Глава 34. Под крыльями Сокола

Эгон, Айриндор

      Разве не глупо было ощущать себя победителем? В ту пору, пока по плечам рассыпались лепестки дагмерских роз, Ивэн думал лишь о том, что Соколы навсегда останутся Соколами. Они готовы служить Реннам до самой последней капли крови, как и чародеи, что доверились ему на время Войны Освобождения — так эти кровавые луны назывались теперь. Кто же был по-настоящему верен именно ему? Ивэн грезил волками Брандов над своей головой, но там все вернее кружили Соколы. Хальвдан даже приобнял его за плечо, громко смеясь, купаясь в почестях, даруемых ему северянами. Белая роза словно сама нырнула в раскрытую ладонь Ивэна. Он тайно сжал ее в кулаке, ломая нежные лепестки кожей шипастой перчатки.       Мир вокруг, несмотря на ранний рассветный час, полнился ликующими возгласами, музыкой и триумфом. Ивэн почти вернулся домой, но застыл на пороге. В этом «почти» пряталось слишком многое. Не было больше рядом принцессы Аэрин и ее притязаний на трон. Остались лишь его собственные, будто опаленные огнем и присыпанные пеплом. Словно во сне он озирался по сторонам, надеясь выискать в толпе по-настоящему верных ему людей.       Эрлоис. Он шел в хаотичном строю, совсем как Ивэн. Прятал взгляд, стараясь быть незаметным. Он бодрился. То и дело твердил, что он Толдманн, потому не может думать о том, что стало с его сердцем, пока оно бьется. Он проделал странный путь от человека, отрицающего свое имя с его тягостным прошлым, до принца, идущего по своему пути столь упрямо, что в пору тягаться с камнем. Если в самом конце Эрлоис увенчает свою голову серебряной короной, останутся ли они близки так, как прежде?       Его разрыв с Аэрин был чудовищен своей внезапностью, а он и не хотел говорить о произошедшем. Только крепче стискивал зубы, едва чувствовал хоть крупицу чужого сочувствия. Слухи о том, что королева была близка с принцем Ангеррана, несомненно разлетелись по всему королевству и за его пределы. Но Аэрин стала той, кто мог наплевать на пересуды. Рано или поздно ее руки попросит тот, кто сочтет себя достойным ее и целого королевства в придачу. Для Ивэна Аэрин осталась загадкой, ведь порой ему казалось, что она не сможет прожить без Эрлоиса и дня.       Смогла. И даже прогнала прочь.       Роллэн. Ивэн боялся, что тот не приблизился бы к нему, не сделал бы для него даже самой незначительной малости, если бы не их родственная связь, если бы не Анна, ради которой он и ринулся за войском. Если бы кто-то сказал Ивэну, что Роллэн оставался с ним ради Дагмера и блага магов, то такое утверждение вызвало бы лишь горький смех. Их дружба началась с благодарности и покровительства. Когда-то давно Ивэну было приятно знать, что кто-то чувствует себя еще более растерянным, чем он. Протягивать руку помощи Роллэну было приятно. Вот только теперь она ему была не нужна. Он обрел что-то новое на минувшей войне или же растерял себя без остатка. Что именно с ним случилось, нельзя было прочесть в блекло-зеленых глазах, нельзя было вытрясти, выбить, вырезать скальпелем. И с этим оставалось лишь смириться.       Касс. Как так случилось, что он остался единственным человеком, о котором Ивэн наверняка знал, что тот останется в Дагмере в лучшем случае из всех возможных? Быть может, даже не один: бойкая Луна огненным хвостом увязалась за ним.       — Ты помог освободить мой дом. Я помогу навести порядок и в твоем, — говорила она и льнула к груди Касса, хотя собиралась остаться в Руале после окончания войны за его независимость.       Шагая в толпе, она налету поймала розу и заложила ее стеблем за ухо, украшенное золотой руалийской серьгой. Все, что могли наблюдать посторонние, глядя на эту пару, — это странное, будто само собой разумеющееся обожание Луны и сдержанные отблески чувств Касса, хотя наемник с растопленным суровым сердцем сиял изнутри. В особенности после того, как Луна не пожелала сносить разлуку. Ивэн отвернулся, когда Касс наклонился, чтобы на ходу сорвать с губ девушки короткий поцелуй.       — Слава Соколам Реннов! Соколам слава!       — Да здравствует принц Хальвдан!       — Славься король Ивэн!..       — Победителям слава!..       От ликования восторженной толпы легко кружилась голова, а Ивэн только и мечтал поскорее исчезнуть с узких улиц города и оказаться в замке. Словно чувствуя его настрой, Хальвдан снова обрушил свою тяжелую пятерню на его плечо.       — Готов поспорить, моя доченька будет вне себя от счастья, едва увидит тебя, сынок, — пробасил принц в ухо Ивэна, чуть прихрамывая на ногу, сильно переломанную под завалами руалийского гарнизона.       Он отвернулся, лишь дождавшись едва заметной улыбки Ивэна. Он изобразил ее на лице, хотя это теплое и в тоже время снисходительное «сынок» резало слух. Так же верно, как и намеки о симпатии Альвы.       — Я знаю, что она писала тебе все то время, что мы были в Руале, — как ни в чем ни бывало заявил Хальвдан. — Не удивляйся. Такую девушку, как моя милая маленькая доченька, нигде не сыскать. Я тебя не сужу.       Ивэн взъярился бы прямо теперь, если бы не обожающая победителей толпа. Отчего Хальвдан считал себя вправе говорить так? Он никогда не произносил вслух имени Анны, никогда не обсуждал ее судьбу, но его речи словно обтекали ее существование, будто ее и не было вовсе, будто она лишь придерживала до нужной поры место, положенное его дочери.       А еще эти слова задели нечто потаенное в душе Ивэна. Он и вправду хотел, чтобы Альву осчастливило его появление. Ярость и впрямь на один короткий миг сжала его горло, но отступила, едва удалось сделать несколько шагов вперед. Он больше злился сам на себя, а не на Хальвдана, посмевшего так говорить. Тот в своем бросающемся в глаза простодушии мог и не заметить, какое впечатление производит.       Как бы то ни было, сказанные им слова заставили Ивэна оглохнуть, внесли еще больше сумятицы в гудящий рой его мыслей. Он вздохнул с облегчением, когда строй вырвался из окружения домов и начал восхождение вверх по холму, петляя прямиком к замку. Они все, включая лучших воинов Руаля, стремились ввысь, чтобы услышать приветственную речь принца Бервина. Менее именитые южане теперь разбивали лагерь за пределами города, а каждый Сокол мечтал поскорее попасть домой, отдохнуть и снять облачение воина, чтобы принарядиться в свои лучшие одежды, ведь к вечеру их ждал большой приветственный пир.       К моменту, когда строй начал стекаться во внутренний двор крепости, Бервин уже ждал победителей на лестнице, ведущей ко дворцу. Величественный, гордый, словно высеченный из мерзлого камня, он выглядел настоящим королем Севера, заставлял своим видом смолкнуть любой разговор и трепетать в предвкушении его слов. Но Ивэн не услышал Бервина, даже когда он начал говорить, а толпа воинов вокруг ликующе загудела. Он запутался мыслями в воспоминаниях о принцессе Альве как в сети, ловко брошенной ее отцом. Он перебирал строчку за строчкой из ее писем, зная их наизусть. Голова пошла кругом, когда он вспомнил о губах, подобных лепесткам нежных роз, о северном разрезе глаз, о тонкой талии и полном нежности голосе.       Если бы в этот миг под его ладонь не поднырнула чужая девичья рука, он бы погряз в принцессе Альве напрочь. Неожиданное прикосновение обожгло, и даже прежде чем взглянуть на смелую девушку, Ивэн понял, кто отважился протиснуться к нему сквозь толпу воинов, кто был достаточно смел и лишен предрассудков для этого, кто любил его горячей сестринской любовью.       Мириам.       Она порывисто обняла Ивэна, а ему захотелось, чтобы эти объятия не разрывались, пока он не обретет покой. Но она отстранилась, заключила его лицо в ладони, плача и смеясь, задыхаясь от восторга.       — Как же ты изменился, мой король!       Подхваченный целым вихрем чувств, Ивэн прочитал эти слова по губам, снова обнял Мириам так сильно, что она пискнула, и оторвал ее от земли. Но в этот момент по его руке, примостившейся где-то на ее спине, скользнула косичка. От осознания перехватило дух.       Каблучки Мириам снова коснулись мощенного камнями двора. Ивэн, глядя в ее сияющее веснушчатое лицо, провел рукой по виску. Две тоненькие косы столкнулись с его пальцами. Он поднес их прямо к ее носу, так, будто она могла не знать, что произошло с ее буйными кудрями.       — Это то, о чем я подумал? — проговорил он, тихо смеясь сквозь ободряющий голос Бервина Ренна и новую волну ликования, что он породил. — Ты теперь леди Бранд?       Она кивнула и рассмеялась сквозь слезы. А Ивэн, впервые за очень долгое время, ощутил привкус настоящей радости на губах.

Эгон, Айриндор

      Ивэн разительно изменился, и замечал это не только Морган. Мириам это тоже бросилось в глаза, потому она сидела рядом на дубовой скамье, устланной серыми подушками, и все больше наблюдала за Ивэном, чем ела. Она глядела на него безотрывно, казалось, что забывала даже моргать, и впору бы загореться ревностью, но Морган слишком хорошо ее знал. В ее сердце было много тепла к Ивэну Бранду, так много, что его можно было закутать в него как в теплое покрывало. Но то был особый оттенок любви, что может испытывать лишь сестра к брату. В самом начале его пути она подарила ему крупицу собственного дара, спасая от следа скверны, а теперь словно хотела знать, как хорошо он прижился в нем. Морган никак не мог привыкнуть к их поразительной связи, не мог простить себе глухих навязчивых вопросов.       — Как он? — спрашивал он прежде часто и слишком тихо, безмерно проклиная себя за то, что одной лишь слепой веры бывало недостаточно.       — Если бы он погиб, я бы почувствовала, — таким же шепотом отвечала Мириам, прижимая узкую ладонь к сердцу.       Теперь ненужно было спрашивать. Достаточно просто смотреть. Потому она и смотрела, жадно впитывая каждый жест Ивэна, и Моргану казалось, что она приоткроет в изумлении губы. Рядом с ней оказался павший король, прошедший сквозь южную войну, овеявший себя славой в поединке чести против южного принца и озаривший себя неким ореолом тайны.       Впивался в Ивэна взглядом и сам Морган, потому тот чувствовал себя неловко, то и дело прятал взгляд в наваристую ароматную похлебку.       — Что? Таких блюд не подают при руалийском дворе? — рассмеялся над ним Морган, наблюдая за тем, как он ест: быстро и жадно, будто ожидая, что вот-вот затрубит рог и снова придется идти в бой или через горы — неважно. Ивэн ел как человек, давно не знавший покоя.       Он ухмыльнулся и снова спрятал взгляд в тарелку. Очевидно, слишком давно не улыбался открыто, потому губы привыкли кривиться неловко и горько.       Потянувшись было, чтобы взлохматить его отросшие волосы, Мириам вдруг передумала и отдернула руку, не иначе как усомнившись, что Ивэн воспримет такой жест верно. Этого молодого мужчину, что сидел с ними за одним столом, больше нельзя было трепать за ухом как заигравшегося волчонка.       — Месть, дядя, — Ивэн отломил кусок от маленькой луковой булочки, собрал оставшийся от похлебки соус, отправил его в рот и тут же уперся локтями в край стола. — Вот лучшее блюдо руалийского двора. Досточтимая королева Аэрин показала мне, что оно должно быть холодным как лед.       Морган чувствовал себя немного виноватым, выкрадывая у племенника драгоценные мгновения отдыха, ведь ближе к вечеру под стенами замка должен был состояться пир, а все Бранды будут на нем почетными гостями, но были разговоры, которые нельзя откладывать на потом.       — Я хотел броситься в Руаль, едва оказался на континенте, — признался Морган, крутя меж пальцами непотревоженную накрытой трапезой вилку. — Если бы не Бервин, я бы так и поступил.       — Непросто быть бесценным, правда? Нельзя делать все, что вздумается. Хотя теперь Брандов, не готовых отдать мир на растерзание Тьме, стало больше. Случись погибнуть нам, твоя молодая жена поднимет павшее знамя.       Мириам едва не задохнулась от возмущения и ткнула Ивэна в плечо кулачком.       — Не смей так говорить! Не смей даже думать о таком!..       Он обернулся к ней, выпрямился и, взглянув сверху вниз с высоты собственного роста, едва заметно показал ей язык. За что получил еще один тычок. Обветренные губы, наконец, выпрямились, показав белизну улыбки.       Брандов и вправду стало больше с тех пор, как они виделись в последний раз. Один из них, должно быть, лежал теперь в колыбели, купаясь в ярко сияющей любви матери. Моргану очень хотелось взглянуть на этого ребенка. Отчего-то он твердо верил, что достаточно одного взгляда, чтобы разгадать его отца, что мальчик — творение любви, а не страха и принуждения. Пару мгновений Морган выжидающе глядел на племянника, ожидая, что тот заговорит о наследнике Дагмера или супруге, запертой в городе, преисполненном Тьмы. Но он молча отломил очередной кусок горячей булки.       — Ты прошел так много, Ивэн, — заговорил, отложив в сторону вилку и встав из-за стола. — Так много сделал для Дагмера. Мне жаль, что я не был с тобой рядом в Руале, не был рядом, когда все началось…       Он в два шага оказался у окна и распахнул его, впустив в покои племянника обманчиво горячий осенний воздух. Дышать разу же стало легче.       — Думаешь, что ты смог бы удержать Дагмер? — снова ухмылка. Теперь умышленная, с вызовом.       — Никто бы не смог!       Все-таки Мириам прекрасно его чувствовала. Она положила ладонь на колено Ивэна, заставив его обратиться к ней взглядом, и потому Морган был ей благодарен.       — Я уверена, что ты сделал все, что было в твоих силах. Что ты сражался как герой, — горячо заверяла она, распрямляя своими словами грозную складку, замершую на его переносице.       — Я хотел сказать иначе, — Морган отодвинул тяжелые шторы подальше от окна, давая воздуху Эгона разгуляться по покоям и забраться в самые дальние углы. — Мне хотелось бы разделить с тобой эти испытания, но я верю, что ты преодолел их достойно.       — Рядом со мной всегда были друзья, — Ивэн просто пожал плечами, явно теперь не такой хрупкий, каким виделся когда-то давно. — Я нес эту ношу не один. Но и ты, Морган, сделал немало, тоже не будучи в одиночестве.       Ивэн снова взглянул на Мириам. А та, на удивление, отвела взгляд, делая вид, что настало время разгладить складки темно-зеленого платья, красившего ее вернее легкомысленных одежд тиронского юга. Она чувствовала Ивэна, но не совсем понимала, как себя вести с ним, возмужавшим, ставшим выше и шире в плечах и очевидно захлопнувшим прежде открытое, светлое сердце.       — Ты, — Ивэн осторожно обтер белой льняной салфеткой огрубевшие за время пути руки, — привел к нам на подмогу войска двух королевств. Тех, что могли спокойно смотреть со стороны, как континент корчится в агонии.       — Мы, — поправил его Морган, заставив взглянуть на себя. — Это сделали мы. Я и Мириам Бранд.       Морган залюбовался тем, как Мириам смутилась еще сильнее, как дрогнули ее ресницы, как губы сложились в безуспешной попытке ответить, но обратились в улыбку. Ему нравилось, что его супруга не теряла ее, светила, несмотря ни на что, даже в самые темные времена. Привыкшая прятаться в тени, она должна будет еще смириться с тем, что теперь они равны и идут рука об руку. Даже если и вправду она станет последней из рода, именно ей доведется поднимать упавшее волчье знамя.       — Верно, — согласился Ивэн. — И я рад, что она теперь часть нашей стаи.

Эгон, Айриндор

      Во всех Изведанных землях слава о северянах была не самой доброй: сдержанные, суровые, неотесанные, часто скупые на чувства и дукаты, способные с легкостью спрятать в рукаве острый кинжал, не склонные к праздности, да и к просто к веселью. Ивэн, когда-то знавший о жизни слишком мало, даже не причислял себя к ним. Послушник, племянник аббата монастыря, сирота — вот те слова, что он связывал с собой, не привязываясь к земле, на которой вырос, и к воздуху, наполнявшему легкие. На Юге он так часто слышал вслед ворчливое «Северянин!», игриво-острое «Не правда ли, Северянин?», и, наконец, восторженное «Он же северянин!», что осознание собственной принадлежности к суровой земле проросло в него корнями крепкого древа. Оказавшись так близко от дома, он даже задышал иначе. Воздух больше не отзывался болью в легких, не напоминал о страшном ранении, понесенном в битве с южным принцем. Напротив, он ласкал и пьянил, окутывая последним осенним теплом.       Осень топталась на пороге, не решаясь накинуть свои темные, неприглядные одежды. Она оставалась нарядной, облаченной в порыжевшую листву, играющую то оттенками рубинов, то все еще — изумрудов. По небу медленно плыли перья облаков, а солнце беспощадно грело, будто приберегло тепло для Соколов Реннов, не вкусивших прелесть северного лета. Оно светило теперь прямо в глаза Ивэну, не давая толком рассмотреть внутренний двор замка, уставленный рядами щедро накрытых длинных столов. Его Высочество Бервин Ренн воистину решил показать южным воинам, что не все северяне скупы. Он не смог бы принять разом всех Саламандр, но лучшие из них, командиры и доблестные воины, могли оценить его гостеприимство. Для остальных, как знал Ивэн, трапеза была накрыта прямо в разбитом наспех лагере.       Взирая на собравшихся с королевского помоста, он понимал, что его взгляда не хватает, чтобы различить лица тех, кто был усажен церемониймейстером ниже соли — подальше от наиблагороднейших господ. Такова была традиция: чем важнее был человек, тем ближе он был к королю на пиру, но Ивэн и представить себе не мог, что окажется на королевском помосте рядом с супругой принца Бервина, Эддой. Правящую чету разделяло одно пустое место, как будто король Эльратт вдруг мог вынырнуть из бездны затуманенного разума и посетить пир. Сам Бервин восседал по другую сторону пустоты и то и дело расспрашивал Эрлоиса о минувшей руалийской кампании. Вряд ли он делал это из одного любопытства. Он пытался понять, не совершит ли ошибку, вверив молодому повесе ангерранские земли. Ивэн хотел бы слушать их разговор, а не вести светские беседы с Эддой, пусть та и производила впечатление достойнейшей из женщин. Он позволил себе откинуться на спинку резного стула, чтобы вновь посмотреть на серебристую вышивку на гобелене, украсившем задник шатра, создавшего над помостом полутень. Работа искусной мастерицы потрясла его, а теперь, когда нити отражали лучи солнца, она выглядела еще более впечатляюще.       — Вижу, как вам нравится, милорд, — улыбнулась Эдда, оправляя клановый платок, наброшенный поверх платья и своей синевой вторящего цвету ее глаз. — А я опасалась, что этот гобелен будет слишком дерзким и в тоже время наивным.       — Он похож на мечту, — ответил Ивэн, теперь открыто рассматривая очертания, вторящие карте севера Изведанных земель. Над землями Дагмера сияла волчья голова, над Ангерраном — медвежья, а над ними распростер свои границы Айриндор и его Сокол. — Это мечта о новом Севере, крепком и едином. А меня, как павшего короля, она не может оставить равнодушной.       — Павший король? — голос Эдды дрогнул от удивления. — Так вы называете себя? Создатель, сколько напрасной трагедии в этих словах, сколько вины!       От слов принцессы Ивэну стало неловко. Он провел рукой по волосам, едва не уперся локтями в стол, но вовремя вспомнил, что такой жест будет не к лицу королю. Пусть и павшему. Он вслушался в лиричную мелодию, что разливалась эхом по внутреннему двору замка, вплетая в себя трель флейты и переливы лютни, и она помогла ему побороть внезапно одолевшее его смущение.       — А как вы бы назвали меня, миледи? — он улыбнулся, надеясь, что Эдда не заметила его замешательства.       — Король-маг? Король-пророк? Так вас называли в южных землях? Но я бы назвала вас Королем-который-заберет-свое.       Ивэн хотел было рассмеяться, но встретившись взглядом с правящей принцессой Айриндора, понял, что та не шутит. Было странно слышать подобные слова от самой Эдды Ренн, словно поверить в искренность ее слов, но, говорят, что правда северянки прямее, чем стрела. Ее тон, ее глаза заявляли о том, что она искренне верила в сказанное. Воистину, женщины ее рода, не будучи магессами или чародейками, владели особым даром: умели вдохновлять мужчин, добрым словом помочь им выпрямить ссутуленные плечи.       — Мне льстит ваша опрометчивая вера, — Ивэн сдержанно кивнул в знак благодарности.       — Что вы, Ивэн, в моих словах нет и капли опрометчивости. Я всего лишь слишком много о вас слышала от сына. И от моей прелестной внучки, конечно же.       Проследив за ее взглядом, Ивэн, наконец, отыскал Альву в бесконечной толпе гостей. Она сидела на скамье не так далеко от помоста рядом с многочисленными братьями и сестрами, но разгадать ее в голубо-синем море одеяний Реннов было непросто. Сердце гулко ухнуло в груди, хотя она даже не взглянула на него. Черноволосый мальчишка, сидящий напротив нее, очевидно высказал какую-то шутку, и целый стол отпрысков Реннов нарушил строй музыки и светских разговоров вихрем смеха. Прикрыв губы ладонью, Альва уткнулась носом в плечо сестры, стараясь подавить рвущийся наружу восторг.       Знала ли Альва, что Ивэн ринулся в ее покои, едва покончил со всеми важными разговорами и планами, но не нашел там ее?       Он заставил себя отвлечься, потянулся к кубку с разбавленным борским вином и смочил губы.       Он посмотрел вниз, и принц Хальвдан, глядя ему прямо в глаза, поднял собственный кубок в знак уважения. К этому жесту присоединился и Морган, сидящий напротив него. И вскоре двор разразился новым тостом.       — Слава победителям! Победителям слава!       — Победителям слава! — Эдда поднялась с места, воздев вино высоко над головой.       Никто не говорил Ивэну и Эрлоису о том, как стоит себя вести, будучи гостями на королевском помосте, но оба следовали примеру правителей Айриндора, хотя, быть может, чуть с меньшим рвением. Снова усаживаясь на дубовый стул, Ивэн поймал короткий взгляд Эрлоиса. Они были разлучены сразу двумя правителями Айриндора и целой пустотой меж ними. Ивэн успел вжиться в роль короля, а Эрлоису приходилось действовать наощупь в страхе оступиться перед самим благородным и твердым принцем Севера. Ивэн ухмыльнулся, осознав, что даже Ренны, славящиеся на все Изведанные земли своей честностью, не чураются игр разума, присущих власть имущим. Что Бервин, что Эдда, даже на пиру, в час триумфа, продолжали разыгрывать свои лучшие партии. Ивэн мысленно поблагодарил Аэрин, ведь благодаря ей у него выработался острый нюх и способность предугадывать чужие ходы. Она, в какой-то мере, тоже была с ним довольно честна, потому он сумел многому научиться.       Ивэн оказался бы слишком глуп, не заметив, как вся семья Реннов размыкает для него свои объятия. Они, в своем неимоверном количестве крепчайшей династии Севера, глядели на него как на вдовца. А он, закрывая глаза, то и дело видел пред собой образ Анны, словно тот был отпечатан коленным железом прямо на его сердце.       А через вдох разум Ивэна оказывался порабощен Альвой.       И проклятая голова шла кругом лишь потому, что проклятые ноги понесли его в ее покои, ожидая, что проклятое тело избавится от Тьмы, пропитавшей его, лишь согревшись в лучах кроткой улыбки. О большем он, словно тяжело больной, и подумать не смел. Будто он, прикоснувшись к столь светлому созданию, был способен осквернить его.       — Ивон! Брат, давай выпьем!       Из тугого вороха мыслей Ивэна вырвал Эрлоис и громкая музыка, требующая танца. Он слишком легкомысленно поцеловал его в висок и стукнулся полным кубком. Только тогда Ивэн понял, что не выпускал вино из рук.       Улыбка Эрлоиса была неловкой. И назвал он Ивэна так, как чаще всех прочих называла Аэрин. Всеми своими мыслями Эрлоис тоже не был на этом пиру. Он вскинул голову, едва заслышав новую мелодию, крепко сжал плечо Ивэна и отступил куда-то.       — Это же Дубочек! — объявила Эдда, встретив вопрошающий взгляд Ивэна, порожденный воцарившейся суетой. — Вы никогда не танцевали Дубочек, милорд?       Ивэн наблюдал за тем, как парни и девушки смело вырывают себе пару из тех, кто припозднился и не сорвался с места с первыми звуками мелодии. Царившую над пиром прежде степенность сбросило с гостей словно ветром. И немудрено. Это был особый пир. Ивэн понимал, что многие Соколы вернулись домой героями, потому их ждет богатство и особое расположение принца Айриндора. И теперь словно белыми нитками кроились будущие союзы. Вот девушка схватила за плечо парня, не распознавшего Дубочек с первых мгновений мелодии, вот вернувшийся домой воин успел снять со скамьи и приобнять за талию девушку, что прежде любил. Вчерашние мальчишки теперь были героями и завидными женихами.       — Когда-то забава простолюдинов, но теперь его танцуют все, чьих волос еще не коснулась седина. Право, невинная забава! И показывает всю молодую поросль! — смеясь пообещала Эдда. — Готова поспорить, что в самом конце останется кто-то из Реннов.       — Давай руку, Уна. Не так уж мы с тобой и стары! — голос Хальвдана Ивэн с легкостью узнал среди прочих. Наблюдая его массивную фигуру на Юге, сложно было представить, что такой северный великан легко ввяжется в танец, позабыв о своей хромоте. Но он был прав. Ни он, ни его супруга Уна, еще не были стары или седы.       — Скорее выбирайте, иначе наши парни расхватают самых красивых девушек! — подзадорила Ивэна Эдда, пока новые пары стекались к центру двора, а музыканты слишком медленно играли новую мелодию.       И в этот миг Ивэн столкнулся с умоляющим взглядом Мириам. И в самом деле, с тех пор, как Морган поборол Тьму, в его волосы закралась яркая прядка седых волос, потому он не мог встать в круг Дубочка.       Почти мгновенно Ивэн сорвался с места, то же сделала и Мириам.       — Как же я тебе рада! — объявила она, прижавшись ухом к его плечу, пока он подводил их ближе к кругу, образовавшемуся из пар.       Мелодия все еще была нарочито медленной, а в центре уже появились первые пары, хорошо знавшие движения Дубочка. Быстро уловив суть, Ивэн выдернул Мириам в танец. И в нем не было ничего сложного. Два прихлопа, два притопа, разворот, смыкание рук, кружение, ладони мужчины на талии девушки, ее ладони на его плечах, короткий полет и снова стук каблучков о камни. И все заново. Только с каждым новым кругом мелодия становилась все настойчивее и быстрее.       Мириам хихикала от неловкости и выпитого вина, но все же оказалась благодарна Ивэну, что читалось в каждом ее жесте, в стремлении подстроиться, довериться, опереться. Музыка становилась все стремительней, и она шепнула, пытаясь восстановить рвущееся дыхание:       — Я собьюсь, а ты останься.       Только тогда, оторвавшись от просчетов каждого следующего движения, Ивэн заметил, как прежде выбывшие с гомоном выволакивали каждого сбившегося за пределы круга. Мириам хотела поскорее высвободиться из уз навязчивого танца, потому очевидно наиграно растерялась во время очередного разворота.       С каждым нововыбывшим круг Дубочка сужался все отчетливее. Вот свои цепкие ладони на плечи Ивэна положила Луна, облаченная слишком скромно — в белую рубаху без вышивки и серую юбку, зато затмившая улыбкой и ловкостью других девушек, а вот Ивэн растерялся и сам чуть не покинул круг Дубочка, но Альва будто повела весь танец.       Чем меньше становился круг, тем громче звучали подбадривающие вскрики, хлопки в такт музыке, отчаянные пассажи флейты. А Ивэн боролся с желанием оборвать все звуки разом, одним движением прижав к себе Альву. Разве не этого хотели Ренны? Разве не этого желала она сама, касаясь его искрящейся синевой своих глаз?       — У малой конюшни, когда солнце нырнет за стену, — шепнула она, когда Ивэн подхватил ее под талию и позволил взмыть ввысь. На короткий миг она вскинула руку, в немом жесте потребовав еще больше внимания и подбадривающих возгласов. Все, кто присутствовал на пиру, увидел их вместе. Она словно бросила всем в лицо эту картину.       Круг Дубочка становился все уже, и имена оставшихся в танце уже звучали громче музыки.       — Принцесса Альва!       — Король-пророк!       Ивэн запнулся, едва услышав этот возглас. Чьи-то руки тут же подхватили его, заставив покинуть круг. Пошатываясь и смеясь, он вышел прочь, подошел к первому попавшемуся на пути столу, подхватил чужой кубок и вскинул его в тосте.       — Пусть победит ваша айриндорская принцесса! Та, что сияет ярче звезд! — выкрикнул он поперек музыки.       Терпкое вино обожгло горло. Ивэн огляделся по сторонам и, наконец, увидел, куда скрылся Эрлоис, едва распознав в затее музыкантов Дубочек. Он стоял, подпирая широкой спиной краснолистный клен, росший на небольшом пригорке у крепостной стены.       — Я думал, что ты последуешь за мной, — проговорил он, едва Ивэн оказался рядом и уперся лопатками в дерево.       — Чушь. Ты хотел поглядеть, как я справлюсь с этим глупым танцем, — Ивэн толкнул друга кулаком в бок, заставив скорчиться, но тот бесцеремонно схватил его за шею и стал трепать по волосам. Оставалось только упираться, пытаясь вырваться из каменной хватки и надеяться на то, что никто не глядит в их сторону.       — Воистину королевские забавы.       Ивэн почувствовал, что Эрлоис замер и поступил так же следом, едва сбросив его руку с собственной шеи. К ним подошел Роллэн. Он довольно бесстрастно осудил их ребячество и тоже встал под кроной клена, скрестив руки на груди.       После похорон Верены, Ивэн и не думал, что Роллэн окажется рядом с ним по собственной воле. Даже в том, что лекарь спас его, вырвав с грани Света и Тьмы после битвы с руалийским принцем, Ивэн смог разглядеть один лишь долг, но ни малейшей тени прежней дружбы. Но вот он стоял рядом с ним и наблюдал за последними мгновениями Дубочка.       Чуть больше двенадцати лун назад назад Ивэн думал, что дружба нечаянно собравшейся троицы безусловна, а теперь не смел даже прямо поглядеть на Роллэна, увидеть его кричаще алый кафтан, заметить грубую щетину на подбородке. Тот диковатый мальчишка, что смог вывести уродливый шрам с шеи своего короля, теперь словно угас, уступив место этому молодому мужчине. Ивэн знал, что под лацканом его кафтана приколота золотая саламандра на белоснежной ленте. Знак благосклонности южной королевы Роллэн носил ближе к сердцу, а лента напоминала Ивэну о той, что была когда-то в волосах Верены, но ему страшно было об этом спросить.       Ивэн закусил губу, чувствуя, что должен как-то пошутить, стереть нависшее под кленом молчание, но все его внимание было приковано к танцу.       Принцесса Эдда победила бы, согласись Ивэн поспорить с ней. Но и она предположить не могла, что триумф Реннов будет столь безоговорочным. В самом конце Дубочка в круге остались лишь Альва и один из ее многочисленных кузенов. Оба светились, купаясь в волнах восхвалений, будто это они оказались на пиру, едва вернувшись с южной Войны освобождения.       Не дождавшись ответного внимания старых друзей и утонув в волне неловкости, Роллэн попытался уйти прочь, но Ивэн успел бросить на Эрлоиса молящий о помощи взгляд, а тот — бесцеремонно юркнуть рукой за ворот вышитого кафтана, развернуть Роллэна к себе и обездвижить его медвежьей хваткой.       — Смирись с тем, что всегда будешь нашим другом, каким бы чудовищем ни стал.       

Замок Реннов, Эгон. Айриндор

      Он не должен был слушать Альву и приходить на окутанный тишиной конюшенный двор. Было бы верно остаться на пиру, ведь он и не успел ничего пообещать ей. Проще было справиться с ее обидой, чем с пересудами, что могли вспыхнуть, если бы кто-то заметил, как исчезли они оба. Но он успокаивал себя тем, что многие гости и без того успели покинуть праздник, и стать двумя из их числа было просто.       Оглядываясь по сторонам, Ивэн рванным движением ослабил ворот рубахи. Он цеплялся взглядом за каменные стены, освещенные последними лучами уходящего за горы солнца, за конюшню, за лошадей, мирно жующих овес из старых корыт, и все вспоминал, как Альва позвала его сюда. Он не чувствовал чужого присутствия, потому подумал было, что ошибся, что неверно расслышал названное ею место. Быть может, оно было и к лучшему.       Не оборачиваясь, он сделал шаг назад, чувствуя, как крепко дрожь овладела его телом. Это был трепет, хотя сам Ивэн считал, что больше не способен на это чувство, что война вытравила из него все, кроме злости. Тогда он понял, как желает увидеть Альву теперь и как отчаянно врал себе у истоков их невинной связи. Он клялся, что проводит с ней день за днем, опасаясь разбить хрупкое девичье сердце, но не заметил, как сжал железными тисками свое собственное, поместив его меж молотом и наковальней.       — Дурак, — хмыкнул он себе под нос и хотел было развернуться и уйти из места, не исполнившего его глупых, рискованных надежд, как вдруг ладони Альвы коснулись его лица.       Она подошла со спины слишком тихо, а Ивэн задумался так крепко, что не распознал и тени ее шагов. Она закрыла его глаза в игре, что должна была заставить его угадать, кто это сделал, как будто позади него мог теперь стоять кто-то, кроме нее, будто кого-то, кроме нее, так красил аромат диких ягод.       Ивэн был выше Альвы, потому невинная игра превратилась в объятие — она прижалась щекой к его спине, чтобы дотянуться до лица. Так они и стояли посреди потемневшего двора, быть может потому, что Ивэн перехватил ее запястье или же от того, что сама Альва не желала отстраняться. Он был ослеплен темнотой, но в тоже время видел и чувствовал куда больше. Он ощутил, как сильно она ждала его возвращения, но имел ли он право пробуждать в Альве подобные чувства, будучи не в силах предложить что-то взамен?       Разорвать нечаянное объятие их заставили хмельные голоса, неумолимо приближающиеся к конюшне. Обрывки старой песни и смех разрушили таинство их случайного единения.       Альва проворно схватила Ивэна за руку. Она знала это место, потому он слепо доверился ей, нырнув в одну из башен на углу двора.       — Идем! Ты не видел Эгон с этой стороны, — восторженно требовала она, словно они уже успели поговорить обо всем на свете, обсудить каждое из писем, полученных и отправленных за время разлуки.       Чувствовать снова свою ладонь в ее руке было удивительно. Ее кожа осталась нежной, как южные шелка, а его — огрубела, покрылась порезами, царапинами, мозолями, но она сжимала его пальцы смело, как будто не замечая, что весь проделанный Ивэном путь можно проследить по его рукам.       Принцессе положено быть избалованной, изнеженной и даже брезгливой, и Ивэн невольно рассмеялся, осознав, что думает об этом, но не видел такой принцессы наяву.       Альва обернулась к нему с немым вопросом, замерев у узкой двери в стене.       — Нас никто не услышит, — пообещала она, приняв смех Ивэна за волнение. — Те люди слишком увлечены своим весельем.       Со двора и вправду слышался все тот же шум, возглавляемый нестройным пением.       Не раздумывая, Ивэн толкнул дверь, пропуская до странности неправильную принцессу вперед. Он благодарил Создателя за то, что все королевские наследницы, встреченные на его пути, не соответствовали ничьим ожиданиям. И отчего он вообразил себе Альву скучающей затворницей? Ведь он уверенно побежала вверх по тропе, ведущей на гору, потому явно бывала в этом месте не один раз.       — Я хочу показать тебе Эгон! — выкрикнула она, вовсе не страшась быть услышанной. — Прежде мы видели его лишь с другой стороны…       Ивэн, едва поспевая следом, хотел остановить ее бег, порожденный единственно испытываемой неловкостью. Он хотел быть благодарным ей за то, что она не оставила его на Юге, за то, что ее письма он держал у сердца, как будто они могли охранить его. Он задыхался от резкого подъема в гору и от невысказанных слов.       — Альва… — позвал он, тяжело дыша и упирая ладони в колени.       Но она не услышала.       Потому пришлось собраться и упорно идти следом, не сводя взгляда с длинных черных кос и тонкой талии, маячивших впереди.       Наконец, скользя подошвами по мелким камушкам, Ивэн увидел, как Альва взбежала на выступ скалы под кронами крепких дубов.       Она глядела вниз на любимый город, совсем так же, как и на него. Вот, что отыскалось в ней от принцессы.       — Давай! Давай же скорее, пока солнце не ушло! — азартно подбадривала она.       И то, что увидел Ивэн, наконец взобравшись на утес, и в самом деле стоило увидеть. Солнце оставляло над Дагмерской грядой алый след. Замок Реннов все еще шумел, охваченный празднеством. Эгон медленно зажигал новые и новые огни, побеждающие темноту.       — Похоже на мамину шкатулку, — улыбнулась Альва. — Огонь — это янтарь и цитрин, алеющий закат — гранат и рубин, темнота — благородный оникс, море — прозрачный аквамарин. Тебе нравится? — спросила она, протягивая руку. — Или ты видел на Юге нечто красивее, чем это? Расскажешь?       Ивэн успел сжать ее пальцы, прежде чем сделать шаг назад и неуклюже рухнуть в кусты и траву. Он замер, боясь пошевелиться и убрать ногу с острого камня, впившегося в лодыжку. Он смотрел прямо перед собой, тонул в синеве девичьих глаз, любовался тьмой ее волос и вспыхнувшими от смущения щеками. Ведь неведомым образом он потянул Альву за собой, и она, падая, уперлась ладонями в его грудь.       — Ничего красивее, я не видел никогда, — признался Ивэн, убрав за маленькое аккуратное ушко выбившуюся из косы черную прядь.       Об Эгоне он говорил или об Альве? Для него было все очевидно из-за пламени, вспыхнувшего внутри. Казалось, еще немного, и он не сможет его удержать. Быть магом огня — незавидная ноша. Он не смирился с ней до сих пор, ведь любое чувство обращалось в целый пожар.       У Альвы был выбор. Он чувствовал ее бедра поверх своих бедер, его рука в миг после падения оказалась выше ее колена, позорно неприкрытого складками синего платья. Весь мир возродился и снова умер, пока она глядела в его глаза. Чего было больше в них? Оголтелого желания или испуга?       Он не успел разглядеть, ведь она, смущенно смеясь, скользнула в траву рядом с ним.       — Никогда не поверю. Неужели хоть что-то может быть прекраснее южного моря, оливковых рощ, переспелых лоз, дурманящих гортензий и роз?       Ивэн закусил губы до тех пор, пока не ощутил солоноватый привкус крови.       Ты.       Хотелось ему признаться.       Ты.       Краше всех чудес Изведанных земель.       Ты.       Самая яркая звезда небосвода.       — Но были ли вы на Юге? — скупо произнес Ивэн, не позволяя голосу дрожать.       — Нет. Тебе ли не знать, что я дитя Севера?       Он зажмурился, но услышал, как Альва приподнялась на локтях, чтобы взглянуть на него. Он так и ничего не ответил.       Чувствуя телом тепло земли, обманчиво нагретой последним осенним солнцем, он позволил себе забыться, заслушаться шумом ветра, заблудившемся в листве, расслышать стрекот кузнечиков, шелест опавших листьев и лапок мелких жучков. Северная земля была точно так же полна жизни, как и южная, но вернее согревала нутро.       Потонув в многообразии звуков, окутанных доносящейся из замка музыкой, Ивэн подумал было, что Альва расслабленно растянулась на земле, подобно ему. Он оказадся где-то в забытии, когда услышал ее снова.       — Спасибо, что не позволил себе умереть, — прошептала она, очевидно думая, что он задремал, сморенный восхождением и выпитым прежде вином.       И вдруг поцеловала его.       Ее поцелуй на вкус вновь оказался сладок и полон греха.       Стараясь не выдать себя, Ивэн впился ногтями в разогретую солнцем землю, заставил губы быть бесстрастными, а себя — еле живым. Принцесса думала, что он задремал, пусть так будет и дальше.       Она скользнула языком по его губам.       И Ивэн не знал, что было страшнее: его последний бой или этот зовущий жест, на который он не мог ответить.       Грех.       Грех.       Грех.       Грех-х-х-х.       Набатом загремело в его голове, потому он лишь крепче загнал дрожащие пальцы в догорающую от осени поросль, усмиряя вспыхнувшую вожделением плоть.       Наконец, Альва отстранилась. Она упала в траву, сжала ладонями гудящие виски.       — Дура… — шептала она, страшась разбудить напоказ задремавшего Ивэна. — Создатель, прости, какая же я дурочка!       

Королевский дворец. Дагмер

      Последние новости, приходившие от разведчиков Галена, вызывали в Анне смешанные чувства. Она читала каждое письмо, небрежно брошенное королем на вечно заваленном бумагами столе. Ей хотелось разобраться в себе, потому она, едва уложив Эолана, вернулась к ним.       Эта осень была необычайно жаркой, потому оказались открыты и двери, и оконные ставни, дозволяя ветру гулять повсюду. Стекляшки, подобранные Анной на берегу и связанные в цветастые бусы над колыбелью сына, будто бы перешептывались между собой.       Как только он задремал, Анна подскочила и зарылась ладонями в ворох бумаг, припоминая уже удостоенные ее внимания и проговаривая мысленно увиденные отрывки.       «…Бранды собирают войска у берегов Эгона, чтобы двинуться вглубь континента. Будьте готовы к атаке, милорд».       «Корсия сделала выбор и присоединится к войне против вас».       «Морган Бранд ведет к Дагмеру не только воинов Императора».       От предвкушения беды саднило в груди. Малодушно, трусливо и глупо Анна почти желала схватить на руки Эолана и бежать прямо теперь, скрыться где-то в лесах и переждать подступающий к стенам Дагмера бой. Но королеве не престало отворачиваться. Она должна быть сильнее любого страха. Вскоре к стенам города снова подойдут воины, жаждущие крови и иссекут острыми лезвиями ее жизнь. А ей только и останется, что собирать все снова, если Ивэн Бранд, ее исполненный светом и праведностью супруг, не решит, что она стала слишком темна для него.       Когда-то давно Анна думала, что Гален прикажет набросить на ее тонкую шею петлю, теперь опасалась, что подобную участь для нее мог заготовить и Ивэн. Как он изменился за время войны? Стал ли жесток и зол? Поймет ли, что у нее не было иного пути кроме того, что ей довелось пройти? Простит ли ради тех жизней, что ей удалось сохранить? Приласкает ли ее, побитую волчицу, попавшую в клетку, или проклянет? Или она никогда не узнает об этом, ведь его брат и вправду удержит твердой рукой королевскую корону?       Развернув еще одно послание, Анна запуталась было в хороводе черных тонких букв, как вдруг почувствовала на себе чей-то взгляд. Он заставил спину выпрямиться струной, а письмо выскользнуло из рук и вернулось в белый ворох бумаг.       Тихий смех заставил Анну обернуться.       — Брось, моя любопытная королева, — Гален едва заметно улыбался, глядя на нее и расслабленно подпирая плечом приоткрытую дверь. — Я всегда знал, что ты это делаешь.       — Но молчал? — прошептала она, вторя его тихому голосу. Никто из них не хотел тревожить сон Эолана.       — Как и теперь, — он кивнул и медленно подошел к Анне. — Желал увидеть, каким будет твое лицо.       Он прикоснулся к ее щеке так осторожно, что она утонула в его нежности. Было нечто странное в том, что прежде напряженный, изнуренный магией Гален теперь выглядел едва ли не безмятежно.       — И что же ты увидел?       — Я страшился, — он коснулся поцелуем уголка ее глаза. — Увидеть нетерпение, возбуждение, радость, триумф. Но не заметил этого. Увидел чистое, почти священное ничто… — Еще один поцелуй остался на щеке у самого краешка губ. — И я благодарен тебе за это.       Анна редко видела подобное, но черные глаза Галена светились, и дело было вовсе не в луче солнца, прокравшемся в покои через распахнутое окно и коснувшемся его лица.       — Ты будто вовсе не боишься всего мира, а он весь ополчился против тебя, — сердце Анны сжалось, ведь в финале любой сказки злодей должен умереть, а добро — восторжествовать. Но был ли Гален таким уж безусловным злом?       Она нырнула под ворот его белой рубахи, чуть сжала его плечо. Ей нравилось прикасаться к нему, к снежно-белой коже, порой не искаженной реками черных вен.       — Это мне ни к чему, — хмыкнул он. — Я знаю, что победа в битве за Дагмер будет за нами, моя королева. Вот только…       Гален осторожно перехватил и поцеловал ее руку, прежде чем отойти от стола, чтобы склониться над колыбелью сына. Он поправил его тонкое одеяло, ласково коснулся светлых волос.       — Только?.. — переспросила Анна, любуясь им с горечью на губах.       — Одержав победу здесь, я должен буду выдвинуться за бегущим войском, разбить его и захватить Айриндор, — спокойно рассуждал он, будто победа уже случилась. — Лучшего момента для этого не представится.       Теперь Анна подошла к нему ближе, провела тонкой рукой вдоль позвонков его спины.       — А вы останетесь одни.       Он выпрямился, взял Анну за подбородок, посмотрел, словно видел впервые. Повернул ее лицо к солнцу, отвернул от него, будто оценивал.       — Но ты справишься, — заключил он, и тонкие капризные губы вытянулись в нить. — И дождешься меня. Что бы ни случилось, я всегда буду рядом.       Как будто против воли Анны на ресницах заблестели слезы. Быть может, он думал, что она боится разлуки. Но она страшилась большего — его смерти, пускай та и была нужна для финала правильной доброй сказки.