1.2. Тот самый день.

      Идя на первый урок я даже и представить не могла, что вместо арифметики и теорем, в школьном кабинете с холодными бетонными стенами, краска на которых начала облезать из-за отсутствия свежего ремонта, меня встретит трагичная атмосфера гибели и ужаса в глазах каждого одноклассника. Учительница ничего не ответила на моё приветствие, лишь растерянно подняла красные заплаканные глаза, пытаясь прекратить мокрый нос тканевым платком. Каждый ученик послушно и тихо сидел на своём месте, несмотря на то, что звонка на урок ещё не было.       Я напряглась. Гробовая тишина со стороны класса давила: было непривычно видеть своих всегда смеющихся во время перемены одноклассников в такой тяжёлой для восприятия атмосфере. Я аккуратно, чуть ли не на цепочках, прошла к своему месту на третьей парте среднего ряда: Ренат Кериев – тот самый универсамовский пацан, который грабит машины и не пропускает девушек в собственный двор, и именно с ним мне посчастливилось сидеть за одной партой в этом учебном году. Много вопросов к классному руководителю с моей стороны, но у Альмиры Галимовны находился лишь один ответ на все мои возмущения – свободных парт нет, остальных ребят в классе Кериев запугал, а я, якобы уже имеющая опыт делить одну парту на двоих с Ренатом, способна доучиться с группировщиком под боком. Только вот с Ренатом последний раз за одной партой мы сидели в третьем классе, но уже даже тогда он умудрялся бесить тем, что каждый раз разбрасывал мои цветные карандаши по всему классу на уроках рисования.       Я толкнула старый и убитый в хлам школьный портфель одноклассника, с которым он таскается уже не первый год, заставляя Пушкина повесить его на крючок рядом с партой как любой нормальный человек, а не кинуть на мою сторону парты, и села рядом. Я кинула вопросительный взгляд на Пушкина, переводя его то на рыдающую учительницу, то на молчаливых одноклассников.       Прозвенел звонок на урок, мне посчастливилось зайти в класс за пару минут до начала и не опоздать. Учительница по-прежнему сидела за своим столом, сжимая в ладонях мокрые от слез очки. Урока сегодня точно не будет – это понимал каждый ученик. Она не в состоянии сейчас чему-либо учить нас. Даже не знаю, хорошо это или плохо...       — Что случилось? – вопрос прозвучал громче, чем я планировала, привлекая внимание не только моего соседа по парте, но и сидящих спереди Альбину и Регину. После услышанного, девушки моментально повернулись к нам через плечо: во взгляде девушек не читалось ничего, кроме сострадания и жалости. Одноклассницы переглянулись между собой, будто споря, кто расскажет мне об этой беде. Пушкин же молчал, прикусывая внутреннюю сторону щеки.       — Ань, ты не переживай сильно только. – сдалась Альбина. Её голос дрожал, заставляя с каждым словом напрягаться всё сильнее и сильнее, — Прошлой ночью девочка из восьмого «А» с окна выпала... Разбилась.       Услышав букву класса, дыхание нервно участилось, в моих голубых глазах загорелся страх, а ладони непроизвольно сжимали край школьного фартука под партой. Я снова посмотрела на Пушкина, который на удивление сегодня был слишком молчаливым. Ни одной шутки, ни одного колкого словечка в мою сторону — да он сам на себя не похож! По его напряжённой физиономии стало понятно, что всё очень, очень плохо.       — Что за девочка? – все-таки решилась я на этот вопрос, боясь услышать лишь самое родное имя. На остальных девочек из восьмого «А» было всё равно. На всех, кроме неё.       Альбина снова замолчала и будто стыдливо опустила взгляд. Регина же, сидящая рядом с подругой, не произнесла ни звука: девушка сама уже была на грани срыва.       — Ахмерова. – произнёс молчащий до этого Кериев. Голос Рената звучал максимально неестественно: без усмешек, без излишнего возбуждения и игривости. Он впервые говорил что-то на полном серьёзе, без издевок, без ехидства. Я медленно и растеряно перевела взгляд с девушек на одноклассника, не веря в то, что с прошлого вечера было неизбежно, — Довели её вчера. Сначала на дискотеке обсмеяли, потом и дома, говорят, папаша пиздюлей вставил. Не выдержала. Сиганула с окна ночью, пока родители спали. Тело только в четыре утра нашли, девку уже было не спасти.       Перед глазами всё слово замерло. Я больше не видела испуганных лиц Альбины и Регины, больше не слышала напряжённый голос Пушкина, который так хладнокровно вдавался в подробности вчерашней ночи, больше не чувствовала на себе тугой взгляд учительницы, которая то и дело всхлипывала, вытирая слезы с щёк и носа уже мокрым платком. Абсолютно ничего. Словно дыра в душе, будто кто-то вырвал частичку сердца и выбросил в то самое окно, под которым всего несколько часов назад лежало ледяное и намертво побелевшее тело Айгуль.       Комок переживаний застрял в горле, а глаза остро защипало, оповещая о грядущей истерике. Дыхание участилось: выдохи были настолько резкими, что начинало казаться, будто я задыхаюсь. Руки дрожали, а онемевшие холодные пальцы цеплялись за корни русых волос, полностью испортив всю причёску, ради которой я крутилась у зеркала всё утро. Резкая боль в голове – я сама не заметила, как чересчур сильно потянула себя за волосы, вызывая режущее головокружение. Руки медленно сползли на лицо, закрывая от всех своё омерзительное состояние. Было больно. Больно в душе.

***

      Слезы неслись по лицу ручьём, стекая по шее прямо за шиворот красного галстука. Вместо нормальных и чётких слов из уст лились лишь крики и громкие всхлипы. Сидя в отцовской машине я больше не сдерживала свою истерику: эмоции, хуже любого урагана, готовы были снести любого, кто посмел бы хоть пальцем меня тронуть в эту минуту. Я обвиняла себя, нужно было вырваться из хватки подружек ещё тогда на дискотеке и догнать Айгуль. Мы бы обязательно что-нибудь придумали, я бы помогла ей, помогла навсегда сбежать от этого позора, забыв о том самом дне как страшный сон. Но уже поздно. Слишком поздно.       Рыдания разносились по всему салону, привлекая внимание проходящих мимо автомобиля прохожих. Отец лишь тихо сидел за рулём и ждал, пока я хотя бы немного успокоюсь после этой кошмарной новости.       На уроке мне стало плохо – я буквально начала задыхаться: хвататься и царапать собственную шею, издавать обрывистые громкие вздохи, а перед глазами видеть лишь белую пелену и слышать отдалённый голос одноклассников и учителя, которые пытались привести меня в чувства. Моё отвратное состояние явно не осталось без внимания. Учительские всхлипы стихли, поняв, что ещё немного — и одна из учениц упадёт в обморок. Или сердце быстрее остановится от подступающих рыданий. Женщина больше не стала тянуть: подхватив меня под руку, мы буквально выбежали из класса, оставляя всю ответственность на класс нашей старосте.       Пустой и тихий школьный коридор наполнился девичьем плачем, который наверняка эхом разносился по каждому кабинету на этаже. Мы спустились по лестнице вниз, ноги, как и всё тело, онемели, с трудом перебегая по потертым ступенькам, я крепко держалась за предплечья учительницы, лишь бы не навернуться. Перед глазами показался медкабинет. Учитель тактично, но резко и очень торопливо, послушалась, дождавшись ответа изнутри. Лариса Никитична – женщина в возрасте, бывшая медсестра государственной больницы, решившая на старости лет поработать в школьных стенах. Лариса Никитична мирно сидела в своем маленьком кабинете с белыми стенами, где всегда пахнет хлоркой и её едкими духами, которые когда-то женщине привёз внук из Европы. После стука учительницы, её рука с чашкой только что заваренного чая дёрнулась, разливая добрую часть кипятка прямо на рабочий стол.       Не дождавшись ответа, учительница все-таки прошла в кабинет после повторного нервного стука в косяк двери, тоща меня за собой. Лариса Никитична подняла свои недовольные глаза, собираясь отчитать прибывших за лужу на своём столе, но даже рот открыть не успела, как взгляд моментально поменялся, видя моё состояние.       — О господи, Аннушка! Бедненькая, что с тобой, золотце? – нежно приговорила женщина, вставая из-за стола. Седые ресницы вопросительно хлопали, а в самом взгляде не читалось ничего, кроме жалости и сострадания.       Я и правда сейчас выглядела максимально жалко – краснющий нос, который был таким же влажным как у собаки, испарина на лбу к которому прилипали взъерошенные темные волосы. Ответить Ларисе Никитичне я не могла – теперь я во всех красках поняла значение выражения, какого это – «проглотить язык». Уверена, если бы я сейчас осмелилась открыть рот – ничего толкового из него бы не вышло, мне бы лишь окончательно снесло крышу, окутывая новой волной истерики и горой горьких слез.       — Лариса Никитична, – обратилась к пожилой медсестре учительница, стоящая рядом. На удивление её голос больше не подрагивал, а от плача женщины остались только мокрые стекла на очках, — дайте, пожалуйста, девочке успокоительного. Можно она под вашим присмотром посидит, пока я ищу классного руководителя? Будем вызывать родителей.       — Конечно-конечно, идите! – ответила женщина, усаживая меня, словно тряпочную куклу, на стул для посетителей. Лариса Никитична потянулась к стеллажу, высматривая нужные лекарства. Таким образом в её руке появилась небольшая пластинка Глицина, которая упала на стол, прямо перед моим носом, — Аннушка, сейчас чай с ромашкой заварим – от любых бед спасёт!       Дверь медкабинета снова хлопнула – учительница побежала за классруком, ненадолго оставляя нас одних. В медкабинете никогда не было большого выбора лекарств из-за дефицита, максимум — это аспирин, касторка и перекись, но на дне глубоких полок иногда удавалось найти что-то более стоящее.       — Ну и из-за чего ты горьки слезы льёшь? – рядом с пластинкой таблеток, передо мной опустилась чашка горячего чая, а сама же женщина уселась за свой рабочий стол, — Неужели такую красавицу обидел кто-то?       Промямлив в ответ что-то невнятное, через ещё пару вопросов женщина все-таки отстала от меня, переключив внимание на рабочий стол, лужа на котором уже успела остыть. Через пару минут в кабинет врывается Альмира Галимовна, а за ней хвостиком прибегает и вторая учительница. Они с лёгкостью дозвонились до моего отца, дёргая Майорова старшего с работы. Папа начал переживать, услышав об истеричном состоянии своей единственной и любимой дочери. Классная руководительница же не упустила шанса добавить что-то от себя и приукрасить эту мрачную гибельную историю, заставляя Алексея Майорова паникёрствовать сильнее. Отец незамедлительно поехал в школу, бросая всю работу, лишь бы забрать меня из этого ада, спасти от воспоминаний и нагнетающих мыслей.

***

      Слухи по Казани разлетались молниеносно: уже каждая мышь знала о грязной девочке-суициднице, которая спрыгнула с окна этой ночью. Как бы семья Ахмеровых не пытались скрыть такой позор от любопытных ушей – народ всегда был на шаг впереди. Родители девочки никогда не отмоются от этого стыда, теперь это чёрное пятно с ними до конца жизни.       И до ушей Турбо этот гибельный слух дошёл быстро. Сначала он не поверил – якобы первые источники были не самые надёжные, но прибежавшая после школы скорлупа об этом только и галдела на сборах – восьмиклассница и правда вышла в окно. Было ли ему стыдно за то, что он собственными руками довёл Ахмерову? Нет, нисколько. Этим поступком он не гордился, но и не жалел. Улица всегда стояла в приоритете, нежели какая-то девчонка, он – как старший, не допустил бы того, чтобы про его братьев и отцов говорили что-то скверное. Он поступил не как человек, он поступил как старший Универсамовский пацан. И ни за что бы не изменил свой поступок.       Валера не на шутку разозлился, при виде Адидаса младшего на сборах. Марат, как и ожидалось, начал заливать про месть, якобы пацаны всегда должны впрягаться за своих Универсамовских девчонок. Вот только никакой «Универсамовской девчонкой» Айгуль не была. Девичий блуд Универсам не прощает.       — Не давала она! Не давала! – продолжал заливать Суворов, смотря то на Турбо, который начинал подкипать из-за присутствия влюблённого страдальца, то на пацанов, которые ещё прошлым вечером на дискотеке считали его своим братом, а сейчас брызгали даже рядом встать. Марат сам был на грани психоза: тело парня безудержно дрожало. От холода или от нервов – непонятно. Говорил он громко и чётко, почти срываясь на крик, несмотря на то, что его главный собеседник стоял в радиусе метра.       В отличие от Марата, Валеру ничего не волновало – Турбо вальяжно облокотился на стенки ледовой арены, цокая шелухой от семечек. Таких Айгулей по всей Казани сотни, поэтому по большей части ему просто было плевать. Плевать на похороны, плевать на чувства Марата. Плевать на всё, что не соответствовало пацанскому кодексу.       — Да ладно? – любовные баллады Адидаса младшего начинали досаждать. Пора закругляться с этой драмой – быстро отшить помазка и переходить к более важным делам группировки, — А кто же её пёр сутки тогда? Голубь? Друг мой, так не бывает.       — Турбо, хорош. – внезапно осадил его Зима. Судя по взгляду Вахита, новый старшак не разделял интересы Валеры: Зима по человечески сочувствовал Марату, в отличие от своего товарища, — Оставь это на потом. Видишь, пацан не в состоянии.       — Ну в смысле «потом»? – всё не унимался Туркин, — Человек вопрос поднял, надо прояснить. Сейчас.       Каждый пацан, стоящий в стороне, понимал, что сейчас начнётся. Валера не собирался останавливаться. Он не отстанет от парня, пока не получит желаемого. И даже предупреждение старшего для него было пустым звуком. Тем более от такого как Зима.       — Вот её там пёрли, а ты на следующий день что? – вдруг повысил он тон, видя то, как жмётся Марат, — С одного стакана с ней пил? В губы целовался? Сигарету одну на двоих курил? Ну, давай! Расскажи пацанам!       — Её не... – голос Суворова стал тише, а густые тёмные брови свелись к переносице. Парень сжал пульсирующие руки в кулаки настолько сильно, что почти зажившая корочка на костяшках потрескалась, пропуская капли алой крови, — С ней ничего там не делали.       — Конечно не делали! Только твой брательник с неё троих снял! А так ничего не делали. И в окно она вышла, просто погулять захотела.       — Заткнись.       Взрыв. Горка семечек вдруг посыпались из мужских рук прямо на замёрзший асфальт. Мышцы свело, а стена здравого разума резко разрушилась, будто её и вовсе не было. Он преодолел расстояние в два крупных шага, хватая Марата за край воротника, словно жалкую псину. Яростное дыхание Туркина долбилось в лицо Суворову. В уверенном до этого взгляде Адидаса показалось смятение, боязнь. Он знал, на что способен Турбо, если его разозлить. Каждой клеткой тела он физически чувствовал его агрессию. Удивительно, как лишь одно слово способно пробудить в человеке зверя. Но Марат ещё не договорил. Совсем бессмертный похоже.       — Че ты сейчас старшему своему сказал? Повтори.       — Заткнись! – громче повторил Суворов прямо ему в лицо, не отводя взгляд, — За своей девкой лучше следи, прежде чем язык свой сальный распускать! Вчера на дискаче Майор ближе всех к Айгуль стояла. Получается единственная из девок, которая не брезгала. Своих не брезгуют. Везде преуспеть успела.       И тут Туркин сорвался. Не желая больше слушать этот бред от Адидаса младшего, покрасневший на морозе кулак размазался по лицу мальчишки. Удары были слепыми, Турбо не смотрел, куда бил – в челюсть, в нос, в глаза. С каждым ударом челюсть всё плотнее зажималась, горько прикусывая внутреннюю сторону щёк и по-звериному рыча. По лицу Марата огромными ручьями побежали алые струйки, смешиваясь с кровью от разбитых рук Валеры. Суворов не отвечал на удары старшего. Понимал, что сам спровоцировал. А Турбо, как настоящий пацан, не желающий слушать этот бред про свою девчонку, повёлся на провокацию.       Марат повалился на землю, а разгоряченный Турбо, ухватив момент, начал пинать мальчишку ногами. Теперь уже пострадало не только лицо. Валера взялся за его короткие волосы, безжалостно вдалбливая окровавленный нос в твёрдый режущий лёд и вспоминая все самые гадкие оскорбления, которые он только знает. Адреналин ударил в голову, сердце вылетало вместе с поступающим комком, застрявшем в горле.       — Всё, хорош, хорош! – кричал из-за спины Вахит, пытаясь стянуть Турбо с Марата. Но Валера был сильнее, Валера был крупнее, поэтому так просто оставлять Суворова он не хотел.       Пара пацанов, последовав примеру старшего, схватились за Туркина: кто-то держал за руки, кто-то за ноги. Наконец-то Марат вздохнул свежий зимний воздух, сплёвывая густую тёмную кровь. В боках парнишки сильно ныло, лицо горело, а вокруг него на снегу растеклась собственная кровь. Пальцы рук намертво онемели, до боли вцепившись ногтями в колющий лёд. Сам бы он не встал, поэтому Зима, доверив пацанам бойкого Турбо, который только и мечтал о том, чтобы добить школьника, грубо схватил Суворова за локоть и толкнул в сторону выхода с ледовой арены. Таким как он больше не место среди пацанов.       — Скройся, пока не убили.       Марату же повторять дважды не нужно. Покачиваясь и хромая, он с позором отправился прочь с места сборов. Перед выходом школьник в последний раз поймал на себе пару раздражённых зелёных глаз. Из-за рта Туркина продолжали лететь грязные оскорбления, он вырывался, но пацаны держали крепко. Хуже любого дикого зверя.

***

      — Сученыш! – он продолжал ругаться, усевшись на потрёпанный жизнью диван и снося локтем железную банку со стола, которая занимала роль импровизированной пепельницы, — Да как он блять смеет со старшим своим так базарить? А вы нахуя полезли, защитнички? Упустили мразоту мелкую, а так я ему и второе ухо бы отрубил. Вместе с грязным, как и его шлюшка, языком.       — Ты его чуть не угрохал. – хладнокровно выдал Зима, затягиваясь горьким и едким табаком, — Перебор, Турбо.       — А ты бы сука, что сделал, если бы твою девчонку к шалаве прировняли? – Валера кинул обгоревший окурок в банку, поджигая уже третью сигарету подряд, — Сомневаюсь, что ты его за такую херню по головушке бы погладил. Стрелки метал, тварь. За свою вафлершу просто стыдно.       — А мне кажется, над словами чушпана надо задуматься. – вдруг начал молчащий до этого Кериев. Две пары глаз моментально переместились на его фигуру, до сих пор стоящую на проходе в коморку. Пушкин вальяжно прошёлся по комнате, не торопясь присаживаясь прямо напротив Валеры, — Ну сами посудите, пацаны, почему Анька единственная вчера весь вечер у Ахмеровой терлась? И правда обниматься не брезгала, улыбались вдвоём, смеялись. Когда девчонки довели малолетку, Майор за ней хотела рвануть. Ели удержали. Сегодня всю школу на уши подняла, когда о суициде узнала. Такая истерика была. Странно получается, учитывая то, что про грязные малолетние секреты она всё знала с самого начала. Так ещё и молчала. Я, на твоём месте, давно бы девку на честность проверил. Не надоело полгода лишь за ручку ходить и в щеки целоваться?       Договорить Ренат не успел – больной, после избиения Суворова, кулак смачным ударом проскользнул прямо по челюсти Пушкина, разбивая и того потрескавшиеся губы. По подбородку потекла тонкая струйка крови, но Рената, казалось, это только раззадорило. Удар был один, не такой сильный, которые достались Марату, скорее Валера просто выпустил скопившийся гнев за последний час, а Пушкин не вовремя попал под горячую руку со своим мнением. Турбо злился не на Суворова, не на Кериева. Турбо злился только на себя. Злился из-за того, что начинал верить во весь этот бред. Верить в то, что его девушка с этим связана.       — Когда кажется – креститься надо, – выдал он, кидая целую, лишь с протлевшим концом, сигарету в пепельницу, — а со своей Анькой я сам разберусь. Советы от скорлупы не принимаю.

***

      Белая наволочка с узорами и пёстрыми цветочками была насквозь пропитана не только слезами, но и всеми моими страданиями, тоской об утрате и душевной скорбью. Я сбилась со счёта сколько таблеток дорогущего успокоительного, которое мама когда-то купила в Москве, я выпила. Явно не две или три таблеточки: голову ломило жутко, а перед глазами ничего, кроме белой пелены и голубых глаз Айгуль. Они смотрели на меня с такой виной, с такой жалостью, словно умоляя о прощении. Вот только галлюцинаций мне и не хватало.       Звонок в дверь заставил меня подскочить с кровати: нежданный гость, после нескольких попыток дозвониться, стал яростно долбиться в квартиру Майоровых, пока я, ударяясь пару раз об косяк двери из-за головокружения, плелась ко входу. После последнего щелчка замка в квартиру ворвался Валера — с громкой отдышкой, будто бежал несколько километров, с испариной на лбу и снова в кровь разбитыми кулаками. Группировщик смотрел на меня, как на диковинное животное: рассматривал опухшее от долгого плача лицо, слипшиеся мокрые реснички, помятую школьную форму, снять которую я совсем забыла. Пялился, как дурак, но не говорил ни слова. Поэтому я решила первая прервать нагнетающее безмолвие.       — Это всё из-за тебя. – с детской обидой и дрожащим голосом начала я, — если бы ты вчера не распустил этот поганый слух, она была бы жива! Из-за тебя она спрыгнула, из-за твоего дурного языка! Ты убийца!       — Успокойся. – строго и холодно ответил он, — Что сделано, то сделано. В первую очередь я защищал репутацию своей улицы, которую твоя грязная подружка нам знатно подпортила...       Громкий шлепок эхом разнёсся по всей квартире. Мою руку до жути кололо от резкого пролива тепла, а щека Валеры моментально покраснела, отпечатывая мои пальцы пурпурным пятном на светлой физиономии Туркина. Ни один нерв не дёрнулся на его лице после пощёчины. Казалось, что он даже не моргнул в тот момент. Лишь в который раз в раздражении свёл густые брови к переносице.       — Да как ты смеешь так про неё говорить?! – я сорвалась на крик, — Она ребёнок! Как ты смеешь так говорить о невинном ребёнке?! Ты даже не представляешь, какой ужас ей пришлось переживать в тот самый день. И ради чего? Ради вашего сраного видака? Или ради того, что даже отправив на тот свет, все всё равно считали её такой?       — Успокойся, – твёрже повторил он, грубо хватая за руку, которой несколько секунд назад я ударила по его лицу, — Если бы она была ребёнком – ноги бы перед чужими пацанами не раздвигала. Разгульная баба со своей головой на плечах, которую нужно было проучить. Кто знал, что она с окна сиганет.       Словом за слово Валера резал меня. С каждой фразой острый клинок проникал всё ближе к сердцу, пока не задел необходимый для жизни орган. Я вырвала своё запястье из его хватки: на руке остались белые пятна от мужских пальцев, которые уже начинали краснеть. К вечеру наверняка на этом месте появиться синяк.       Я пошла назад, не оборачиваясь и испуганно пялясь на Турбо. Спина врезалась в стену с новыми обоями, которые только недавно поклеили, вызывая у лопаток острую боль. Но не такую острую, как язык моего возлюбленного.       — В кого ты превратился... – тихо прошептала я, но Валера всё равно всё слышал. Слышал слова, слышал биение сердца, слышал моё громкое обрывистое дыхание. Но он не слышал себя. Не понимал, как эти слова делают мне больно, — Я боюсь тебя. Уходи.       Но Туркин не послушал – наоборот, лишь захлопнул входную дверь. Квартира Майоровых выглядела очень роскошно для Казани – свежий ремонт, обои с позолоченными узорами, большая красивая люстра на потолке в гостиной, новая мебель и полный холодильник еды на любой вкус. После повышения отца на работе моя семья ни в чем не нуждалась: папа даже предлагал матери уйти с поста бухгалтера, уверяя, что сейчас в одиночку сможет прокормить семью. Но моя мама – Майорова Наталия Семёновна, наделена твёрдым для женщины характером, поэтому с самого начала их брака, говорила ему, что на шею никогда не присядет. Удивительно, как эти двое вообще сошлись.       — И что, Анют? Даже чайком не угостишь? – Турбо начал расшнуровать шнурки дорогих брендовых кроссовок, которые, по его словам, он по дешёвке купил на московской барахолке. Кинув сырую от снега обувь у порога, парень по-хозяйски, как ни в чем не бывало, прошёл в чужую квартиру. Куртку Валера не снял, хотя с отоплением всё было отлично. Всем видом показывал, что в гостях задерживаться не собирается, — А ведь я впервые за полгода в гости к тебе пришёл. И то уже выгоняешь, бессовестная.       Туркин не приукрашивал – дальше порога он никогда не проходил. Родители, хоть и любили меня как единственную дочь, но когда дело касалось мальчиков – менялись в лице оба. О Валере они узнали случайно – парень позвонил не в самый подходящий момент и, вместо меня, трубку взяла мама. Ох, какой же допрос они после этого устроили. Тогда Валеру очень позабавила эта ситуация.       А сейчас он стоял передо мной – с глупой усмешкой на лице и хитрыми, как у лиса, глазами. Да как он вообще смеет смеяться, когда я стою перед ним практически в слезах?       — Ань, – резкая смета тона и темы заставила меня напрячься сильнее, — просто постарайся меня понять. Врать тебе я не хочу, хоть и вижу, как эта правда делает тебе больно. Таких девок, как твоя подруга, я никогда не уважал, не жалел и уж тем более за таких не впрягался. Это принцип. Пацанский принцип. А пацанов и свою улицу я всегда ставил выше любых человеческих моралей, и ты это знаешь. Поступив я по-другому – нас бы всех поголовно прировняли к помазкам, уже не разбираясь кто с кем спит. Не было бы больше Универсама. Поэтому у меня не было выбора. Это улица – а на улице по-другому нельзя.       Он говорил искренне, слышалось волнение, которое быстро переменилось на уверенность, в его голосе. Больше усмешек от него я не слышала: твёрдый и чёткий говор, который старался по-минимуму использовать непонятный для меня уличный жаргон. Я знала, что он ни капли не сожалел о случившемся, но один вопрос, который, словно лампочка, моментально загорелся после его слов, не давал мне покоя.       — А если бы на месте Айгуль оказалась я? Как бы ты поступил?       В памяти Туркина моментально всплывает брошенные Пушкиным фразы в каморке качалки: «Обниматься не брезгала. Улыбались вдвоём, смеялись. Обо всём знала одна из самых первых. Молчала.» Мой вопрос разозлил Туркина не на шутку: уж слишком всё идеально сходится. Валера не был глупцом, чтобы закрыть глаза на очевидное – умственно напрягаться и не нужно, чтобы понять истинный мотив моего вопроса.       — Ты прекрасно знаешь как бы я поступил, – голос звучал ещё более грубо. От такого частого смена тона голова начинала кружиться, — Никогда не ставь себя на её место. Она – шлюха, а ты нормальная девчонка. Не так ли?       Я промолчала. Лишь опустила голову, смотря на пальцы босых ног. И что отвечать ему на такое? А Валера продолжал стоять, смотря на меня как на что-то жалкое и невинное. Он ждал, надеялся, что после такого долгого молчания я резко сорвусь, слезно согласившись со всеми его словами. Но этого не произошло.       — Так и знал. – Туркин приблизился, буквально рыча мне в лицо, — А я ведь таким счастливым ходил, думая, что моя Анечка самая скромная: полгода прошло, а она всё и не даёт. Даже скорлупа уже гордо хвастается, как сиськи малолеток помять успели. А мне и рассказать пацанам нечего. Ну теперь-то понятно, почему ты с Ахмеровой подружилась – общие интересы сближают, как говорится.       Он вывалил всё: все эмоции, все чувства, не жалея меня ни капли. Говорить со мной он больше не собирался, показательно развернулся спиной, показывая всё своё отвращение, и пошёл к выходу.       Неужели это конец?       — Неправда! – одно слово, а далось мне с таким трудом, — Я не такая! Это всё неправда!       Быстро догнав Валеру в два крупных шага, я влетела в его спину щекой, обвивая руками мужской торс. Пальцы грубо вцепились в куртку, сминая её, а на глазах снова выступили свежие слезы, лишь от одной мысли, что он мог отказаться от меня. Нет, он не уйдёт. Никогда, никуда больше от меня не уйдёт.       — Не такая говоришь? – Туркин задумался, перед тем как продолжить, — Ну так давай проверим это. Не тебе и не мне как говорится: окажешься честной и чистой – умница, а если нет – меня, как и дружка твоей грязной подружки, приравняют к помазкам. А мы оба этого не хотим.       Стало страшно. Я не узнавала своего Валеру. Слишком грубый, слишком бесчувственный и прямолинейный, чтобы быть моим Валерой. Ранее он никогда так со мной не разговаривал, а уж тем более не принуждал к чему-то большему. Знал, что боюсь.       — Я не хочу.       — Ну так захоти. Ты же любишь меня? – он обернулся. Грубая рука сползла на мою щеку, задирая ту как можно выше. Всегда так делал, когда хотел посмотреть в глаза. Турбо был из тех, кто считает, что глаза – это зеркало души. Должно быть, моё зеркало сейчас было в дребезги разбито.       Парень нагнулся, приближаясь ближайшие к лицу: горящее дыхание неприятно обжигало тонкую светлую кожу на шее, заставляя щекам заливаться смущённым пурпуром. В отличие от меня, Валера не стеснялся – уверенно оставлял мокрые поцелуи на скулах, поднимаясь по щекам всё выше. Он задел мои губы своими и без всяких церемоний углубил поцелуй. Такого у нас ещё никогда не было: Турбо всегда устраивали короткие смущённые чмоки, которые длились не боле пары секунд, но в этот раз Валера словно выплеснул всю накопившуюся страсть. Слишком влажно, слишком грубо.       Губы скользили по лицу, смешивая свои слюни с моими слезами, которые продолжали течь по щекам. Руки Туркина гуляли по спине, намереваясь порвать лямки школьного фартука. На его поцелуи я не отвечала: как я, несовершеннолетняя пионерка, могу заниматься таким? Так ещё и в квартире родителей в чьем коридоре прямо сейчас с портрета на нас смотрела бабушка Оля с максимально осуждающим выражением лица.       — Хватит реветь. – парень остановился. Взгляд по-прежнему был холодным, без сострадания. Ему не жаль меня, — Если ты расслабишься, то всё пройдёт гораздо лучше. Получай удовольствие.       Его слова не так пугают как действия. Турбо был настроен радикально: одних поцелуев ему мало, этим не насытишься. И медлить он не любил. Побитые пальцы сползли ниже, задирая подол школьного платья. Руки проскочили под юбку, с силой сжимая сквозь бельё упругие ягодицы. Я нахмурилась от резкого наплыва боли в бёдрах, снова, в который раз, обжигаясь об его пальцы.       Руки свалились на его плечи: я могла упасть из-за головокружения, но хватка Туркина спасла ситуацию. Он подхватил меня одним взмахом, словно я ничего не вешу, вжимая лопатками в стену. Голые ноги зацеплялись за ткань его протертых спортивок, а руки обхватили холодную, после долгого пребывания на улице, шею. Он продолжал настойчиво целовать меня, оставляя лёгкие укусы после поцелуев. Отворачиваться в этот раз не хотелось. Я отдалась ему, целиком прогибаясь под страсть и любовные чары Турбо.       Голова кружилась от запаха дешёвых сигарет, которым уже была пропитана вся его кожа, а тело разрывалось от биения сердца. Красный галстук был стянут с моей шеи, чтобы не мешать оставлять на ней бордовые пятна после губ Туркина. Красная ткань упала на пол, а руки Валеры поползли ниже, сжимая миниатюрную женскую грудь через одежду. Хватка Турбо ослабла, моё тело дрожало, соскальзывая всё ниже и ниже. Носом я уткнулась в его голые ключицы, выпирающие из-под лёгкой спортивной олимпийки. Я вдохнула терпкий запах табака, сладких карамельных петушков на палочке и зимней свежести. Именно так и пах мой Валера.       Мои губы вцепились в мокрую, от таившего снега, кожу, оставляя за собой красно-бордовые пятна, пропитанные любовью и страданиями. Глаза снова прикрылись, но в этот раз от удовольствия. Я больше не плакала.       Я поддалась моменту. Он снова добился своего.       — С ума сойти. – кажется, Турбо был удивлен этим действиям не меньше, чем я, — Такой настрой мне нравится больше.       Все мои движения были очень робкими и неумелыми, но Туркина похоже эти не сильно волновало. Фирменная куртка с кленовым листом на спине полетела к его ногам, а подол моего платья с каждой секундой задирался всё выше, оголяя худощавые бёдра. Ловким движением руки Валера развязал тугой бант на спине: белый кружевной фартук спал с меня, оставляя меня лишь в школьном платье.       Турбо хоть и был сильным парнем, но руки под моим небольшим весом начали затекать. Он подхватил моё разгоряченное тело покрепче и направился на поиски моей комнаты. Со второй попытки, но он всё же угадал спальню. С ноги открыл дверь, так как руки были заняты мной, Туркин быстро осмотрелся: большое окно с таким же большим подоконником, на котором красовались мои домашние цветы в горшках, светлые обои с видящим посередине ковром на стене, рабочий стол, который был завален художественными книгами, школьными учебниками и цветными карандашами, а рядом крупный книжный стеллаж, с которого давненько пора бы протереть пыль. Но большее внимание Турбо привлекла одноместная кровать с толстым пружинистым матрасом и двумя перьевыми подушками, на которых до сих пор не высохли остатки моих слез.       Матрас прогнулся подо мной, а пёстрая простынь смялась из-за движений Валеры. Ноги непроизвольно развелись в стороны, пропуская Турбо усесться рядом. Я чувствовала его возбуждение, его страсть: этим самым местом, о котором не принято разговаривать приличным девочкам, он упирался в мою ногу, явно наслаждаясь реакцией. Группировщик навис надо мной словно хищник над своей добычей. Очень желанной, такой сладкой и невинной, добычей.       Раздевать он меня не стал – в приоритете у парня стояло проверить меня на верность, нежели получить удовольствие от близости. Но он всё равно старался быть нежным: злился, бесился, ругался, но больно делать мне не хотел. По крайней физически.       В комнате было слишком жарко. Пальцами нащупав бегунок молнии от олимпийки, я потянула её вниз, швырнув кофту Валеры на пол. Белая майка плотно прилегала к разгоряченному мужскому телу, выделяя все его прелести. Пресс выпирал из-под тонкой ткани, а мощные сильные руки оголились, намереваясь схватить меня в самых неприличных местах. Но майка в след за олимпийкой полетела под кровать, уже по собственному желанию Турбо. Хочет, чтобы я смотрела, любовалась его телом.       Полуголого Валеру я вижу не впервые: пару раз парень просил меня обработать глубокие раны и синяки на животе, спине и груди. Но почти сразу же Турбо жалел о том, что обратился именно ко мне: такие нотации по поводу очередной уличной драки ему даже матушка в детстве не читала. Уж лучше бы к врачу обратился.       Он трогал меня. Хватал, брал, раздвигал ноги, но не раздевал. Знал, что очень смущаюсь: точно снова расплакалась бы, если ещё и нагой сейчас перед ним лежала. Да и являетесь прилежной комсомолкой, дать раздеть себя группировщику было бы кромешным позором. Хотя то, чем мы сейчас занимаемся в родительской квартире не является ли позором?       Рука Туркина, словно ядовитая змея, ползли всё дальше и дальше, разжигая во мне новое, очень приятное, но такое стыдливое чувство. Терпеть с каждой минутой было всё сложнее и сложнее, но первый шаг делать слишком стыдно. Но и на лице Валеры было написано, что он на грани. Юбка от школьного платья была неподобающе вздёрнута, а развязанные шнурки на спортивках Турбо щекотали внутреннюю сторону моего бедра, больше ничего не пряча. Он толкнулся глубже, разрывая всю мою честь и неприкосновенность в клочья. Теперь между нами не было секретов.

***

      Снежные хлопья падали на чёрный платок, прикрывающий мою голову от зимнего ветерка. Пальцы рук онемели из-за холода, а на глазах, которые больше походили на разбитое стекло, не виднелось ничего, кроме печали. Пустой взгляд, потянувший в тоске.       С детства я очень боялась кладбища. Избегала этого места всю жизнь, но сегодня добровольно пришла сюда одна, никому не сказав. Страха не было, после всего случившегося я словно разучилась бояться.       Скромный деревянный крест передо мной уже успел покрыться толстым слоем снега за пару дней. Ни одной живой души не было в округе. Только я и она. Но можно ли назвать душу живой, если тело сейчас находится глубоко под землёй, накрывшись метрами промерзлой мёртвой почвы?

Прости меня, моя дорогая подруга. Прости за то, что не смогла помочь, когда ты так в этом нуждалась. Прости за то, что не спасла тебя в тот вечер.