Утро

Тишина, граничащая со звоном, — момент, когда сознание только хочет влиться в пустой сосуд. Чуткий слух улавливает еле слышный шорох, но глаза до сих пор сопротивляются пробуждающемуся мозгу. И только лёгкое касание разгоряченной щеки прохладного, свежего потока заставляет… нет, совсем не заставляет — он уже забыл значение этого слова, теперь оно не связано с его жизнью — но помогает наконец встретить этот день. Шифоновая белая ткань подчиняется сквозняку — скоро превратится в мезозойскую бабочку и выпорхнет из окна — отлетает от плитки мрамора и ласкает изящный стан. Тюль, не слишком ли в тебе много наглости? Он смотрит, не отрываясь, боясь моргнуть, будто через секунду этот манящий морок развеется, как это случалось ещё совсем недавно, раня куда-то глубоко-глубоко, где нет места рассудку. Он смотрит на неё — обнажённую, такую пленительную и зачарованно выглядывающую в палладианское окно — и отчего-то не верит. А можно ли поверить? Тихо вздохнув, он отводит взгляд, смотря вверх — туда, где в бесконечной высоте сводов стен теряются будто вышерканные, осыпавшиеся под натиском времени фрески. Он закрывает глаза, подогнув под голову руку, размеренно дыша. А в голове — пустота. Это чувство, когда вдыхая полной грудью, ты спрашиваешь: «Господи, да что же со мной происходит? Что со мной не так?», и понимаешь, что «не так» было до этого. А теперь всë именно так, как надо. Оказывается, ты просто отвык. Отвык не думать о том, что скажут другие; отвык не испытывать вины перед самим собой; отвык от чистой совести и лёгкого сердца. В конце концов, отвык чувствовать себя счастливым. Как мудро устроен человеческий разум — мы практически не задумываемся над тем, когда счастливы. Наверное, это правильно. Счастье — безусловное чувство, которое наша измученная душа требует испытать хотя бы раз, хотя бы ненадолго для блаженного ощущения свободы. Но… если всë-таки задуматься над тем, когда мы счастливы…? И почему мы ограничиваем себя, почти загоняем в рамки страхом о том, что когда-нибудь это «хорошее» закончится? Разве оно не может длиться вечно? Он открывает глаза, вновь окидывая взором лепнину по карнизу потолка, в узорах которой кроется, кажется, забытая эпопея о великих римских подвигах. Но это уже так неважно… Ведь он снова находит её. Она стоит, оперевшись локтями о подоконник, пока воздушная ткань будто намеренно оплетает её бёдра, не позволяя лицезреть большего. Вдруг комната теряет свой цвет, погружаясь в синеватую дымку, но так же неожиданно приобретает краски, когда солнечные лучи пробиваются сквозь маленькое темное недоразумение, пожелавшее скрыть светило с небосвода. А небо за окном пронзительно голубое. Ей идёт голубой. Солнце подсвечивает её силуэт, облачая в золотую оправу. Вот она — причина счастья. Так неужели ты, человек, не задумаешься о том, кто позволил тебе наслаждаться мигом? Кто научил тебя любить? До сих пор ли ты считаешь себя самым могущественным? Кого же ты, венец творения, должен благодарить за то, что тебе доступно? Но он уже научился благодарить, сбив свою спесь и гордыню. Каждое утро, каждый день и каждую ночь. Кажется, что сейчас по этой дорожке света к ней спустятся херувимы, пригласив почить в их ангельском мире. И зрачки рыжих глаз внезапно расширяются, пожалуй, в эмоции… нет, не испуга, но будто возмущения и несогласия. Он ещё не достиг того высшего уровня, при котором отрекаешься от своих желаний. Он не готов делится даже с Ним своей…своим. В нëм разгорается жадная потребность почувствовать еë сейчас. Убедиться, что она не плод его безумных фантазий и не развеется в одну секунду, как жестокое видение. Поэтому тихо встаёт с мятой постели — постели, на которой этой ночью он любил еë, а она любила его, — ощутив ступнями гладкость и холод камня. Он идёт к ней, созерцая вид распахнутых настежь створок — то, чем все это время занималась она. А вид бесхитростен: всего лишь зелень пробкового дуба почти ворвалась в комнату, даруя бодрость проснувшимся, да там, где-то вдалеке виднеются зелёные холмы с белыми вершинами, сияющими на солнце. Кажется, не может быть настолько совершенно — пейзаж, так подходящ и к антуражу с этими арочными окнами и резной мебелью эпохи Барокко, и к ней. Однако это реальность. И внезапно его настигает чувство, пусть и зыбкое, неуловимое, но такое долгожданное, то, что он тщетно искал всю свою жизнь, и в какие-то моменты думал даже, что нашёл его и удерживает в крепкой хватке, но, сожалению, каждый раз оказывающееся безжалостной иллюзией, — покой. Покой в душе, покой в мыслях. Гармония с самим собой. Еë не нужно даже касаться, хотя, несомненно, хочется. Но она отвлекается на него. Встречается с его внимательным взглядом, пока он прислонился к чуть потрескавшейся и пожелтевшей штукатурке откоса окна. — Нравится? — Очень… Он улыбается. Этот особняк стоил тех усилий, которые он приложил, чтобы сейчас, ни о чëм не думая, наблюдать живой мир. — Тебе не холодно? Она качает головой, не замечая, как прядка волос падает на глаза, закрывая ему обзор. Сегодня будто всë хочет сохранить тайну. А его сила воли так слаба… И каштановый завиток аккуратно заправляется за ухо, пока взгляды цепляются друг за друга. — Ты похожа на Еву. — Хм… И давно ты стал католиком? — В конце концов, всë началось с одного и того же. Она скользит по нему взглядом, украдкой, даже смущенным, что вводит его в умиление. — Тогда… ты похож на Адама. — Мне бы этого очень хотелось. Но - нет, — усмехается он, — пожалуй, я больше подхожу на роль Змея-искусителя в этом Эдеме. — Не будем же мы обсуждать, кто какие роли играет? — улыбается она. И он ей в ответ. А всë же искушается сам, еле проводя кончиками пальцев по еë бархатному плечу, лопаткам… Ловит еë ласковый взгляд и млеет, постигая непребывающую нирвану. — Ты права. Незачем тратить время на глупости. Он обходит её сзади, аккуратно обвивая талию, утыкается в её плечо, вдыхая свежий запах вербены, тянущийся из окна, и уже знакомый, опьяняющий своей сладостью ванильного жасмина и всегда раскалявший пустынный воздух у них на Родине ещё больше. — Гораздо важнее, что мы чувствуем и кем являемся на самом деле.

***

"Credits" - Dario Marianelli

Внутренний метроном точно отбивает ритм. Шестнадцатая, восьмая, шестнадцатая, восьмая — непрерывно, без перебоев. И это даже странно, учитывая, что он сегодня чересчур сентиментален. Оттого и изменяет сейчас себе, всматриваясь в благоговение на лицах простого люда, а не в неприступную морскую стихию. Позолоченная вычурная рама и блеклый тёмный холст. Наверное, Жан-Жак Шерер не оценил бы подобного глумления над его творением. Благо, музей не отдаст оригинал даже в это сказочное место — приходится довольствоваться репродукцией. Он впервые погружается не в себя, вглядываясь в картину. Он хочет увидеть чувства других, сравнить с собственными. Смотрит на эту девушку, а видит еë; смотрит на народ, а видит себя. Нет… не только себя — всех. Как удивительно переплетаются судьбы давно умерших и ныне живущих. Орлеанская дева — в семнадцать лет не имея ни военного опыта, ни элитных войск, которые следовали за другими полководцами, сумела силой своего характера воодушевить простых солдат на великие подвиги. Повела за собой французский народ и стала его освободительницей. А в девятнадцать лет узнала, что такое «жертва». Еë смерть стала символом, воспылавшим в глазах всего французского народа и определившим его самосознание на тысячелетия вперед. Достижение справедливости не всегда, но карается судьбой. Он знает это не понаслышке. Спроси его несколько месяцев назад, стоят ли такие риски жизни, он не задумываясь бы ответил «нет». Он никогда не понимал еë мать, а потом не понимал и её — слишком циничный, слишком черствый — у него не было такой необходимости. Пока он не почувствовал. Он рассматривает одухотворенное лицо девушки, взгляд которой обращен ввысь. И теперь он может понять, какой мотив движет любым национальным героем. Нет, не только жажда справедливости, которая так яро перекликается с ненавистным ему «сердоболием», но жажда свободы. Свобода воли, свобода суждений, свобода вероисповедания — основные принципы любой конституции. И не просто так. Он прозрел, почувствовав себя свободным. Он увидел смысл в жертвенности, ведь когда человек достигает этого божественного ощущения и веры в Создателя, он становится счастливым, а значит способным на удивительные поступки. И он понял еë мать. И он понял еë. Он прикасается к своей щеке от чего-то зудящей и чувствует влагу на пальцах. Удивлённо нахмурив брови, он разворачивается на пятках в желании уйти из светлого помещения, стены которого увенчаны виноградными лозами. Бросив последний взгляд на эти монументальные колонны, капители которых упираются в расписанный, кажется, ещё в восемнадцатом веке потолок, пару статуй, но, признаться, бездарных — новых, он покидает зал, но обещая вернуться сюда с ней. Сегодня она решила прогуляться в садах: осмотреть их пока ещё временные владения, в то время как он осматривает пригодность комнат и коридоров. Он проходит мимо гостиной, терасса которой утопает в растительности, мимолётно глянув внутрь, и обнаруживает его. Белый, роскошный, маняще выдвинутый почти в центр — и почему он не замечал его раньше? — рояль. Его палец дёргается, пока в глазах, наверное, даже не заметно для других людей вспыхивают огоньки. Он вспоминает, кто он есть. Оглядываясь по сторонам, он тихо заходит внутрь и подходит к роялю. Неуловимым касанием пальцев он проводит вдоль нескольких клавиш, услышав тихий, высокий, слегка расстроенный звук. И теперь его не сможет удержать ничто… Он думает о ней, лишь о ней, делая робкие арпеджио, будто пробующие податливость инструмента. Пробегается в гамме, вдавливая непослушные деревяшки в клавиатуру и разминая холодные сильные пальцы. И, в конце концов, нежно касается, извлекая звук, растворяется в аккордах и слышит льющуюся мелодию, представляя еë… Не ощущает времени и забывает себя, отдаваясь свободе. Но вдруг краем глаза замечает силуэт, и сразу сбивается, теряется — этот кремень, способный выдержать любое испытание. Резко оборачивается и видит её. А она плачет, пусть тихо, но так безудержно… И он подрывается, не медля ни секунды, почти подлетает к ней, обхватывая ладонями лицо. — Что случилось, милая?! Что не так?! Что произошло?! — Нет-нет, ничего… Я просто… Я не знала, что ты играешь… — И почему же ты плачешь? — уже расслабленно улыбаясь, спрашивает он. Она качает головой. — Но почему Шопен? Почему он? Теперь качает головой он, горько усмехаясь про себя. — Это ничего не значит. Просто единственная пьеса, которую я ещё помню, — врëт и не краснеет. Он будто перенял еë боль, хотя пока и не может по-настоящему понять, что значит потерять мать, выплеснув эмоции в известном произведении. Она прижимается к нему, и он успокаивает её в своих объятиях. Нелепо стоят — посреди прекрасного интерьера, каждый предавшийся ужасным воспоминаниям. Но этот день не будет таким. Не должен быть таким. И он знает, как это исправить. — Хочешь поиграть? — Но я ведь не умею… — Не страшно. Я научу тебя. Он возвращается к стулу, вновь садясь на него, и будто подзывает девушку глазами. — Иди сюда, — стучит он по колену, почему-то заставляя еë смутиться. Но она подходит к нему. Она чувствует напряжённость его мышц, внимательность взгляда, который он переводит с неё на клавиатуру. Он прикасается к её ладони, кладя в аккорде на клавиши, пока сам усердно вспоминает незатейливую мелодию. — Чувствуй инструмент. Он живой, — шепчет он, горяча её кожу. Она вздрагивает. Мягкие соприкосновения пальцев, пока он ведёт её руку в басах, самостоятельно беря верхние ноты. Мелодия — такая простая, лёгкая в понимании, но сложная в игре для новичка, что только познает азы искусства музыки. Музыка свободы.