Ночь

Пальцы сильнее вжимают дорогую мягкую кожу обивки руля — уже проглядывают полумесяцы от впившихся ногтей. Зелёный свет не способен пробиться сквозь туман в глазах, и лишь внезапный раздражающий сигнал машины позади заставляет вздрогнуть и, мысленно послав всех к черту, нажать газ. Ладони скользят по гладкой коже, поворачивая, не съезжая с проторенной дороги. И тормоз — пробка. Но она не дает возможности расслабиться и окунуться в кипящий котёл мыслей. Яркие блики реклам всех цветов радуги проносятся по тонированным стеклам, задевая лобовое, очерчивают жесткие скулы желчной натуры, подчеркивают тени под глазами и красные речки на белках. Он прикасается указательным и большим пальцами к векам в надежде отогнать усталость — глупое, бесполезное занятие. Очередной гудок и смешки каких-то щенков в соседней машине становятся последней каплей. Он, бросив на них взгляд полный презрения, с остервенением вдавливает педаль в пол, трогаясь слишком резко, проносится мимо стоящих железок и сворачивает в тёмный переулок. Громкий несдержанный хлопок дверью подобен вовремя успевшей на кухню хозяйке, убавившей огонь на плите, пока варево в кастрюле не вылилось через края. Колёса покоятся на тротуаре — скорее всего, завтра прилетит штраф за стоянку в неположенном месте… Если автомобиль не станет добычей голодных маргиналов раньше полиции. Но его это уже не волнует. Он идёт по неосвещённой дороге. Дороге, близкой к человеческому падению. Рекламные баннеры, люминесцентные вывески остались позади — посмотри правде в глаза, посмотри на настоящую жизнь. Под подошвами элегантных лакированных туфель шуршат бумажки, хлюпает вытекшая откуда-то вонючая жижа. Боковое зрение замечает мусорные баки, на одном из которых уютно устроилась несчастная облезлая крыса, поедающая просроченный кусок мяса. Широкие брови сводятся к переносице, пока к горлу подступает подобие тошноты — в этой жизни его не сможет впечатлить уже ничто. Для него это всего лишь констатация факта, которая, впрочем, всё же может вызвать уныние… Нет, не уныние — сейчас он не в том настроении, чтобы обманывать самого себя, ведь он чувствует, чувствует, что из его ледяных глаз пойдёт такой же ледяной ливень — отчаяние. Отчаяние, которое ты так старательно старался отметать последние годы, сегодня взяло свое. Оно выиграло в этом вечном противостоянии разума и сердца, когда оглянувшись на пройденную тобой ленту времени, ты понял, что не жил, а именно шёл. Шёл к чему-то, что в итоге оказалось дерьмом в подарочной упаковке. Оно было так заманчиво, так соблазнительно в своей красоте… К сожалению, лишь наружной. Сегодня он был бы благодарен своим конкурентам, которые лишили его одного из важных бизнесов, за открытие глаз, если бы не ощущал невидимого кулака, пробившего его рёбра и сжимающего бьющийся орган. Нет, совсем не из-за неудачи на работе… Да плевать он на это хотел. Звонкие голоса и смех раздаются рядом, и он видит компанию курящих подростков, вышедших из элитного притона подышать воздухом. Проходит быстро, стараясь не смотреть на омерзительную картину, от которой сердце щемит ещё больше, хотя сложно сказать, что его очень трогает их судьба — ещё одно напоминание о собственной. И сворачивает на безлюдную широкую улицу. Со всем великодушием его встречают разбитые окна заброшенных магазинчиков и разрисованные граффити стены каменных джунглей, в которых не светится ни одного окна. Промозглый сырой ветер продувает легкий плащ. Он идёт, погруженный в себя, не замечая ничего вокруг, пока не запинается обо что-то на земле. И различает ноги, почти слившиеся с серым асфальтом. Вот оно — то, что он не мог никак объяснить, а быть может, просто не хотел признаваться перед самим собой — бессмысленность существования. Неприятный тычок мордой в собственную кучу. Он вглядывается в отупевшее лицо, обладатель которого преследует теперь одну единственную цель — накачаться до улёта и висеть в своих фантазиях в грязных подворотнях мегаполиса. А ведь когда-то он тоже мечтал и желал. Но в какой-то момент его жизнь скатилась по наклонной, не оставив после себя даже следа проезда. Он присаживается, махнув перед ним рукой, и не получает никакой реакции. И вдруг совсем неожиданно, так непреднамеренно подло его пронзает боль, будто в грудную клетку вонзили нож. Тело по инерции встаёт и отскакивает подальше от полутрупа, послужившего откровением. И он разворачивается, пожалуй, как-то панически, недостойно трусливо для мужчины, широкими шагами начиная искать выход из этого бесконечного лабиринта небоскребов. Это осознание, такое простое, но пришедшее слишком поздно… Кому-то везёт, он рождается сильным, ставит грандиозные цели и достигает их любыми путями. А кому-то — нет, и он рождается слабым, как этот парень, тоже ставит цели, но… Но стоит ли жалеть его, когда ты, имеющий всё, и он, не имеющий ничего, в итоге оказываетесь на одном уровне? На уровне абсолютного духовного краха. На уровне, когда тебе уже ничего не может доставить удовольствия. В конце концов, на уровне, когда ты никому не нужен. У каждого из вас был выбор, и каждый его сделал, пойдя разными дорогами. Так почему сейчас вы встретились на одной? И кто же в этом виноват? Он зло усмехается, понимая всю иронию их положения — от этой жизни его отделяет всего один шаг. Шаг, когда можно потерять всё, что ты имеешь, и одновременно не потерять ничего. Потому что у тебя ничего и нет. Сегодня он перегорел. Выгорел окончательно и бесповоротно. Хуже того — понял горькую правду, от которой постоянно бежал. А правда лежала на поверхности — ты не достиг ничего в этой жизни. Твой лоск — мишура; твоя роскошь — красивая бездушная картинка, которую сейчас хочется сжечь; твои знания и ум — бестолковые приобретения, инвестиции в никуда, ибо ими не с кем поделиться, им остаётся только гнить в голове без возможности быть когда-нибудь использованными действительно по назначению. Навстречу движется человек в капюшоне. Он не может рассмотреть его лица. А нужно ли, чтобы понять, кто это, и что он из себя представляет? Человек приближается, и в сером веществе мозга вспыхивает логичная идея о том, что сейчас он, ничего не поняв, окажется лежащим на сыром тротуаре в километре от того несчастного парня… Самый банальный, самый предсказуемый конец, который можно было придумать. Сердце отдает ударами молота в черепной коробке, пока их отделяет всего несколько сантиметров… но человек проносится мимо, не обратив никакого внимания на недешевый плащ и брюки по спецзаказу. Тихий выдох срывается с обветренных губ. Разве ты не понял? Ты не нужен никому. Озноб просовывает свои мертвенно холодные пальцы под рубашку, касаясь шеи, подмышек, живота, обнимает, сковывая движения. Но не от страха, нет — от разочарования. Это был хороший шанс почти безболезненно лишиться всего в один миг, однако судьба не позволила и этого. Досадно. Темные улицы сменяются центральным проспектом с огнями и пёстрой рекламой, отражающейся от стекол зданий и демонстрирующей прелести развития цивилизации. Машины, управляемые зомби, непрерывными потоками текут по дорогам, как кровь по бесконечным сосудам организма, питающая органы, в особенности розовые извилины полушарий. Он дотрагивается пальцами до висков в нервно растирающем движении. Голова раскалывается от усталости — он исчерпал лимит сил, а энергия всё продолжает затрачиваться на переваривание полученной информации о своей жизни. Уже не замечая ничего, а стремясь только к одному — скрыться от правды и лжи, он быстро доходит до одной из миллиона высоток, дергая хрупкие двери на себя, параллельно роясь в карманах в поисках ключа. Консьерж, как всегда, учтиво здоровается. Здесь всё без изменений. Он проходит вдоль мраморного светлого коридора, стуча небольшими каблуками о пол. Никто в это время суток не выходит из своих квартир, поэтому двери лифта по-королевски распахиваются, приглашая войти. Облокотившись, он стоит, оглядываясь на зеркальные стены, создающие мерзкий коридор — он засасывает в себя жертв, попавших в эту манящую ловушку, несколько облегчающую существование человека и одновременно способную в любой момент сыграть по-своему и убить, упав в шахту шестьюдесятью этажами ниже. Искусственное белое освещение ещё больше подчеркивает складывавшиеся годами морщины, проявившиеся сейчас во всей красе и заставляющие отвести взгляд в пол, зло скривив губы, пока уши закладывает от набирающейся высоты. Но зеркальная росянка всё же выпускает на волю мелкую мошку. Он приближается к знакомой массивной черной двери, удивительно точно попав с первого раза в замочную скважину. Поворот и щелчок. Перед глазами простирается привычная тьма. Нет желания её развеивать. Он проходит, не раздеваясь, дальше, вглубь, попутно осматривая очертания барной стойки, странной экспозиции, не цепляющей ничем, огибает напольную лампу, поражающей своим видом ценителей современного искусства. И опускается на диван, с тяжелым выдохом прикрывая глаза. Он хочет глубоко вздохнуть, наполнить легкие кислородом, но грудная клетка зажата в стальные тиски. Он хочет отключить работающий мозг, но вся обстановка, которой позавидовал бы любой, лишь нагнетает тоску и одиночество. И вновь сознание оплетает липкая паутина. Он крутит в руках единственное средство связи с остальным миром, размышляя над разумностью своего будущего поступка. Но разумностью здесь и не пахнет. Здесь не пахнет даже желанием забыться в минутных низменных удовольствиях. Однако и гордость не позволяет признаться себе в такой до безумия заурядной вещи — он просто хочет почувствовать себя нужным. Нужным хотя бы кому-то, хотя бы в чём-то. И он нажимает на зелёную кнопку, слушая длинные гудки. — Алло? — Алло. Ты свободна? — Свободна. — Не хочешь приехать?

***

Взгляд скользит по тощей спине с выделяющимися позвонками, задерживаясь на родинке возле копчика. Снова достигает шеи и худых плеч, возможно, и не лишенных женской грациозности, но таких непривлекательных на его вкус. Он брезгливо отворачивается, смотря в панорамное окно. Видимость обманчива — его глаза сухи, ибо все эмоции уже атрофировались. И только он один знает, что за смерч гуляет в его душе, что за гроза с кровавым ливнем готова прорваться наружу и смести собой всё и вся. Он дрожит, ощущая как могильные черви ползают по его нутру, сжирая разлагающуюся плоть. Им очень вкусно, и он это понимает. И одно это понимание разжигает страшное чувство, способное полностью добить — ненависть к себе. Он вновь оглядывается на лежащее рядом тело, и острые иглы пронзают сердце, перехватывая дыхание. Он омерзителен, опускаясь на самое дно и поощряя свои примитивные способы убежать от проблем. А возможно ли от них убежать? Чуть охрипшим голосом он нарушает тишину пентхауса: — Уходи. — Что? — сонно отзывается она. — Собирай вещи и убирайся. Она так безмятежно и спокойно натягивает на себя кофту, бросая равнодушные взгляды в его сторону — ничего не говорит, ни слова против. Ей всё равно на то, что он думает, ей всё равно на него. Её не обижает его прямота на грани с грубостью. Какая разница, если у него столько денег? Ей не интересны выяснения отношений, которых в общем-то и нет. Хлопает дверь, оставляя зверя запертым в своем логове. Пустота и мрак. Они уже стали его недобрыми друзьями. Он нашёл верное определение своего состояния — опустошение, когда ты чувствуешь себя полой амфорой, вдобавок ко всему, с пробитым дном. Поэтому, что бы туда не залей, оно будет вытекать, не застревая и не оставляя ни намека на попытку наполнить сосуд. А что обычно происходит с бесполезными вещами? Они оказываются на свалке. Он включает лампу, и приглушенный свет разливается по дорогим апартаментам. И встает с постели, идя по направлению к бару. Ему было бы легче, если бы она стала кричать и говорить, как его ненавидит — одно из многих проявлений небезразличия. Но этого не произошло. Ярко-оранжевая жидкость льётся по гладким стенкам стакана, врезаясь терпким ароматом в нос. Он делает глоток, обжигая своё горло — очередной тщетный способ найти себя. Усмешка трогает его губы, пока он разбалтывает жгучую субстанцию, и резкий швырок в стену вызывает звон разбитого стекла. Он оглядывается в поисках подлинности в окружающем пространстве, но не натыкается ни на что, кроме фальшивой глянцевой обложки журнала. И единственная панорама ночного города манит подойти ближе. Он встаёт перед огромным окном, будто возвышаясь над всем миром, и окидывает взором расстилающиеся как на ладони человеческие муравейники. Миллион людей и миллион судеб. Каждый второй желает оказаться на твоем месте, а ты испытываешь лишь безнадежность. Ты достиг пика, вершины Эвереста, оставив позади себя всех, и понял, что дальше есть только два пути — либо остаться на этом месте, продолжая разлагаться, либо сорваться в пропасть, канув в небытие. Он смотрит на тысячи зажженных окон и подсвеченных площадок, похожих на миллиард мерцающих звезд и комет в пронзительном космическом пространстве. И в его воспаленном сознании закрадывается смутная мысль о том, что сейчас он как никогда в жизни близок к Богу. Быть может, это знак? Он тянется к ручке, прилагая некоторое усилие для открытия двери в свет, и порыв холодного ветра треплет разлохмаченные пряди. Он чувствует, что это самое правильное решение во всей его жизни, которое он принимал. Точка невозврата переступлена. Он собирается закончить этот путь настолько достойно, насколько это возможно. Пока ещё не слишком поздно. Ткань рубашки мечется из стороны в сторону под нещадными напорами разъяренного воздуха, однако в сердце достигнутая умиротворенность — он сделает этот прыжок в спасительную бездну. Шаг… Звонок. Он шарахается от открытой рамы, зарываясь руками в волосы. Резко оборачивается на дверь, за которой стоит… кто? Кто ты, посмевший вершить судьбу прозревшего? Он разгневанно дергает ручку ни в чём неповинной двери, готовый сорваться на любом существе. Но его ослепляет. Ослепляет так, как если бы он вышел из плесневелого подвала на дневной тёплый свет. В её глазах живо то, что он уже забыл — он не помнит, когда в последний раз видел в ком-то надежду. И даже её слегка удивленный и озадаченный вид не может уничтожить красоту ясного взора. — Здравствуйте, а… где Изабелла…? — Понятия не имею, кто это. Он встречается с ней взглядом, и чувствует, что она может прочитать его. А это недопустимо. Оттого машинально опускает глаза в пол. — Подождите, я не понимаю… — растерянно оглядывается по всему холлу, — это же Джон-стрит 23а? — Это Джонс-стрит 23а. — Поверить не могу! — сокрушенно восклицает она, всплёскивая руками, но улыбается, — видимо, сегодня не мой день… Секундная пауза, пустившая по телу долгожданный разряд, запустивший работу органов, вскрывшая вакуумный мешок, расправляя его содержимое… Где-то на задворках памяти воскресают далëкие воспоминания об этом милом лице... Быть может, зрительный обман или мираж? Что это? — Извините меня… Спасибо, — молвит, разворачиваясь к ступенькам. — Девушка! Подождите!... — она вопросительно оглядывается, так незнакомо чисто и хорошо... Внезапная пустота в мыслях дает о себе знать нелепой тишиной. Что он хочет от нее? И все же неповоротливый язык находит в себе силы произнести: — Ээ... Там... – ну же, соберись, – на улице уже стемнело. Вам опасно ходить одной. Я провожу вас.