extra ЗАПИСНАЯ КНИЖКА

ЗАПИСНАЯ КНИЖКА

extra

      Женщина вела маленькую девочку к брезентовым палаткам. Над головой кружились снежинки вперемешку с пеплом. По воздуху волнами расползался отдалённый гул взрывов, вибрацией отзываясь в теле. Девочка шла молча, не выпуская ледяной и сухой руки. Под ногами чвакал и хлюпал грязный снег с утоптанными в него обрывками агитационных листовок. Война подмяла этот небольшой городок под себя, громко рыча и локтями сметая со стола мирной жизни милые сердцу места, спокойные деньки и близких людей. Городок ревел чёрными слезами, надрываясь. Он бился в предсмертной конвульсии и от крупной дрожи, что бежала по земле от очередного обречённого хрипа, разваливались здания.       Девочка покорно шла за женщиной, завороженно разглядывая разноцветные осколки в развезённой телегами грязи. Вероятно, когда-то они были чьими-то ёлочными игрушками. Зелёный брезент палаток похлопывал уголками материи по металлическим каркасам, когда дул очередной порыв едкого ветра и в нос когтями врезался запах пороха и крови. Люди в чёрной форме группками сновали по выстроенному на скорую руку лагерю, сгребая худо одетых детей и подростков в охапки и усаживая тех по крытым телегам. Маленькая девочка крепче сжала руку, когда к ней подошел человек в чёрном форменном пальто. Сверху слышались голоса — дрожащий женский и мёртвый чужой.       — Прошу, сможете её забрать? Нам больше нечем её кормить… — женщина нервно смяла рукой свой шарф.       — Конечно, ещё есть место в телеге, — юношеский голос ответил чуть ли не задорно.       Как быстро. Как быстро переломился хребет её судьбы. Так же быстро женщина села перед девочкой на колени и поправила завернувшийся воротник потёртой куртки на худеньком тельце. Тонкие руки огладили детское личико с впавшими щёчками. «О тебе позаботятся, — голос едва не срывался на плач. — Помни, котёнок, чтобы ни случилось, помни, что мама всегда будет с тобой. Вот тут.» — костлявый палец с обгрызенным в мясо ногтем коснулся груди девочки. Она молчала, когда мама вставала и когда перед ней уже присел человек в чёрном. «Ну что? Готова?» — белоснежная улыбка на молодом бледном лице. Глаза — серебряные пустышки. Волосы под чёрным беретом — проволока платины. На нашивке на груди «С. Вольнов».       Девочка лишь молча кивнула. Она в последний раз взглянула в измученное лицо женщины. Какой она была, её мать? Уже неважно, всё равно она останется лишь грубым мазком в глубинах памяти. Детские ножки уверенно шагали по слякоти в сторону телеги. Девочка держала руку в чёрной перчатке и не обернулась. И любопытные карие глаза её никогда больше не взглянут на призрачно-худой силуэт женщины, никогда не увидят этот городок снова и не увидят, как раскалённая пасть войны проглотит родной дом. Ей было семь, когда Фатуи вытянули её из лап смерти.

***

      За спиной стоял человек. Чужая ледяная рука сильно сдавила челюсти и приподняла голову. «Смотри, — шёпот обдал теплом замёрзшее на холоде ухо, — смотри и запоминай».       На снегу лежал мальчик, а она смотрела, как ей и было сказано. Не было нужды так крепко держать её лицо — она покорно смотрела и запоминала, как ей и было сказано. Смотрела, как тёмные волосы мальчишки треплет прохладный ветерок, как губы его разомкнулись в какой-то рыбьей манере, как блестящие глаза его пристально глядели на свою же ладонь, как на эту ладонь тихонько падали снежинки. Как они не таяли на коже.       Её просто на перемене схватили за локоть и потащили за собой. Она нравилась старшине, поэтому тот частенько мог себе позволить выдёргивать её с уроков и тренировок. Он с теплом рассказывал товарищам, как сразу заметил способную воспитанницу в том городке на границе с Натланом и как та чуть ли не кинулась ему на шею, когда он героически забирал её из чрева войны с собой в Дом Очага. Можно сказать, что он был ей как брат. И как любящий брат он потянул её за собой, чтобы научить чему-то гораздо более интересному, чем история родного государства.       — Куда мы идём? — спокойно, но не скрывая интереса спросила девочка.       — На охоту, — на неё с улыбкой оглянулись, а в серебряных глазах всё та же пустота. — Поучим тебя стрельбе.       Темноволосый мальчик стремительно терял кровь, что расползалась под ним ярким пятном по свежему снегу. Ещё были видны следы, в которых запечатлелись его последние в жизни движения: следы ботинок на большой друг от друга дистанции — мальчик бежал; красные брызги рядом — пуля попала ему в ногу; разбросанные по мягкому первому снегу комья грязи — мальчик полз, и полз достаточно быстро, но это не спасло его от последней пули. Как подло — добили лежачего.       Она опустила руку и прижала револьвер к плотной ткани шерстяной юбки. Не было слабости в конечностях, не было тошноты, не было застывшего в груди крика ужаса, ничего такого не было. Была лишь неприятная слабая боль в руке, не привыкшей к отдаче настоящего оружия, и заложенность в ушах от громкого звука выстрела. Большие карие глаза с любопытством разглядывали тело на снегу, когда хватка на лице ослабла.       — Запомни, птенчик, — к её щеке прижалась чужая мраморно гладкая, — Так и надо поступать с предателями, — худые плечи сжали. — Ферштейн?       — Так точно. — губы еле шевелились от холода.       — Очень хорошо. — показался оскал белоснежной улыбки.       «Она же маленькая!», «Она же ничего не понимала!», «Её заставили!» Да нихуя. Всё она прекрасно понимала. И на курок чужого увесистого револьвера она нажала сама, с большим любопытством. Можно сказать больше: ей, в какой-то степени, понравилось. Ей понравилось наблюдать, как чужие глаза заволакивает белёсой пеленой, как стремительно светлеет и дубеет труп, понравилось ощущение власти над загнанной в угол добычей. Её любопытство было удовлетворено. Ей было двенадцать, когда она убила впервые.

***

      «Бей! Давай, не жалей! Нн-а!» — во внутреннем дворе училища по подготовке агентов собралось много людей. По чистому весеннему воздуху разносились звонкие крики и улюлюканья под аккомпанемент звуков хлёстких ударов. Полураздетого солдата прогоняли через небольшой строй людей, и они с большой охотой били его по голой спине шпицрутенами. Точнее по тому исполосованному кровавому месиву, что осталось от его спины.       Катерина стояла на втором этаже здания у открытого окна и наблюдала за всем происходящим сверху. На улице вязко пахло кровью и весенним первым цветом. Она знала этого парня, знала достаточно хорошо, чтобы сопереживание давящим комом застряло в горле, а в сердце неприятно щемило. Пятьсот ударов — не самая высокая мера наказания, но от этого не менее тяжёлая. Столько ударов ты получаешь за проступок, который не повлёк жертв среди агентов, не повлёк и срыва задания, но создал неприятности. Что же такого мог сделать этот парень, которого Катерина знала как самого аккуратного и внимательного человека на свете?       Сколько воодушевления было в глазах людей, когда концы их палок с хлопком приземлялись на уже открытую и сочащуюся плоть их несчастного сослуживца. С какой ожесточенностью и энтузиазмом они исполняли чужой приказ, даже не спросив, за что они вообще бьют своего товарища. За что он несколько недель пролежит без чувств в лазарете (если не умрёт от болевого шока), а потом с перекроенной спиной будет бегать на очередные задания вместе с теми, кто без тени сомнения взяли шпицрутены в руки и пошли кромсать.       Катерина нахмурила брови — солдат упал на утоптанную грязь. Он кричал и выл, а кровь вперемешку с грязью были размазаны по его искривлённому от боли лицу. Его взяли под руки два других солдата и поставили на ноги. Но тот снова упал. Девушка отошла от окна в тот момент, когда парня укладывали на телегу спиной вверх. Оставалось ещё двести ударов.       Она шустро и твёрдо шла по длинному коридору, скрипя кожей своих сапог. В голове был ворох мыслей и ни одну нельзя было назвать хорошей. Сомнения в методах и справедливости поступков организации, которая её вырастила, копились на полках её сознания, с каждым годом всё громче шепча ей на ухо одну простую истину: «ты злодейка, Катерина». Скольких невинных она и её товарищи убили? Трудно и сосчитать. Сколько ещё приказов вызовут замешательство от своего содержания? Ещё очень и очень много. А верно ли вообще то, что делают Фатуи? Верно ли то, что делает она сама?       — Товарищ капитан, разрешите обратиться? — Катерина стояла у закрытых дверей кабинета. Она решилась задать эти вопросы непосредственно тому, чьи приказы и вызывали столько противоречивых эмоций. Вольнов. Её давний друг и нынешний начальник.       — Входи. И дверь закрой.       — Товарищ капитан, — она закрыла дверь и встала по стойке смирно рядом с тёмным деревянным столом. Капитан стоял у окна и мрачный силуэт его говорил только об одном — он снова не в духе. — Разрешите задать вопрос? Он часто бывал не в духе. И это плохое настроение могло настичь его внезапно: посреди дружеской беседы, роскошного торжества или дежурных построений. Все знали про эту причуду и боялись перемен в настроении командующего, но Катерина знала особенно хорошо. За столько лет она успела ощутить все прелести общения с человеком, для которого эмпатия и чувство вины — незнакомые термины. Который за картонной улыбкой и игривым настроением прятал животную жестокость и пустоту души. Который возбуждал свой больной мозг манипуляциями, садизмом и моральным насилием над людьми. Катерина научилась читать его. Она знала, когда конкретно он меняется, хоть лицо его не выражало в такие момент ничего: в его пустых серебряных глазах мелькала темнота. Он был превосходным солдатом, но человеком — ужасным.       — Разрешаю. — пара глаз пронизывающе смотрели на невысокую фигуру девушки в тёмной форме.       — Товарищ капитан, какой проступок совершил тот рядовой? — задавать вопрос было ошибкой.       — Что значит «какой»? — спросил он пустым голосом.       — Капитан, обычно перед вынесением приговора вы называли проступок солдата, была известна причина наказания. Но всё чаще стали прогонять через строй без объяснения таковой, — по венам пошли первые дозы страха. Хоть Катерина знала, что к ней этот мужчина испытывает особый… интерес, но это никогда не заставляло её чувствовать себя полностью в безопасности в его компании. Другие солдаты часто обращались к сержанту Павич, чтобы она донесла неприятные сведения за них, ведь знали — своего птенчика хищник не сожрёт. Ещё с детства он приглядывал за ней и казалось, что между ними что-то вроде тёплых дружеских отношений. Казалось. — Товарищ капитан, за что вы приказали его избить?       Как опасно. В принципе не желательно задавать вопросы и ставить под сомнение решения руководства, а задавать такие вопросы психопату в плохом настроении — попросту опасно. Повисла тишина. Катерина смотрела как капитан отошёл от окна и открыл ящик рабочего стола, достав из него нечто продолговатое. Он молча подошёл вплотную к девушке, и его высокая фигура нависла над ней. В руках его был небольшой нож в красивых кожаных ножнах.       — Смотри, — он мягко улыбался, когда отполированное до зеркального блеска лезвие показалось из ножен. Нож был прекрасен: изящен, сбалансирован, с удобной рукоятью из тёмного дерева, с аккуратной небольшой гардой и чётким рельефом спуска на клинке. — Нравится?       — Товарищ капитан, я.… — она просчиталась. Она знала, что от этой милой улыбки ничего хорошо ожидать нельзя. Стало по-настоящему страшно.       — Я спрашиваю, нравится?       — Да, капитан. Нож замечатель… — не успела она закончить, как мужчина сжал посильнее рукоять ножа и тяжёлым кулаком впечатал удар прямо в лицо своей подчинённой.       Она издала хриплый стон, щеку свело от боли, а из носа предательски хлынула кровь. Его пальцы больно впились в лицо (уж очень он любил это делать) и сжали посильнее челюсть. Катерина отчаянно вцепилась своими худыми руками в его жилистое запястье. Больно. И до звериного отчаяния страшно. Она уже тысячу раз пожалела, что задала этот вопрос. Она уже тысячу раз пожалела, что захотела на момент стать смелой.       — Птенчик мой, запомни, — голос проникал в самые дальние участки сознания, — Если я отдал приказ, то значит так и должно быть. — он сильно тряхнул её лицо, от чего она сдавленно проскулила. — Всё ясно, сержант Павич?       Он смотрел на неё не мигая, пустотой своих глаз выжигая дыру в её голове. Он не могла пошевелить ртом и лишь с усилием кивнула на его вопрос. «Очень хорошо.» — он элегантно улыбнулся, обнажая белоснежные зубы и, разжав хватку на лице, дружелюбно похлопал по ещё пульсирующей от боли щеке.       — Если мне надо будет, то я каждого прогоню через палки, — он говорил тихо, прищуриваясь. — Если мне надо будет, то я убью каждого, кто встанет на пути. — он больно сдавил плечо и наклонился к уху. — Если мне надо будет, то я и тебя убью. Лично. Ты меня поняла?       — Да. — еле слышным шёпотом ответила она. С подбородка на китель капало, во рту накопилась кровь, глаза заблестели.       — Я не слышу, сержант! — сказал он задорно, издевательски улыбаясь. В лице его читалось истинное удовольствие от вида своей любимицы в крови и слезах.       — Так точно, капитан. — по губам из раскрытого рта стекла порция крови и на изумрудный ковёр под ногами упало несколько капель.       — Чтоб впредь я не слышал от тебя таких вопросов. Иди умойся. Нож можешь оставить себе. — он всунул его ей в руку.       Она отдала честь и молча вышла из его кабинета. По коридору обратно она шла ещё быстрее, чуть ли не срываясь на бег. В широко распахнутых и блестящих от слёз карих глазах было пусто. Выходит, всё так. Всё так, как и шептала ей совесть. Всё так, как настукивало ей сердце. Катерина шла, крепко сжимая ноющие челюсти и рукоять идеального ножа в руке. Она остановилась у того же окна и сплюнула в него вязкую кровавую слюну. Растерзанного солдата на телеге приводили в чувства нашатырём, а его товарищи по-шакальи ждали, когда они смогут довести наказание до конца. Ей было шестнадцать, когда она полностью разочаровалась.

***

      «Птенчик! — сквозь мягкий смех сочилась ненависть, –Ты тут? Мне нужно поговорить с тобой!»       Как мило. Человек, молча взломавший дверь и вошедший в её комнату с оружием наперевес, безусловно, хочет просто «поговорить». Опасный хладнокровный упырь. О, как же он был зол, а злиться ему было на что и на кого. И не успокоит его, что человек, за которым он пришел, первый и единственный, кто по-настоящему заинтересовал его больное сознание, и даже личная симпатия не перевесит груз должностных обязанностей. Его учили как разбираться с предателями, и он не отступит от инструкций.       «Птенчик» ждал его. Он уже успел сжечь многомесячный труд их отряда разведки, успел скурить несколько сигарет (вроде как одна из них была подпалена остатками конверта с данными), успел наточить превосходный нож, успел приготовиться вонзить этот сраный нож в поганое сердце человека в комнате. А есть ли оно у него? Ну, как говорится, вскрытие покажет. Она сидела в темноте и выжидала, пока её цель не совершит ошибку.       Рука девушки крепко сжимала рукоять. Вольнов медленно шагал в сторону окна, когда дверь за ним медленно прикрылась, погружая комнату в полную темноту, лишь слабый свет городских фонарей пробивался через зашторенное окно. Его серебряные глаза блестели бешенством, а на лице не дрогнул ни один мускул. «Хищник», — пронеслось в голове, когда она босиком подкрадывалась к нему со спины. Он обернулся. Он почувствовал её присутствие и рывком обернулся, не издав и звука.       Лезвие ножа вошло в шею, аккурат рядом с краем плотного воротника формы, под самую челюсть. Он издал хриплый, глубокий, почти звериный рык, захлёбываясь собственной кровью. Его глаза были так широко раскрыты, казалось, что они вылезут из орбит. Сколько же эмоций в этих глазах успела заметить Катерина, когда вдавливала нож всё дальше в мягкую плоть. Никогда эти глаза ничего не выражали, но сейчас в них был соблазнительный коктейль из животного страха и чистейшей ненависти. Да, хорошо, что её руки оказались проворнее, иначе бы уже она лежала хладным трупом на ковре.       Он потянул к ней руки. «Сдохни уже», — она этого не сказала, но нож резким движением из шеи выдернула, делая шаг назад. Она не сказала ни слова, когда его гадкая кровь хлынула прямо на её форменную белоснежную рубашку и немое лицо. Не сказала она и слова, когда он, сделав шаг и прохрипев что-то нечленораздельное, распластался по полу. «Уборщикам будет много работы.» — такие мысли были в голове, когда она переступала через лужу крови и ещё тёплый труп своего начальника. Своего, когда-то, ближайшего друга.       Иронично, не так ли? Тот, с кем она совершила своё первое убийство, стал последней её жертвой. Ученик прирезал своего учителя. Сука, ножом, что сам учитель и подарил! Катерина истерически рассмеялась. Наверняка, достаточно громко, чтобы привлечь внимание работника отеля в коридоре. Она распахнула окно и тюль нежно огладил заляпанное кровью лицо. Убийца вдохнула свежий ночной воздух и опустилась на кровать у стены. Ещё оставались сигареты.       Дверь номера медленно и со скрипом открылась, впуская в тёмную комнату свет из коридора. Свет явил жандармам жуткую картину: на полу тело, всё вокруг в крови, а на кровати сидит окровавленная девушка и морщится: «Свет глаза режет, господа», — она обратилась к служителям закона, застенчиво улыбаясь, и вжала дымящийся окурок в пепельницу на тумбочке. Ей было девятнадцать, когда она предала своих спасителей.

***

      Молодая девушка забилась в самый дальний и сырой угол крепости Меропид. В руках — книжка за десяток купонов и ручка из кабинета главного управляющего, в голове — слякоть с втоптанными в неё осколками ёлочных игрушек. Собственная память стала морским ежом, что ворошился и колол своими ядовитыми иглами самые нежные участки души. В карих глазах вихрился пожаром гнев, а в горле осела немая досада, когда девушка твёрдой рукой издевательски размашистым почерком выводила на титульной страничке «Моему дражайшему Герцогу». Ей было почти двадцать, когда она ради свободы отхаркнула тёмный сгусток своего прошлого на желтоватые листы записной книжки.       Как быстро. Как быстро пронеслась вся жизнь перед глазами, да настолько чётко, что даже не пришлось лишний раз напрягать мозг. Слишком свежие были воспоминания. Даже как-то жалко. Было бы здорово сойти с ума после всего. Стать пустоголовой дурой, забыть всё напрочь. Вернуться в тот сраный городок и умереть от очередного взрыва! Стать частью той слякоти! Стать осколком ёлочной игрушки, блять! Никогда не касаться оружия! Никогда не убивать!       Она остановилась. Ручка пошла по косой через весь лист, оставляя смазанную линию чернил под собой. Ну и пусть! Элемент творчества, ха-ха! «Ха…» — Заключённая рвано выдохнула и прижала ладонь ко рту. Горячие слёзы скатывались по пальцам вниз, к запястью, и впитывались в коричневую ткань рубашки. Бедняжка. Почему сейчас ты решила заплакать? Почему только сейчас поняла, насколько ты отвратительна? Почему так поздно ты взяла всё в свои руки? А, Катерина? Чего молчишь?       — Заткнись, — утирая колючую соль с щёк, процедила девушка своему внутреннему голосу. — Нет больше никакой «Катерины». Есть только я, Кит. И никого больше нет.       — Ну, хотя бы в этом ты права. — тень белоснежной улыбки скользнула перед глазами.       Как же хотелось разреветься. Содрать глотку криком, сцарапать ногти о металлический пол, хотелось разнести к чертям всю тюрьму. У неё правда никого нет. Вообще. Единственного, кого она могла назвать семьёй, убит её же руками. Те, кого она могла назвать товарищами, пришьют её при первой же возможности — всех их учили, как поступать с предателями. А тот, кого она хотела считать другом, всадил нож промеж рёбер, чтобы рассмотреть все потёмки души, и даже не поморщился. Больно, Ваша Светлость!

Хотя… она заслужила.

      Кур-де-Фонтейн был глубоко в ночи, когда на балкон небольшой квартирки где-то в глубине города вышла девушка в чужом пальто на голые плечи и подпалила сигарету. Дым светился в свете городских фонарей. Воздух застыл после сильного вечернего ливня, и звенящую тишину нарушали только одинокие порывы ветра, что уносили горький табачный дым в пустоту. Девушку настиг кошмар. И у кошмара были серебряные глаза.       — Опять не спишь. — прошуршал из-за спины шёпот, опустились руки на плечи, в макушку тепло выдохнули.       — Иди спать, я скоро приду. — Кит прошептала в ответ и ей стало совестно, что она разбудила Ризли своим ночным перекуром.       Он лишь встал рядом и задумчиво глядел в темноту, опираясь локтями на перила. С лица его ещё не сошла сонливость, а волосы были так забавно, но так уютно смяты сном, что губы непроизвольно расплывались в улыбке. Ризли скользнул взглядом по Кит: на плечах его необъятное пальто, под ним лишь майка и домашние шорты, неприглаженные волосы волнами окутывали бледную шею. Она снова вышла босиком, от чего переминалась с ноги на ногу — ступни мёрзли от холода кафельного пола. Лицо её было сокрыто мраком ночи, но когда Кит затягивалась, в слабых отсветах тлеющей сигареты было видно, как брови её были слегка сведены к переносице, а черты лица напряжены. Ей было тревожно.       — Тебе идёт… Ну, курение тебе к лицу. — сказал Ризли, в попытке поднять настроение Кит. Он слабо улыбнулся.       — Да… Вредные привычки мне к лицу. — Кит усмехнулась и кинула взгляд на сигарету в своих пальцах.       — Вредные, говоришь? А что ты сделаешь, если я заберу у тебя сигарету прямо сейчас? — спросил он игриво, склонив голову к плечу.       — Я… Подожгу другую. — она блефовала.       — М? Уверена в этом? — он знал, что эта была последней. Ризли аккуратно выудил сигарету из её пальцев. — Я подержу, если вы не против, мадемуазель.       — Ну? И что ты будешь с ней делать? — спросила с шутливым уколом Кит, подпирая щеку рукой. Он играется, а она с радостью подыгрывает. Ей было приятно, что он пытается её отвлечь.       — Что буду делать? Ну, просто держать, что же ещё… — Ризли нарочито серьёзно посмотрел на дымящую сигарету в руке, будто тот держал не свёрток с табаком и ватой, а нечто особо ценное и опасное.       — Какая пустая трата такой хорошей сигареты… — цокнув языком, протянула Кит.       — «Трата»? Нет, ну, ты можешь предложить, что с ней сделать.       — Вернуть мне, например. — она не могла сдержать улыбки. Как же она любила, когда он дурачится.       — Да, можно… Но что я получу взамен? — мужчина глянул на неё с высоты своего роста и самодовольно ухмыльнулся. Как же он любил, когда она улыбается.       — Может сам решишь, какой будет твоя награда?       — Хм… Я уже решил. — он наклонился к ней и выставил щеку, ожидая награды в виде поцелуя. Кит лишь усмехнулась на его жест и придвинулась ближе.       — Я не заинтересована в кучке пепла в ваших руках, месье. — издевательски прошептала она ему в ухо.       — А? — он кинул растерянный взгляд на свои пальцы. Сигарета истлела. — Оу… Что ж…       Ризли, сыграв глубочайшее разочарование, выдохнул и вставил окурок с большим куском пепла на нём в зубы Кит. Она смотрела ему в глаза и оскалилась победной улыбкой, от чего пепел шлёпнулся на пол балкона. Герцог тихо рассмеялся.       — А-ах… Какая пустая трата. — протянул Ризли с ухмылкой на лице.       — Ты проиграл, признай это. — окурок полетел в пепельницу.       — Что, правда? Чёрт… — его голубые глаза хитро прищурились.       — Задумал что-то?       — Ага…       — Что ж, удиви меня.       — Раз так просишь…       К её губам прильнули чужие, увлекая в мягкий поцелуй. Тёплая ладонь легла на щеку и скользнула вдоль скулы, чтобы пальцами остановиться на подбородке. Тепло чужих губ согревало душу Кит и разглаживало её омраченное тревогой лицо. Голова легко и приятно кружилась от крепкого табака и от этой интимной нежности. Кит приподнялась на носках, догоняя его губы, когда он уже отстранялся. Ещё чуть-чуть, пожалуйста. Он не противился и наклонил голову обратно, уже отвечая в том темпе, который задала сама Кит. Немного жадный и отчаянный. Будто этот поцелуй был ей жизненно необходим. Ризли отстранился, когда почувствовал как она снова переминается с ноги на ногу от холода. Он взял воротник пальто и запахнул его под самым носом девушки, и на него поверх тёмного меха удивлённо смотрели карие глаза.       — Пойдём, ты простудишься.       — Как я могу простудиться, если я ношу чёртов крио Глаз Бога — она пробурчала в воротник пальто.       Ризли лишь молча подхватил Кит на руки и зашел обратно в квартиру. Девушка невольно свернулась в маленький комочек в его большом уютном пальто, прижимаясь лицом к тёплой груди. Рубчик его майки ощущался приятной шершавостью под щекой, а ноздри слегка щекотал ещё не выветрившийся шлейф парфюма. Веки сами собой наливались свинцом, а в душе наставал покой, когда она могла так беззаботно позволить себе стать уязвимой в объятиях близкого человека. Хотелось уснуть вот так, на руках и зарывшись лицом в меховой воротник чужого пальто. Но её уложили на кровать, а верхняя одежда сменилась одеялом.       — Что тебя беспокоит, Кит? — он пропускал через пальцы её мягкие волосы и ощущал мерное дыхание на своей шее.       — Кошмары. — прошептала она на выдохе.       — «Кошмары», — повторил он задумчиво. — Я могу как-то помочь?       — Не знаю, — закрыв глаза, она взяла его руку и прижала тёплые фаланги пальцев к лицу, оставив лёгкий поцелуй на потёртых костяшках. — Скажи, ты читал ту книжку, что я тебе оставила?       — Нет. Не читал. — он почувствовал рукой, как пальцы её едва дрогнули.       — Вот как, — голос сипел, а дыхание задрожало. — Спасибо.       — Ты плачешь? — обеспокоенный он хотел заглянуть ей в лицо, но она лишь накрылась одеялом с головой.       — Да. — из-под одеяла с всхлипом ответили.       — Ох, Кит… Прости. — он был растерян, ведь по пальцам одной руки мог пересчитать, сколько раз он видел её слёзы. Ризли обнял её поверх одеяла и прижал к себе как можно ближе.       — Я тебя уже давно простила. — ответила она, прижимаясь всем телом к нему.       Слёзы текли обильно, и она ничего не могла с этим поделать. Но было так спокойно. Будто сейчас с этими слезами выходило то, что давно сидело внутри и не давало до конца ощутить вкус свободы. Вкус жизни в целом. Будто бы она сейчас испытывала глубочайшее облегчение от того, что её ошибки останутся лишь воспоминаниями в её голове и чернилами букв на страницах записной книжки, что будет погребена под тяжёлыми папками в ящике рабочего стола главного управляющего крепости Меропид.

      Она была на пороге двадцать второго года жизни, когда острые когти прошлого наконец выпустили её из своей мучительной хватки.