемой Дагмера, потому Роллэн не отпустил локоть Одена, пока тот не кивнул, соглашаясь без лишних расспросов и отвергая старое правило о том, что госпиталь — нейтральная сторона, где помощь мог получить любой истекающий кровью.       

Под стенами Дагмера

      Эрлоис клялся, что в бою не отступит от Ивэна ни на шаг, будет держаться близко на случай, если другу понадобится его меч, или на иной, тот, о котором никто не решался сказать.       Он хотел быть рядом, чтобы заставить короля бежать, если придет пора.       Он знал, что в этой битве будет страшно, что она будет опаснее прочих, но не представлял насколько, теперь желая лишь одного: чтобы это сражение было выиграно и стало последним для всех, кому удастся спастись. Нередко сражаясь с магами крови прежде, он не мог представить себе, каково биться с ними, когда их многим больше, чем ему доводилось даже просто видеть.       Ему казалось, что он идет странным пружинистым шагом просто потому, что колени предательски дрожали и подгибались. Усилием воли он заставлял их работать, а стопы соприкасаться с землей. Никогда прежде он не чувствовал себя столь живым и в тоже время ничтожным, как теперь. Они шли неровным строем, чтобы замереть на расстоянии одного магического удара. Лязгали доспехи, тяжелые взгляды упирались в стены с острыми зубцами, мрачное молчание было оглушительным, и Эрлоису хотелось его разорвать, но слова не шли.       Кто-то должен был сделать это за него — бросить боевой клич или глупую издевку про отступников.       Но воины, идущие на смерть, молчали — страх крепко сомкнул дрожащие зубы.       Каждый думал о своем, но и об одном тоже — о том, как глупо будет умереть в последнем бою. А что, если он не станет таковым? Что, если Гален Бранд заставит позорно бежать прочь потрепанные остатки армии, собранной против него?       Эрлоис щурился, глядя ввысь, на темные стены на фоне серого, отчего-то слепящего осеннего неба. Он ждал, что Гален встретит их. Ему почти нестерпимо хотелось увидеть его, убедиться, что он все еще соткан из плоти и крови, что он все еще не обратился в уничтожающее все на своем пути, безжалостное чудовище. Он хотел знать, что его все еще можно победить.       Как будто того же хотел и Ивэн. Он внезапно замер, шаря глазами по стенам, и Эрлоис едва не налетел на него.       Король остановился, а вслед за ним, подобно огромным расправленным крыльям, замирало войско.       Они встали на той самой магической черте. Прежде окутанные лишь страхом, доблестью, граничащей с безумием, шагнув дальше, они готовились обагриться первой кровью.       Ивэн был натянут как тетива, готовая пустить стрелу вперед. Он даже не обернулся, промолчал, когда Эрлоис ободряюще положил руку на его плечо. Нелепый жест, но разве дыхание смерти не сметает все лишнее, оставляя лишь одну суть?       Он глядел теперь на Ивэна как на обретенного брата, а тот искал своего, не по избранию, а по крови, где-то там на стенах города, походивших на хребет огромного дракона.       В наступившей тишине Эрлоис слышал, как соприкасаются пластины латной перчатки Ивэна, пока он вскидывал руку.       — Вперед, — сказал он, и крылья войска содрогнулись. — Вперед.       — Вперед! — заорал Эрлоис громко пересохшими губами, готовый быть его горном.       И этот призыв, подхваченный десятками чужих глоток, отравленных предвкушением битвы, потонул в реве боевых рогов.       

Под стенами Дагмера

      — Ждать.       Ивэн прикрыл глаза, пытаясь воззвать к источнику собственной силы, добраться до ее дна, что казалось почти невозможным в самом сердце боя. Он крепко уперся ногами в землю, стараясь чувствовать опору, игнорируя крики ярости и агонии, разрывающие воздух вокруг.       — Ждать, — повторил он, глядя на наливающиеся магией перемазанные кровью пальцы. Смотрел он и за магом, стоящим напротив.       Тот был охвачен ужасом и то и дело оглядывался по сторонам, опасаясь за свою жизнь, и был болезненно нужен ему.       На городские стены упрямо взметались осадные лестницы, падали вниз, сторонники Ивэна, оказываясь за пределами защитных куполов, сотканных магией, гибли под потоками смолы, масла, сокрушались под залпами заклинаний. Их смерть он лишний раз убеждался, что должен выполнить свою миссию, должен проломить проклятую стену в том месте, где она давала брешь.       Ивэн хотел оглохнуть и ослепнуть, лишь бы не слышать криков тех, кто был на его стороне.       Ему пришлось ударить мага, стоящего напротив, по щеке.       — Смотри на меня! — прокричал Ивэн, когда защитные пластины его перчатки неприятно лязгнули. — Мне нужно от тебя почти все, понял?       Маг понимал не только это. Всем своим естеством он трепетал, ведь не было места более опасного, чем рядом со сверженным королем Дагмера. Вокруг вспыхивали воздух, огонь и вода, сотворенные, чтобы убить его, стрелы сыпались со стен города, но Ивэн лишь крепче упирался в землю, будто крича о своей неуязвимости.       И без конца смотрел на Хлою, сотворившую защитный купол. Он казался таким прочным, что под ним было впору прятаться от гнева Создателя. Она держала свой магический щит с безмятежным выражением лица и закрытыми в непритворном спокойствии глазами.       Кто-то метнул в него огненный шар, но тот зашипел и исчез, оставив за собой смрад гари. Хлоя стояла здесь, у стен Дагмера, посреди войны, бесстрастная как старая северная богиня, только вот была южанкой и даже говорила с ярким акцентом руалийки.       Северянин, стоявший перед Ивэном, робел, пускай тоже оказался под ее защитой. Магия в его руках вспыхивала и тлела, не набирая должной силы.       — Мне нужно почти все, — тихо повторил Ивэн, уже пожалев, о том, что посмел ударить его по лицу.       Как вдруг тот тоже взглянул на Хлою, полную силы и желания выжить. Настолько, чтобы заражать других.       Синеватый отблеск магии заплясал в его руках.       — Бей… — полушепотом приказал Ивэн, а маг прочел все по его губам.       Крепостную стену в месте старого разлома окатило потоком воды.       То, что на место новой кладки боялись зайти лучники, вселяло в Ивэна веру. Они должны были разнести проклятую стену сами — без всякой подмоги, без корсианского пороха.       Ивэн моргнуть не успел, как рядом с ним оказался Касс, в плечо которого он на миг уткнулся лбом, стараясь отдышаться после всплеска магии настолько сильного, что дрожь пронзила все тело. Под купол Хлои вырвалась и Луна. Они ударили едва поравнявшись, и облако пара с шипением взметнулось в небо. Оба справились без него, даже без команды.       Двое незнакомых ему мага воздуха возникли рядом.       — Давайте же, ну! — прохрипел он, гадая, что за магия все-таки заставит расколоться неподатливую стену с башнями, украшенными черными знаменами с раззявленной пастью оборотня. — Бей! — заорал он, мечтая сжечь каждое из них.       Стена брызнула мелкими осколками камней, загудела, но не поддалась.       — Еще! Еще! — орал в бешенстве Ивэн, а сам глядел в сторону главных ворот.       Впору было сойти с ума от ослепляющих вспышек магии, криков людей, лязга стали и подступающего отчаяния.       Отрешенно, он провел перчаткой над губой, думая стереть навязчивый липкий пот.       Но то была кровь, кричащая о том, что проклятый камень городских стер был сильнее его.       Но он точно знал, что не отступит, пока жив, как не отступит и Морган, ведь лишь истинные Бранды способны биться до последней капли крови.       

Под стенами Дагмера

      — Смотри! Смотри!       Мириам закричала страшным, будто не своим голосом. Ее белая рука, перемазанная грязью и сажей, указала куда-то ввысь.       Морган увидел Галена почти сразу — тот стоял на крепостной стене, широко раскинув ладони, а вокруг них черными клубами вилась магия.       Он яростно взревел.       Морган не услышал его голоса, но увидел, как исказилось бледное лицо.        А потом на корсианцев, подобравшихся к мосту под магическим куполом, с неба словно обрушился кулак великана. Таран, который они несли к воротам, рухнул. Заскрежетали доспехи, брызнула кровь.       Гален раздавил их, подобно надоедливым насекомым.       Морган тут же ударил воздухом в ответ, но лишь привлек к себе его взгляд.       Отбив атаку, Гален смотрел прямо на него, и, Морган был готов поклясться, улыбался.       Улыбался.       Он оттолкнул Мириам прежде, чем успел уловить всполохи магии Галена, брошенные именно в них.       Тяжелый удар обрушился в землю, всколыхнув разбуженную сотнями воинов грязь.       Морган не ждал того, но Мириам сделал шаг назад.       На ее щеках, вымазанных копотью, остались светлые полоски слез. Она не трусила, дралась отважно, как никогда, и Морган даже не успел заметить, когда она позволила себе крупицу слабости. Все потому, что она не останавливалась.       Союзники должны выжить, враги — умереть.       И нельзя было иначе, но она сделала еще шаг назад.       Подальше от Моргана.       Он знал ее сердце, знал, что оно, безумное в ярости и преданное в любви, билось теперь бешено, кричало ей, чтобы она оставалась рядом, но разум говорил отступить.       — Только спаси нас.       Морган не услышал, но разгадал эти слова эхом на ее губах.       А следом — отскочил в сторону, поддаваясь внутреннему чутью. И это спасло ему жизнь.       Сталь доспеха разорвались с лязгом у самого уха, в лицо брызнула чужая горячая кровь.       Молодой тиронец захлебывался криком, ведь удар Галена оставил его живым, но раздробил ноги до коленей. Теперь то, что было ниже, стало месивом из стали, костей и плоти.       Морган ждал, что это удар заставит союзников быть осторожными, бежать прочь, но его внезапно понесло в толпе.       Все, что он мог — это склониться, на миг, набросить на голову тяжелый капюшон. Смешаться с людским потоком, упрямо прущим вперед. Морган с ревом рвался поперек течения, ближе к мосту, чтобы оборвать безнадежную атаку корсианцев.       Она стала таковой, как только Гален Бранд явил себя над главными воротами в город. В последний раз Морган видел его магию, когда он был совсем мальчишкой. Заурядный прежде, очернив свою кровь, он вышел за пределы собственных сил.       Каменные стены города вспыхивали и гасли от магии, льющейся всполохами с обоих сторон.       Сыпались стрелы.       Лилась смола.       Очередной удар вспорол землю и плоть где-то рядом, и Морган упал. Оглушенный криками, он закричал и сам, рванувшись вверх — помедли он хоть немного, так и остался бы лежать, втоптанный в грязь чужими сапогами.       — Я держу! Я держу! — завопил кто-то, и Морган, вскинув голову и увидев поднимающийся синеватый купол, понял, что тот растет вокруг тарана.       Оглядевшись по сторонам, он заметил, плетущего свое заклинание на внушительном расстоянии от стен, потому Гален не мог зацепить его. Морган знал, что новые воины подхватят таран. Тот должен был промять железную решетку ворот хоть немного, чтобы кто-то из магов смог ее сбить, не подходя слишком близко. Вот только также верно он знал, что Гален разобьет чары мага, с той же легкостью, как и доспехи новых смельчаков.       Пущенное кем-то заклинание, разрезало воздух низким гулом. Чей-то очередной удар, сорвавшийся с городских стен был брошен прямо в Моргана — тяжелый и стремительный настолько, что он успел лишь вскинуть голову, на миг ослепнуть от вспышек разящей магии.       Он успел сделать несколько шагов назад, прежде чем взрезаться в чью-то грудь.       Как вдруг его словно толкнули, вырвали из-под удара. Всполошенная земля и чужая кровь снова брызнули в лицо, крик взрезал слух, но кто-то дернул Моргана за плечо, заставляя подняться. Он был бы мертв, если бы незнакомая ему женщина не швырнула его в сторону. Белые зубы мелькнули в шальной улыбке на измазанном грязью лице, узкая ладонь вцепилась в его руку, не давая и мига промедления. Она его узнала, потому улыбнулась. Она хотела отступить, но теперь он вцепился в нее.       — Идем! — крикнул он ей, и по пути к мосту захватил еще двух магов воздуха, подгоняемый собственной идеей.       Они должны были оборвать атаку корсианцев, и вместе могли сделать то, что было не по силам простым воинам. Бой требовал подвига, и маги должны были свершить его, пускай для этого и нужно сдвинуть мир с места.       Они подобрались близко, так, как только смогли, оттесняемые мечами, щитами и магией отступников. Скрывшись за спинами союзников, они глядели на руки друг друга, наполняемые магией, и по кивку Моргана подняли в воздух таран, замерший перед воротами в груде искалеченных тел.       Сердце билось прямо в горле, ведь Морган знал, что Гален видит его, и быть может, не узнает.       Кто-то возвел над ними спасительный купол, и тот загудел, покрылся черным дымом, но выстоял, прежде чем Морган вместе с другим магами успел швырнуть таран в ворота.       Магия будто вырвалась из тела Моргана вместе с жилами.       Он упал, впечатавшись ладонями в грязь, колени подогнулись, но прежде он успел заметить, как во все стороны брызнули щепки и стальные обломки ворот.       Вставая, он понял, что падает снова — все потому, что воздух и земля содрогнулись от грохота, придушившего на миг шум боя.       Дышать стало еще тяжелее, теперь легкие обжигала пыль, стравленная каменным крошевом. Но Морган улыбнулся, вновь подхваченный толпой, идущей на штурм Дагмера. Ему даже не нужно было смотреть — он просто знал и чувствовал, что и у Ивэна все получилось.       Маги, прежде изгнанные злом, возвращались домой через два разлома в городской стене, стремясь вернуть все, что было вырвано из их жизней.       Морган все-таки вскинул голову, прежде чем нырнуть в разорванные ворота, напомнившие искореженную пасть чудовища.       Морган увидел, как Гален Бранд, единственный, кто был способен возглавить и подчинить себе зло, смотрит сверху прямо на него.              

Королевский дворец, Дагмер

      Анна прижимала сына к груди крепко, стараясь лаской и материнским щебетанием унять его крик, что теперь казался бесконечным. Она расхаживала по покоям Галена, стараясь не подходить к окну, чтобы смотреть не на поле боя, а лишь в серые глаза Эолана. Сильви сидела на краю кресла, прямая как копье и глядела куда-то под ноги, сминая складки платья.       — Тише, тише! — шикала Анна, целуя сына в лоб. — Ты же самый храбрый Бранд, храбрее еще не видел этот Свет…       Она успокаивала его, а сама понимала, что тот не перестанет кричать, пока не вернется в колыбель. Он словно заразился от Анны страхом. Если бы могла, она рыдала бы сама, но запретила себе эту слабость, поглядывая на Сильви, глаза которой были полны слез.       — Он же простит вас, госпожа? — спросила та слишком тихо.        Анне показалось было, что эти слова пригрезились ей, но жалостливый взгляд, направленный прямо к ней, отметал все сомнения.       — Иначе и быть не может, — ответила она слишком резко, слишком громко, чтобы ее голос не потонул в детском плаче. Однако сама спрашивала себя раз за разом достойна ли она прощения его, подданных, Создателя…       Она дрогнула, когда услышала лязганье доспехов в глубине коридора. Она видела, как от ужаса расширяются глаза Сильви. Кого она ждала увидеть в проеме распахнутой двери?       Она зарыдала от облегчения, закрыв лицо руками, когда на пороге появился Фабрис. За ним в покои вошел молодой, но уже седовласый командир одного из отрядов Пепельных воинов.       — Ваше Величество, — он почтительно склонил голову, удивительно ровным голосом перекрыв крик младенца.       Фабрис, нарушив все уставы, заставляющие его быть бесстрастным на службе, бросился к Сильви, отнял ее ладони от лица и затараторил, чтобы унять ее слезы:       — Все хорошо. Все будет хорошо. Мы победим.       Кем были эти «мы» размышляла Анна, изучая взглядом командира, прежде всегда державшегося в стороне.       — Если вы хотите захватить дворец, то теперь самое время, госпожа, — проговорил он. — Пепельные воины ждут вашего приказа.       Чем были его слова? Искренним стремлением противостоять злу? Или же попыткой вырвать благосклонность добра, если оно одержит победу?       — Вы — истинная королева Дагмера, — он вдруг встал на колено, лязгнув доспехом о каменный пол. — Даже если кто-то из Брандов станет говорить вам обратное. Приказывайте. Мы повинуемся.       Эти южане слишком часто склоняют колени. Чего стоит их верность, когда этот жест для них сродни приветствию? Так думала Анна, подходя к Сильви, заставляя ее взглянуть на нее, передавая ей наследника Дагмера. Анна отняла Эолана от трепещущей груди, и он тут же перестал плакать.       Она вытянула один из кинжалов, спрятанных в ножнах на поясе Фабриса. Не такой грозный, чтобы лишить его защиты, но достаточный, если защита понадобится ей.       Все это время белая волчица Брандов старательно прятала острые зубы. Когда стоило их показать, если не теперь?       Капитан все ждал ее приказа, а она лишь кивнула ему, впиваясь до боли в рукоять кинжала. Уходя, она поцеловала сына и припала губами ко лбу Сильви.       — Запрись, и не смей открывать никому, кроме меня, — приказала она.       Шагнув за порог покоев, она поняла, что несколько десятков Воинов Пепла ждали ее. Под их взглядами она вдруг почувствовала себя ничтожной. Они хотели видеть ее королевой-воительницей, но она была королевой-удерживающей-мир. Она заставила себя стереть даже тень страха с собственного лица. Она станет глядеть лишь вперед, как делала уже много раз, спасаясь от жестокости и ужаса, куда окунул ее город Гален Бранд.       Он враг. Враг. Враг.       Убийца. Убийца. Убийца…       Анна прошла сквозь ряд пепельных воинов, и обернулась, обратив свой голос в сталь. Кинжал в ее руке был не страшнее иголки для мага крови. Но, если потребуется, она станет колоть этой иглой до последнего вздоха, чтобы ни один Бранд не посмел сказать, что она недостойна своей короны.       — Испачкаем руки в черной крови? — вопрос, а не приказ и дикий оскал волчицы. — Говорят, что легче всего ее отмыть руалийским мылом, а его много осталось во дворце…       Не таких речей ждали от нее южане, потому молчание на миг повисло в темном коридоре. Фабрис первым рассмеялся над ее показной лихой беспечностью. К нему присоединились и другие, следуя за Анной прямо к залу Совета.       

Лекарский лагерь, Дагмерский лес

      Роллэну показалось, что он вернулся во времена первой битвы за Дагмер. Корина утирала пот, льющийся с его лба, пока он не мог пошевелить рукой, творящей заклинание над развороченной магией телом. Только теперь он взглянул прямо на нее, укусил себя за внутреннюю сторону щеки, держал челюсти сомкнутыми, пока не засочилась кровь. Он заставлял себя мысленно возвращаться к этому моменту, ко дню, когда свершится победа или же бесславная смерть. Они были всего в одном шаге, потому нельзя было давать разуму играть в усталость и страх. Он был сильнее этого.       Он дернулся. Потому, что услышал знакомый смешок.       — Создатель. Какой же ты жалкий. Это все, на что ты способен?       Упершись глазами в рану, аккуратно сращивая разрыв краем повязки, смоченном в эликсире, Роллэн не желал выпрямляться, не желал видеть ее. Ведь она начала являться к нему сразу же после собственной смерти.       — Исчезни, тварь, — буркнул он себе под нос, совсем не ожидая, что Корина, вернувшаяся к помощи раненному воину, услышит его.       — Что? — вдруг растерянно спросила она.       — Ничего, — поспешно буркнул Роллэн, сращивая плоть.       — Ты только посмотри! Едва не повредил легкое! Сейчас бы уже кричал: Шесть. Мертв!       Роллэн все-таки поднял взгляд, желая убедиться, что видение, терзающее его разум, не врало больше, чем следовало. Он и вправду трудился у стола, над которым на клочке бумаги красовалась шестерка. Он перестал следить за цифрами, как только раненных стало слишком много. Продолжи он это, знал бы, на стол к каким чародеям бросить воина, который едва дышит. Он мог положиться на мастера Одена, и выдыхал, прогоняя тревогу, всякий раз, как тот кричал:       — Новый раненный к Четверке! С этим все худо — к Десятке!       — Ты даже госпиталем править не можешь, куда в тебе в Совет короля, Великий чародей? — снова этот язвительный голос, полный страшного яда.       Едва закончив с воином, Роллэн сам потянулся к собственному лбу, смахнув пот, что то и дело застилал глаза. И снова разглядел ее.       Кукольное личико в обрамлении черных коротких волос, глаза цвета предрассветного поля, подернутого прохладной дымкой, скромное платье, поверх — лекарский фартук. Верена являлась ему такой, какой он запомнил ее в битве за Дагмер. Но она никогда не смела говорить с ним так. Страх неудачи, позора и вина примерили на себя ее облик, устроились в нем поудобнее, если дать им больше воли — прогрызут кожу остренькими зубками. Роллэн знал, что должен с ним как-то разобраться, ведь иначе просто впадет в безумие. Он твердо верил, что это навязчивое видение можно разрушить, вот только не знал, как. Прежде его занимали лишь болезни тела, болезни разума оставались сокрыты для него покровом тайны, но он верил, что однажды разберется с ними, иначе одна из них сломает ему жизнь.       — Ммм… Какое вкусное, вкусное, хрустящее мясо! — видение развратно облизнуло губы, принадлежавшие Верене, когда на стол перед Роллэном уложили нового война, напоровшегося ногами на огонь отступника. –Отрежешь мне кусочек? Я о-о-о-о-чень голодная…       Кто-то бы начал молиться, но Роллэн не верил в Создателя, ведь всему можно было найти объяснение, не впутывая в происходящее промысел Света и Тьмы.       Он сделал много плохих вещей. Но разве не все на войне делают плохие вещи? Быть может, он обманывал себя, убеждая, что не чувствует никакой вины, потому она стала являться ему и терзать его разум. Или все-таки Создатель глядел на его деяния и покарал за них?       — Роллэн? — ласковый голос Корины донесся до его ушей. — Быть может, тебе отдохнуть?       Она помогала ему омыть руки, поливая их водой из кувшина и заметила, как явственно дрожат его пальцы, а сам он осознал, что пялится на Верену, но правильнее будет сказать — в пустоту.       — Десятка! Это Десятка! — командовал мастер Оден, когда в шатер занесли очередного раненного.        — Брат! Помоги!       Голос Эйба, прорвавшийся сквозь нестройный гомон лекарей, крики и стоны раненных, заставил Роллэна дернуться. Если бы Корина не придержала таз, над которым он омывал руки, тот бы опрокинулся на землю.       Роллэн рванул в проход между столами, чтобы оглянуться и найти Эйба. Он стоял у полога, дрожа так сильно, чтобы это было видно издалека. Роллэну показалось, что он оказался рядом с братом в три прыжка, схватил его за локти, бегло осмотрел, а тот лишь показал пальцем в сторону Десятки. Роллэн подбежал туда, к раненному, которого Эйб помог доставить в госпиталь.       — Мясо! Мясо! Свежее, поджаристое!..– неслось Роллэну вслед, ведь видение не отставало. — Дай кусочек! Отрежь! Отре-е-ежь! Отрежь…       Роллэн содрогнулся, наткнувшись на взгляд матери — ее глаза были полны слез, а потом — на изуродованное лицо Луны. Ее щека была разодрана, будто кто-то воткнул в нее кинжал и дернул. Сквозь воспалившуюся кожу сверкали белые зубы. Крови было даже слишком много, но она стояла у стола и держала руки на висках Касса. По разодранной щеке пробежала слеза, оставляя след на саже.       — По…мо… — губы не слушались Луну.       А Роллэн был поражен. Отчего она не воет от воли, стоит на ногах и даже думает о чужой боли больше, чем о собственной?       — Мама, прошу, помоги Луне, — сказал он мягко, положив на плечо Лив ладонь, так, будто просил заплести девушке косы, а не спасти ей жизнь. Она тоже могла погибнуть, потеряв слишком много крови или же, навсегда лишиться своей красоты.       Луна протестующе мотнула головой, скользнула ладонями вниз по плечам Касса, словно хотела дотянуться до его ладони, чтобы впиться в нее пальцами и остаться, остаться, даже если он умрет. Но Лив пришла в себя, мягко отстранила ее и увела за вглубь лазарета.       — Шесть. Умер.       Роллэн снова закусил щеку. Воин, которого он успел увидеть перед собой, не остался в этом мире, быть может, пролив лишком много крови. И словно услышав его мысли, рядом оказался Оден.       — Вы все также верны себе, Великий чародей, — тихо проговорил он, склонившись над самым ухом Роллэна, чтобы никто, кроме него не услышал. — Все также решаете, кому жить, а кому умереть.       — Поможете мне? — спросил Роллэн, глядя на пульсирующее сердце Касса, видимое сквозь ряды ребер.       — Мясо… Мясо… Отрежете кусочек, господин Локхарт?       Он даже не взглянул на видение. По яркому южному акценту он понял, что Верена исчезла. Ее место заняла помилованная Аэрин сверженная южная королева, но расставшаяся с жизнью посреди моря по его вине.       Он не хотел, чтобы к этому терзающему сонму присоединился и Касс Форсетти.