Часть 8. Конец.

Люди создали бога... Когда поблагодарили его. Так ведь? Они поблагодарили его? Значит, были счастливы. В своей молитве они были благодарны. Изначально благодарили бога, а не просили что-то. Благодарный человек счастлив, это всем понятно. Бог существует, нет причин утверждать, что его нет. Возможно, он просто не подходит под ожидания, которые люди же построили. Если бога нет, есть физика. Физика гораздо скучнее бога, надо заметить. Но бог не может быть интересным, он не должен быть личностью, потому что только развитая личность может быть интересной. Бог интересен как явление... Для теологов. Как личности бога нет. Бог не может иметь характер просто потому, что это уже будет несправедливо. Ну, или он настолько может обладать собой, что блокирует какие-то эмоции, когда управляет миром. Бог, убивающий детей и сдерживающий при этом печаль. Зачем? Что они сделали? Потому что дети не святы изначально. Это такие же люди, просто менее смышлёные, не научившиеся. Нужно терпение. Но какая тогда будет справедливость, если делать для всех исключения? Хочешь вести себя как святой — веди себя как святой. Детям недоступна осознанность. Бог-личность подвержен эмоциям, обидам, если так можно сказать. Но бог ведь любит людей, так? Любит, несмотря на их грехи. Зачем тогда было топить всех, кроме одной семьи, в ветхом завете? Значит, бог любит не всех. Иисус умер за грехи человеческие, умер, но не за тебя лично. Просто потому, что так сказал его отец, вероятно, желавший снова промыть человечество. Рекой крови, не солёным морем на этот раз. Зачем было снова создавать человечество? Зачем было изгонять Адама и Еву, насылать проклятия на их потомков? Из-за личных отношений. Но если бы этого не было, тогда человечество утонуло бы в своих грехах, так ведь? Если познание — это грех... В этом и смысл. Управлять своими детищами, ставить их в рамки, наблюдать за ними с новым интересом. По такой логике любой творческий человек может быть Богом, но в меньших масштабах. Был ли Александр творческим?.. Он подарил надежду кучке людей — всё, что могло хоть немного приблизить его к богу. Никаким богом он и не был. Его никто не благодарил искренне, он был такой же букашкой, жертвой чужого замысла. Но уже ломал жизни. С жестокостью хотел чему-то научить своих подопечных. Ломал игрушки, как ребенок. А молитвы? Молиться... Молиться есть смысл за других, не за себя. Молиться на случай, если такой и существует. Потому что церковь отрицает фактор "удачи", это небожественное. Хорошо, если рассматривать бога как что-то, у чего есть возможность быть со всеми одновременно, то фактора удачи нет, бог просто в суперпозиции управляет всем. Но как тогда должен работать этот механизм, чтобы все эти боги не противоречили друг другу случайно? Человек за себя должен отвечать сам. Он сам ведёт себя туда, куда приходит. Он сам совершает поступки. Даже если на эмоциях, человек должен осознавать, что делает. По крайней мере осознать позднее. А если снова говорить про бога и справедливость... Бог-экспериментатор. Бог-наблюлатель. Создавший людей, не надеоивший их всеми знаниями. Бог, наблюдающий за ними. В этом и вся суть людей, развиваться, пока бог за ними наблюдает. А вся эта жестокость... Люди-любовники. На один день, на одну жизнь, какая разница. Кого-то спасло, кого-то пронесло, а кого-то больше нет в живых. В мире столько людей, песочница для творчества... Но зачем творить, когда целую неделю ваял мир, а тут люди, которые не могут открыть бутылку липтона? Естественно, будет интереснее смотреть за ними, предоставить возможность им. И дать им в руки религию, позволить строить церкви, теории заговора и прочие вещи. Человек-любовник может быть спасён раз и помнить это всю жизнь, может свихнуться, уйти с головой в религию. А может и не заметить, просто потому что в бога не верит. Ну и ладно, если не верит, значит бога нет. Не нужно искать гуманитарных объяснений. Просто развиваешься... А как же вавилонская башня? Тоже развитие. Но нет, зачем ему была башня до небес? Нужно было что-то более человечное. И опять в этой песочнице возник повод для раздора. Зачем было разделять людей на языки? Иногда бог ведёт себя как дьявол, позволяя стучаться злу, по типу войны. Даже если война за религию. Религия сделала бога таким, какой он есть. Такой разный, может даже несколько. Может даже женского пола, может даже абсурдное божество маленького культа. На самом то деле, есть ли ему дело, если предполагать, что все это эксперимент? Тут уже встаёт вопрос о дьяволе. Если дьявол — это существо, то опять же, есть ли у него личность? Если дьявол — это нечеловеческое зло, толкающее людей на человеческое зло. Сам по себе подразумевающийся как "злой". Но "злой" или "добрый" — это уже качества, что говорит о какой-никакой личности. Дьявол выполняет свою работу, дьявол уже не наблюдатель, как бог. Если предположить, что дьявол толкает людей на поступки, то это его работа. Как существо нечеловеческое, он не может от нее устать, но как существо, обладающее личностным качеством "злой", он близок к человеку, а не к идеальному существу. То есть бог не идеален и обладает личностью, что позволяет канонам библии свершаться, и людям считать, что это его изначальный замысел, хоть и местами нелогичный. Можно сказать, что бог совершает ошибки. Но как существо не идеальное, он не может этого делать. Хотя, смотря что тут считать ошибкой. Либо же бог всё-таки идеален, тогда и дьявол, как его противоположность, не должен иметь изъянов в своей отрешённости от людей. Ведь познать бога сложно или невозможно... Но дьявол всё-таки олицетворяет зло, если бог просто следит за экспериментом. А что, если дьявол просто выполняет работу? Подталкивает людей, чтобы те не забывались в вере и доброте, чтобы те двигали процесс, создавали пищу для наблюдений. Это все к вопросу об усталости. Может ли дьявол устать от работы? Или быть тем, кем не является? Ну, это только если верить в его существование. А если всё-же бог милостив? Смотрит сверху и качает головой, горько прощая своих же созданий? Вряд-ли кто-то это узнает. Александр не заслуживал даже мести, наказания как такового. Его не спасла бы тюрьма, не спало бы и то, если бы кто-нибудь умер за его грех. Он не заслуживал существования. Не ошибка, но испорченный фрукт, цветок, выросший в колючку. Кто-то вообще считал сколько раз кто умер в этой истории? Кто-то верил в то, что Александр мог быть богом? Хватит о нем, от него только тошнит. Эти несколько страниц не о нем и не о Жене. И не о Боге. Размышлять можно слишком долго... Некоторые моменты просто не войдут сюда, останутся за бортом. Не видать жестокости и мрака, троекратное ура светлым моментам, которым здесь не место! Что же всё-же произошло? О, это непонииание. Когда люди не видели внутренностей твоей шкуры, когда прикидывали издалека. Тут то и была опасность надумать или недодумать. Можно было бы велеть закрыть на все глаза, но разве так можно было? Деградация этих чучел в какой-то момент просто перестала их тревожить. Они не искали любви, не искали внимания, но хотели совершенствовать идею и навыки, зачастую зависящие одно от другого. Может быть, в какой-то момент они всё-же потеряли тот расплывчатый идеал, к которому стремились. На такой непонятной ноте, на мистическом аккорде закончилась их история. История впечатлений, всплесков и падений, зачастую всё в одном. История убитых дважды своими идеями, своим богом, самими собой. История потерявших что-то, но получивших, наконец, отпущение, покой своих душ. Что-то схватилось за вену или артерию, исходящую из сердца. Схватилось и потянуло. Наверное, это была совесть. По крайней мере разумная часть сознания считала так. Ночное звёздное небо. — Извини, я волнуюсь. Если бы я мог не волноваться... — Валя поправил клетчатый плед под собой. Пикник. Они пришли на пикник в парк на холме смотреть на звёзды. — Эта звезда сияет так же ярко, как и ты. И среди миллиардов других я смотрю только на нее, — подбадривающе произносит она, переводя тему. Он слишком волнуется для того чтобы смотреть на звезды. Слишком не в её стиле. Все время ему и не надо было скрывать это. Его слова были как об стенку горох. Она бы не восприняла это как сейчас. Не восприняла бы то, что он хочет сказать сейчас, это он знал. Он хотел что-то сказать, но не мог. Поверит ли она? Снова? Наконец, собирается с силами и говорит. — Я... Мне кажется, ты мне нравишься. Я тебя люблю. Сильно. Она застывает, не способная что-либо ответить. Просто молча смотрит на него. А у него внутри все тело ходуном ходит и замирает одновременно, само себя сотрясает. Так нервно, так тревожно... Он не знает, что за это время, что-то изменилось. Может только догадываться, бедолага. Он не может справиться, тянется к ней, целует. Пару мгновений, таких сладких мгновений. Запоминает вкус ее губ и отстраняется как ошпаренный. Всё испортил. А было ли это? — Извини... Я не должен был. Мне не стоило... Мне так жаль... — Почти переходит на шепот. Вся уверенность куда-то смыслась от одной мысли о том, что ей может быть не все равно. Он так привык к ее безразличию, это стало рутиной. В них обоих играло что-то новое, перемены. Опять эти нотки сожаления за всё. Вечно грустный мелодичный голос. Даже смех порой отдавал грустью, но вряд-ли что-то плохое произошло. Просто был он такой человек немного мертвый, немного жмурик, скорбящий за весь мир, скорбящий по всем, как единый страдалец. И он тоже думал как и она, что есть в мире люди, которым хуже, чем им. И действительно такие были, но сейчас они не хотели мериться злом. Сейчас бабочки скребли его кишки Сальвадоровскими усищами. — Ты прелесть, — наконец выговорила она после пары таких же неживых, автоматичных, рефлекторных заиканий, — Ты слишком хорош для этого мира. А у него кишки перевернулись. Растаял, как мороженое. Не нашел, что ответить. У самого сердце почему-то заколотилось, как бешеное. Человек любящий влюбился. Смог поставить все алгоритмы с ног на голову. И всё-же это было слишком. Она взялась за его голову, чтобы не смотреть на него лишний раз, и аккуратно уложила на колени. Она перебирала пальцами его волосы, пока он крепко-крепко обнимал её. Сидел сам не знал как, может быть его кишки уже завернулись в бант или от позы или от бабочек в животе. И она тоже их чувствовала. Впервые за долгое время. Эти крылатые создания своими страшными мордочками и длинными усиками как у Сальвадора Дали щекотали ей живот, заставляли глупо хихикать про себя. Счастье? Такие же бабочки прилетели бы, когда ей было бы страшно — один механизм. Но да, это счастье, потому что они прилетели не со страхом, а с чем-то иным. С новой влюбленностью — знаком того, что всё становится лучше. Она дала ему поцелуй в макушку и он покраснел, не показывая ей этого, а лишь глубже зарываясь в неё. Поля наслаждения. Наверное, так они звучат на самом деле. Не грустным голосом из наушников, а настоящим. И настоящее это состоит из не таких уж и приятных звуков как музыка, но на то оно и настоящее. Они создают что-то своё, свою мелодию. И время застывает. Счастливый конец, начало будущей печали. И ничто не смогло бы вытащить из полей наслаждения... Всё вдруг затряслось. Они вцепились друг в друга покрепче, чтобы их не раскидало. Чтобы убедиться, что они рядом. Но рядом никого не было. Была тень, было множество образов, мелькающих и что-то говорящих и делающих. Они пытались уловить друг друга в этих образах, но на смену им приходили другие и другие, в конце концов возвращая всё к памяти. С каждой новой картинкой они все меньше пытались уловить что-то конкретное, взгляд их притуплялся в попытках зацепиться за что-либо. Они больше не видели друг друга, но видели то, что осталось. Эти картинки всё мерцали и мерцали, не позволяя выловить их них конкретный образ. Звёзды на небе внезапно начали падать и растворяться прежде, чем они могли их увидеть и запечатлеть. Прежде, чем могли подумать и загадать желание. Прежде, чем начать скорбеть по какой-то упущенной своей мечте. А на их месте появлялись новые, тусклые и маленькие, которые невооруженным глазом было не видно, но если уж и заметишь, то они приковывали к себе взгляды и внимание. Непостоянное ночное небо. Но что же это? Они присмотрелись. Все люди, существовавшие в этом мире, прищурили глаза и пригляделись. Это были не звёзды, а что-то новое, у чего не было названия и места. Что-то, что появилось в сознании много позже и что не имело своего места, вклиниваясь куда-нибудь. У этого явления не было названия, это просто были огоньки. Точки, привлекающие внимание. Может ракушки, выброшенные морем на берег, а может и пыль от тех самых звёзд, но ни в коем случае не они сами. Лёгкое заблуждение, неизвестность, как будто само пространство и материя сверкали и переливались, тут же затухая и пораждая новые огоньки. Нет, это время. Время жестокое, если не умеешь жить, и прекрасное, если ценишь жизнь. Время... Снова время перевернуло всё с ног на голову, стоило только сделать что?.. Найти ответ на этот вопрос, который спрятался где-то среди абзацев, может даже в конце. Море и звёзды, море и звёзды... Две ассоциации. Суицид и любовь, если выражаться совсем кратко и по-человечески. Если выражаться грубо и грязно. На самом то деле это всё гораздо отдаленнее. Звёзды — это что-то красивое и недостижимое. "Любовь" стало слишком обыденным словом. Наверное, нет подходящих слов, чтобы описать это. Да и "море" тоже не чисто суицид, а что-то также недостижимое, но такое манящее. Это как третий раз влюбиться в одну и ту же песню, как рассказывать об этом кому-то из рядом существующих, которые не смыслят в этом. Как делиться чем-то своим, что знаешь только ты. Но знать не значит понимать. Это как слышать "Мне от этого жутковато немного" на цитату из той песни. Это как погрузиться в другое пространство, которого никогда не знаешь, в котором становишься совершенно другим человеком. Это как открыть в себе новое зрение, как суперсилу, как просто научиться созерцать. Но это только касаемо звёзд. Море же... Море такое графичное, совершенно не такое волшебное, как звёзды. Оно манит, не зовёт, оно не любимо, никто не хотел бы быть в этом море в здравом уме, но оно красиво и в нем приятно, даже если волны бьют соль о ссадины на ногах. Море... Море — последняя точка, море как момент отпущения себя же. Не прощения, но расставания с собой. Когда волны обволакивают тело с каждым шагом в глубину. И плевать что там на дне, может быть что-то красивое. Так и есть, наверное, что-то интереснее. Море не злится, ему все равно, оно просто не замечает, тихо позволяет в себя войти. В этот момент кипит только мозг, который с каждой секундой охлаждается в воде. И каждый раз заходишь туда не глубже, чем по пояс, в каком-то страхе. Но это естественно. Море — не просто метафора на суицид. Море — состояние, которое нельзя описать словами, потому что в этот момент слов просто не находится. Бессилие, усталость, невозможность встать с кровати, когда можно только смотреть в одну точку и ждать, что все закончится. Море как сгусток эмоций, которые сами в итоге съели друг друга. Конец морю! Глаза раскрылись вдруг на очевидную вещь, снова. Они не одни, это не так сложно, просто взять и подарить друг другу немного тепла. И какой же это слаженный механизм, когда работает в обе стороны. Есть люди, которые о них заботятся. Они могут заботиться. Могут вытащить друг друга из мрачных мыслей, если такое понадобиться. Надо больше общаться, больше говорить, больше доверять... Это не так сложно. Тем более они оба это осознали в ту ночь — одна из самых важных вещей. Чёртовы безумцы. Ах, да. Первые двадцать страниц. Первые все страниц. Результат мрачных мыслей, так ведь? Конечно, никуда они не денутся, продолжат преследовать, но пора заканчивать, иначе это может длиться бесконечно. Результат моря и прочих состояний. А на море, как известно, приятно смотреть. Очень трудно, однако, видеть, когда мысли заняты... Поэтому только они и работают. А глаза смотрят... В стенку, в экран, в книгу, куда угодно. И пораждают ужасные галлюцинации. Ведь чтение — галлюцинация по сути? Пораждают текст. Что стихи для песен, что рассказы. Как же читатель ненавидит внезапные концовки, не каноничные, неполные, когда персонажи не раскрыты. Читатель не любит и истории без сюжета, не любит повторы, затянутость... С этим проблем нет. Могло бы быть гораздо больше страниц этой истории, но надо же когда-то заканчивать, так ведь? Надо ставить точку, давать себе пощечину и говорить, что судьба лирического героя в твоих руках. Как и твоя собственная. Кто-то понимает это сразу, у кого-то уходит на это семьдесят страниц, результат полугода, и шестнадцать лет жизни. Конечно, в будущем будет гораздо больше моментов "моря" и прочих, но и "звёзды" тоже будут. Просто не пришло время. Просто надо взять себя в руки. А первые двадцать страниц... Первые сто страниц... Как результат "моря", "смотрения в стенку", они иллюзорны. В реальности нет никаких Саш и Жень, нет Римм и Валь. По крайней мере тех, которые заключены на этих страницах. Время переменно, будущее меняется. Так что можно смело заявить, что не было никаких диалогов, увечий и прочей Б-О-Л-И моральной и физической. Были метафорические и фальшивые воспоминания лирических героев, которые сами по себе лирические герои. Нет-нет, они существуют на этих страницах! Они создали группу "Жмурик Бэнд", а все, что было до — фантазия и тексты песен. Песен, в которые заложены эмоции, мысль, идея... Песен, которые они так хотели написать. Где-то проскользнула мысль о том, что люди склонны недооценивать или переоценивать — это тоже фигурирует где-то в их песнях. За этим стоят совершенно обычные молодые люди, преувеличившие свои проблемы, сделавшие из них целую историю всплеска эмоций, своего отношения к некоторым вещам. Они преувелицили до масштаба хоррора. А может и не делали этого вовсе. Может они все просто придумали. Человеческая фантазия на это же и работает. А преувеличили уже те, кто слушал песни и говорил ужасные вещи об этих ребятах. Но ладно, о них можно говорить слишком долго... Поэтому некоторые фрагменты и не вошли. И не войдут, много чего будет хотеть рваться наружу, но ради литературы, ради чистоты. Сумасбродные фрагменты. Но нужно заканчивать, кончать с этой помойкой. Все эти вещи найдут отражение в чужих песнях, в чем-то еще. Слишком много мрака — причина конца. Но здесь нет места жалости тому, что это было написано. По крайней мере у "Жмурик-бэнд" есть план контента. Невероятно тактильные персонажи, кто бы мог подумать! Да, соотношенип несколько спокойных страниц к семидесяти беспокойным настораживает, но в этом и прелесть. Что это конец, что это причина конца, как бы не хотелось прожолжить. Даже те мелкие абзацы про свет не предостерегут от возвращения к сотворению мрака. Эти дети сидят в сердце равнодушно и без теплых эмоций, поэтому они так и не увидели этого в полной мере. Потому что это был сборник мрака, который перерос в что-то более глубокое, дающее возможность разобраться в себе, как казалось (идеально было бы закончить на первых двадцати страницах), но по-настоящему эту возможность дала концовка. Даже эта часть написана не в том порядке, в котором читается. Как песни в плейлисте. Музыка вела их, сажала в яму и танцевала с ними на холмах, но никогда не была причиной "моря" или "звёзд". Последние несколько страниц не окупят того, кошмара, через который прошел читатель. Ни одно мыло не вымоет глаз от литературного ужаса. Ни одно оправдание не исправит чужого впечатления. И никакое искусство в мире не заменит первичных человеческих чувств, прожитых только-только. И никакие персонажи не заменят людей. Ни один диалог не будет живым, ни одно описание не будет реальным. Но любая концовка может стать нелепо-счастливой, если взять себя в руки.