Часть 7. Страхи и желания.

Машина подпрыгивала на каждой кочке. Они ехали быстро и молча. Нос хлюпал не то от холода, не то от обиды. Римма не могла шевелиться. Все те угрозы, которые обещал Женя не исполнились, Сашка действовал радикальнее. По крайней мере у него были некоторые фокусы в кармане, которые уж наверняка могли заставить человека сидеть неподвижно на пассажирском сиденье. А мысли всё брели в голову. Вот оно уединение — ехать в машине и смотреть в окошко. На секунду она задумалась. Что, если им стать обычной группой, что пишет чернуху? Они не станут популярны, их будут понимать только полтора наркомана из петербургсой элиты, они дойдут до своего дна. Конечно, они не задумывались о популярности, не за этим они гнались. Пока была жива идея, надо было творить, а для каких кругов — вопрос совсем иной. Но черт, какая же злость её сейчас не отпускала, она не могла об этом думать как следует, оставила на более позднее время, когда уже не вспомнит. — Думаешь, у нас получится? — Создать группу? Она у вас уже есть. Практикуйтесь... На самом деле у вас есть ответы на все вопросы, вы просто не хотите их видеть или понимать или делать... Да и у кого, у вас? Женя все бредит идеей объединить вас, бедные души. Ты бы могла назвать их друзьями? — Нет. Но в какой-то степени я их ценю, а в какой-то мне и плевать. Останется послевкусие, не больше. Александр цокнул. — Как цинично. Ни капли романтики. — Замолчи. Это сложно... Вся эта командная работа. Я не из их семьи, мне это не нужно на самом деле, я этим не горю. — Ты уверена? Только потому что они говорят об этом больше? — Я присоединилась от нечего делать, мне просто необходимо было себя чем-то занять. Малой кровью тут не обойтись, я жалею, что ввязалась в это. — Оу. Я бы попробовал твою кровь на вкус, знаешь? — он коряво и нагло лыбился. — Я просила тебя убить меня, а не пытать. Тем более не играть с этим. Как же ты задрал. Думаешь, если я попросила тебя убить меня, это было от великой радости? Действительно думаешь, что это был своего рода фетиш? Хахах... Что-ж, если ты это не сделал быстро, время истекло. Теперь твоя очередь. Боюсь, на этом наши салочки закончатся. Руки словно ожили, начали действовать быстрее, чем мозг. А мозг вдруг осознал, что она жива, что надо что-то с этим делать. Во-первых, отомстить Александру. Во-вторых... Ее все ещё мучили всякие странные мысли. Она вдруг сделала движение влево, напугала своего водителя, от чего тот громко выругался и, чуть не потеряв управление, остановил машину. — Ты спятила?! Хочешь угробить нас раньше времени? — Ты так и не сказал, куда мы едем, — более оживлённо сказала она. — Покажу тебе, что такое жизнь, — он раздражённо выдохнул и опустил голову на руль. Совсем человеческий жест. Как раз этого хватило, чтобы оглушить его по голове, впечатав плотнее к авто. Осталось лишь надеяться, что Сашка был фанатом Отто из Трёх Товарищей и разделял с ним любовь к автомобилям. Но Римма не могла знать этого наверняка, поэтому просто выбежала из машины и, приложив немало усилий, сделала ракировку. Ноги путались под тяжестью переносимого тела. Радовало только то, что оно, кажется, было в отключке. Римма пристегнула его ремнем, села на водительское место и разогнала машину. До населенного пункта далеко. Даже заправки, встречающиеся на пути, были потрёпанными. Она выиграла. Наконец справилась с этим и теперь была на пути к тому, чтобы отомстить. Очередная месть, на этот раз не себе. Хорошее настроение и эпизоды, когда тучи расходятся, были редки. Этот стал решительным, не таким как все. Рука плавно вела руль, неторопливо поворачивая его на поворотах. А был ли это тот самый эпизод солнца? Потому что когда Александр на пассажирском сидении завозился, она стиснула зубы. Было ли страшно? Да. Рассказы о том, что он сделал с Женей не давали ей покоя. Психопат на психопате. — Черт... — послышалось справа. Он очнулся, потирал затылок. Ни одного злобного взгляда, лишь недобрая ухмылка. — Куда-то торопимся? Может, на тот свет? — Даже не думай дёргаться или выпрыгивать. Я не буду тебя подбирать. — она косилась на пейзаж за окном. Незнакомый, зловещий. Александр сидел смирно, лишь размял пальцы рук. — Что дальше? Какие планы? — Не знаю. Доведу начатое до конца, для начала. Он серьезно посмотрел на нее. — Все ещё не сдаешься? В ответ тишина. Пейзаж за окном сменялся: одно дерево другое. Ехали достаточно долгое время, стоит отметить. Вскоре они свернули с асфальтированной дороги. Римма не знала эту местность, а дорога в лес все углублялась. Они приехали на поляну. Римма вышла и хлопнула дверью. За ней двинулся Александр. — Пикник? Зимой на опушке леса? — издевательски спросил он. — Замолчи. — Убьешь меня? Давай же. — Ее саму тошнило от этого. Боже, как же она хотела сейчас заставить себя замолчать. Этот вызов был последним криком о спасении перед комой, что имела открытые глаза и неспособность говорить. Комой, что имела удручающий вид. Снова слезы, снова эта отчаянная каша в голове. Она опустила голову, как бы испугавшись собственного голоса. Ложь. Недостаточно вложишь эмоций в слова — уже ложь. Потому что нужно чувствовать, что говоришь. Потому что иногда слова могут переоценивать или недооценивать, поэтому эмоции важны. Хочешь того или нет, но не вкладывая нужной степени эмоций, ты обманываешь. Точно так же как и переиграть, ты можешь недоиграть, сыграть неубедительно, тогда это действительно покажется обычной игрой, а не правдой. — Ха-ха. Приходишь облакотиться на моё плечо, когда тебе Б-О-Л-Ь-Н-О. Я мог бы стать твоим убийцей боли. Я ведь знаю, что ты хочешь. Знаю, что ты придёшь снова. Но я не стану тебя убивать. — Не приду. И ты не станешь убийцей Б-О-Л-И. Её просто нет. — А отчего ты тогда так отчаянно выражаешь свое... Негодование. По-моему ты придёшь ещё раз. Каждый раз будешь приходить и молить исправить тебе мозги. А ведь мы даже не приступили... Или ты нашла другого болеубийцу? Болеубийца... Что-то щелкнуло в голове. Болеубийца. Точно. Раз уж теперь так хотелось жить, раз уж теперь было так страшно, раз уж теперь она усмирила свою гордыню, почему бы не... — Гордыня — твой грех. Не понимаю, как ты ещё не горишь в аду. — Ох, детка, я горю. Мне так плохо, меня съедают языки пламени. Ты сама то веришь в то, что произносишь? Гореть в аду? Думаешь, я там? Думаешь, ты тоже туда попадешь? — Надеялась, что мы не встретимся. Я не верю в ад. Или рай. По крайней мере есть только то, что мы построим вокруг себя, и сейчас я судя по всему должна гореть. — И тебе не противно... От таких как ты? Которые жалуются и ничего не делают. И пальцем не пошевелят чтобы исправить ситуацию или причинить себе вред. Тепличная душа, из которой сейчас выбивали всю дурь, а она надеялась, что это будет ее способ искупления или оправдания, потому что она знала, что нужно делать, чтобы не чувствовать себя так паршиво, но не делала ничего. Варилась в компоте самострадания и кусала руку дающего. Какое право она имела жаловаться, когда у нее не было даже проблемы? Ранимая душа. И если бы она умерла, по ней бы все равно плакали, она это ненавидела. Хотела, чтобы с ее смертью все проблемы, связанные с ней, исчезли. — Парадокс. Я не люблю таких персонажей, но люблю себя. По крайней мере веду себя так, как будто себя люблю. И даже слишком. — Произнесла Римма. Он вдруг достал пистолет. Сукин сын. Она замерла, не ожидавшая такого. Она просила смерти, хотела, чтобы ей воздалось по заслугам, так что же сейчас? Что за замешательство? А ответ в том, что никто не хочет умирать. По крайней мере она нет. — Ты вела себя не так уж и плохо. Могло быть и хуже, поэтому дам тебе бонус — пять секунд. Беги. — Он зарядил пистолет. Она сначала не поняла что происходит. Раскрыла глаза и тупо пялилась на него, пока её сердце билось с бешеной скоростью. Лишь только щелчок оружия привел ее в чувства и она рванула. Рванула так быстро, резко и сильно, что сама этого не ожидала. Снег на поляне растаял, высох. Она бежала по жёлтой примятой траве, спотыкаясь о пеньки и корни. Сердце должно было уже выскочить из груди, но до сих пор билось о кости. — Теперь стоп, — сказал он спокойно. Она бы услышала его даже через звуки своего сердцебиения. Остановилась. — Слышишь, как стучит твое сердце? Знаешь, можешь покричать. Пока мы здесь. Я вижу, что тебе не очень хорошо справляться со всеми этими эмоциями, но сейчас мы в самой чаще леса. Этот крик заберут с собой в могилу птицы, ели и я. Она испускает вопль, полный отчаяния, потрясающий верхушки глубоких насыщенных сосен. Никогда ещё ее тело не дрожало от страха так сильно. Казалось, что она уже достаточно накричалась на него в той "студии", на чердаке, дома... Но нет. Это была не агрессия, это был страх чистой воды. — Не бойся меня, — он положил ей руку на плечо, она вздрогнула. — Я надеюсь ты усвоила урок. — Александр развернулся и пошел обратно к машине, на которой его же везли сюда. Было очень опрометчиво пытаться выбраться из его оков. Он был никем, но управлял всем как бог. Нет, нельзя было сопротивляться. Первый раз... Первый раз, когда она проявила сообразительность и включила здравый разум. Первый раз, когда она могла стать на путь своего "добра", хорошего, человеческого, так понятного обществу. Но для этого надо было истребить "зло". А ведь это несчастное зло находилось раньше с ней в одной машине, она думала, что победила его. — Стой. Ты не можешь оставить все так... Не можешь просто оставить меня здесь. Как же твой план? — Естественно ни о каком плане и речи не шло. Было просто страшно. — Пожалуйста. — И ты настолько одержима страхом, что готова предать свою гордость. Готова умолять меня забрать тебя из этой глуши, из этой чащи обратно в твою пыточную консервную банку. Нет. Ты говорила, что готова жить ради мести мне. Ну же. Она молчала. — Знаешь, на, — он протянул ей ключи от машины. Она смотрела на него в шоке. Мысли крутиоись в голове, как белка в колесе. Страх, недоверие, всё мешается в ее сознании. Что на этот раз он задумал? Она аккуратно взяла ключи. — Это какая-то шутка? Очередной трюк? — Ты можешь идти. Тебе хватило страха на сегодня, — он вложил ей пистолет в руку в знак доверия. Не хватало только колечка с гравировкой "Л.Ю.Б.". Она ещё раз недоверчиво взглянула на него, развернулась и быстро, но безжизненно направилась к машине. Как зомби ковыляла до нее, боясь обернуться. Орфей... Она села внутрь, завела мотор и поспешила по дороге, совершенно опустошенная. Слишком измученная за этот день. В последний момент всё-таки сдалась и обернулась. Её "Эвридика" стояла на коленях посреди поляны. Он легко махнул ей рукой и моргнул в знак доверия перед тем, как сосны отгородили машину от него. Она погрузилась в воспоминания. Знакомый, который был незнаком. Фантомный образ в голове. На самом то деле его никогда не было. — Ты слабая и безвольная. —Я знаю. Что ещё ты можешь сказать? — Что ты потакаешь своим слабостям. Даже не пытаешься бороться. Тебе проще ничего не делать и просто рассуждать ни о чем. И ныть, бесконечно ныть, по тебе видно, что ты способна только на ныть и ничего не пытаться сделать. Чёрт, Александр говорил так же. Она сама так же думала. И тишина. — Почему ты замолчал? Говори же! Я слушаю. — Не надо, уходи, — Валентин произнес настороженно, кладя руку ей на поечо. Что он вообще здесь делает? Почему он? Откуда появился? — Нет, погоди, мне интересно, — она в нетерпении смотрела на собеседника, игнорируя Валю. И тревожно и страшно. Но об этом нечего сказать, это уже было. Это уже привычно, прошло. Есть понимание того, что это непостоянно, что пройдет. Всё пройдёт. Поэтому страх или тревожность — глупо. Гораздо интереснее разбирать предположения их возникновения. Друзья, семья, любовь. Самореализация уже была. Много, достаточно много мыслей о страхе, связанном с этим. И не просто как все надо быть, надо чтобы нравилось тебе. Но нет, скоро придет новый этап, более человечный, более глубокий и менее эгоистичный, если так можно сказать. Этап—любовь. Естественно, больше чем просто романтические чувство между двумя людьми. Любовь к друзьям, семье, всем людям в целом и вещам. Достаточно ли любви? А если с их стороны недостаточно? Если требуешь слишком много? Потому что тебе уже дали слишком много. Слишком. Теперь ты уебский загнивающий фрукт, который перенасытился соками, над которым теперь кружат мухи, который лежит на своем гнилом боку и все ждёт, что его кто-нибудь подберёт. Ах, это опасение предательства, это нежелание сближаться. Предательство даже если не буквальное, не очевидное, то точно уж предательство от своих же чувств. Слишком большие ожидания от кого-то со своей стороны, если проще говорить. Надо уметь выражаться ясно, мудреных философов и так полно. А, ещё предательство другого типа. Предательство с обоих сторон. Что тебя могут предать, даже если это будут просто твои слишком большие ожидания, то это понятно. Но если ты кого-то предашь, чьи-то чувства расстроишь... Случайно. Да, естественно, нельзя все отношения сохранить навсегда, это нормально, когда люди уходят. Но на человеке ведь висит груз ответственности за других. Она ни о чем не сожалела, даже если знала, что поступила плохо. Она не умела извиняться искренне, искренне она только плакала, даже когда не хотела того. Поэтому не любила извиняться. Не пробило на чувства — значит не жаль, что уж тут говорить о словах или действиях. Но ведь просто сказать — тоже действие. Эх-эх, обесцененные слова. Люди создали великие творения, излагали сложные мысли этими словами, а что в итоге? Нет, это не итог, это лишь часть процесса. Так вот, в процессе этом слова... Это всё бессмысленно. У зверей нет такого эмоционального интеллекта, нет тонкостей человеческого воспитания, культуры. А у людей нет искренности зверей. Если они что-то выражают, они это делают. Жестоко. Сложно быть в обществе, когда колышешься, словно лист, от любого чужого мнения, добивая себя сильнее. И когда-то та тревожность ушла, осталось только желание умереть при каждом провале. Осталась та нынешняя она, та поздняя, что уже не боится, потому что не хочет. Потому что сил хватает только на то, чтобы тонуть в этом болоте. Позывы доброты в ее сердце не были достаточно сильны, чтобы помочь себе. Она постоянно жалела себя, она привыкла к этому, стала жалеть ещё больше. И с каждым таким жалостливым эпизодом а-ля "я считаю, что все хорошо, меня это не беспокоит" она проявляла все большую жестокость по отношению к себе. Не в действиях, нет, ей не хотелось резаться или травиться, но в мыслях. — Я рисую, — продолжил незнакомец. — Я тоже. — Играю музыку. — Я тоже. — Пишу деструктивные рассказы. — Я тоже! Погляди, да мы соулмейты. Только вот в рисовании я варюсь долго, но с недавнего времени деградирую. Ну, или просто заметила, что веду себя глупо и недостаточно... Но ты сам знаешь, так ведь? Ты так много хотел сказать, в стольком упрекнуть. Играть музыку у меня не получается, а пишу я мало. — Прекрати так говорить о себе, — Валя кинул на Римму осуждающий взгляд. — Прекрати почему? Так и есть. Ты просто этого не видишь. Мне нравятся люди с хорошим вкусом, а если людям с хорошим вкусом буду нравиться я, то уже несостыковочка будет, согласись? Потому что мы не близки и никогда таковыми не были. Валя вздохнул и, кажется, немного опешил. Он ожидал чего-то подобного, но всё-же это било больнее. Опять это слово... "Б-О-Л-Ь". Что-то, чего она не понимала. Физическая — да, но моральная... Сплошные неудобства, нежелание рассмотреть точку зрения других. Нет, она не знала боли. Можно даже сказать, что она была счастливым человеком, она точно была счастлива. Она знала это, так почему же это не ощущалось как должно было звучать по определению? Опять же, если это не ощущалось так, то это не значит, что она была несчастна. Люди склонны преувеличивать ещё больше, чем преуменьшать, это заставляло смеяться про себя — единственная мысль, которой она не нашла объяснения или подтверждения. Как Бог. Но в бога то она верила, многие верили. В разных. Каждый в своего. Да, не у всех эти боги добрые, но верили же. Так вот, мысль эта была её оправданием, толчком к светлым мыслям. Палочка-выручалочка — то, что люди могли накрутить слишком много, додумать, а в действительности всё гораздо легче и проще. Если эта действительность есть. А она есть, Римма не знала точно, но она любила разговаривать с интересными людьми, у которых, конечно же, было свое мнение. Как бы ни изворачивались люди, на них оставался отпечаток чьей-то мысли, на край — почти инстинктивная бездумная реакция. И лучше было принять этот отпечаток, чем отнекиваться и оправдываться, говоря, что он "наблюдатель". Наблюдатели... Испуганные новыми действиями, новым хаосом. Возможно, просто слишком уставшие, нельзя их осуждать. Вообще Римма считала, что осуждать кого-то — не пытаться вникнуть в его идею. Не обязательно с ней соглашаться, разве человек, который понял, будет возмущаться? Если он возмущается, он не понял. И это тоже в порядке вещей. Она поймала себя на мысли, что возможно цитировала кого-то или что-то. Конечно, в этом не было смысла — вот так вот сидеть и думать, думать... Но в конце концов смысла не было ни в чем. Можно было просто заткнуться и умереть. Кто-то это делал из желания доказать, что смысла нет ни в чем? Может и делал, ей откуда знать. Но определенно большинство суицидов совершено из-за той внутренней Б-О-Л-И. Она копилась-копилась... И бам! Заткнуться и умереть... Смысла нет ни в чем... Очевидные бредни сумасшедшего. Тошнотворно для некоторых. Но гораздо тошнотворнее будет позже, она об этом пока не знает, но ей придется узнать. И следует запомнить некоторые слова. Жаль, он тогда их не озвучит, но она явно о них вспомнит. Наверное. — Ты считаешь, что мы не близки? Столько времени вместе, сколько вещей я тебе сказал, как мучился, сколько ещё хочу сказать. Время явно было не для личных разборок, но это лишь заводило человека в какой-то смеси отчаяния с надеждой. — Мы не близки, — лишь повторила она в ответ. Точка. Зачем что-то объяснять? Валентин не справился с эмоциями, может не хотел достаточно, а может нашел себе оправдание. "Я тоже человек" могло бы звучать вполне достойно, она бы поняла. Но и слова не требовались, она и без слов поняла, даже если Валя об этом не думал. А незнакомец, казалось, сидел, словно тень. Валя ушел. Ах, религия-религия... Сейчас каждый второй, если не первый стремится усомниться в ней. Она разрушает, она тормозит. А верят ли они в удачу? Или в себя? Во что они верят? Потому что Римма не верила, если бы они сказали, что не верят ни в одну из этих вещей. Не осудила, конечно же, но покрутила бы пальцем у виска у себя в голове без зазрений совести. Допустим, музыканты, да. Как их группа. Такие же Мы-Не-Для-Массовой-Аудитории исполнители. Они в итоге стали известны. В меньших кругах, да, но стали же. У них есть последователи. Есть те, кому они могут ссать в уши, пусть это даже живая вода. Верили ли они в себя? Хочется сказать да, но в голову сразу приходят и те, кто не совсем. А может и да... Она не знала тонкостей чужой души, психологии. Она знала, что есть люди, у который Б-О-Л-Ь, которым Б-О-Л-Ь-Н-О. И её сердце тоже болело за них, насколько могло вообще болеть. Да кого она обманывает? Конечно же это всё можно принять близко к сердцу и посчитать, что она действительно болела за них. Трудно объяснить. Тоже одна из отговорок, кстати. Просто не хочет, не знает как. И не осуждает ведь себя, хотя может. Вообще, много что может, но не делает. Так вот, вера в себя. Вряд-ли без веры в себя они смогли даже начать. А в удачу? Разве могли они стать хоть немного известными, если бы не удача? Кто-то скажет "старания". Но она ведь тоже старается. Старалась. Она тоже пыталась. Вряд-ли верила в себя, но пыталась ведь. В удачу она все ещё верит, по крайней мере надеется. Вообще, вот эти отношения построены на уважительно-отстраненных струнах. Как с некоторыми людьми. Не то чтобы верит в них, не беспокоится о них, но иногда вспоминает с каким-то трепещущим чувством, теплом даже. Так и с удачей. А Бог? И с ним так же. Надеяться на Бога... Так делают либо дураки, либо отчаявшиеся люди. И нет ничего плохого ни в том, ни в том. Может, это даже одно и то же. Может, это просто слабые люди, которые сдались сразу. Может, не слабые. Нет, они точно не слабые, они тоже отчаявшиеся. Нет ничего плохого... Наверное. Религия — это же не плохо на самом деле, так ведь? По крайней мере Римма не осуждала бы, она знала, что такое не верить в себя и не полагаться на удачу. Она не знает, верила ли точно в бога. В глубине души это и не подвергалось сомнению — точно да, но ее слабая личность не видела в этом смысла. Что Бог, что не бог... Полагаться все равно надо на себя. И не потому что Бог не поможет, а потому что просить что-то у божества — низко в её понимании. Лучше быть героем своих фантазий, жертвенником не наяву, так в мыслях. А получалось так, что наяву это могло показаться скептицизмом. "Око за око и мир ослепнет". Славный принцип, но пока что эти бедолаги жили только по принципу "око за око". Тишина, ни одной вести от того знакомого. Пешочком до чужого дома. И она увидела его труп. Она его не любила, не уважала. Рвотный позыв заставил сделать её то, что она сделала. Содержимое желудка лежало на ковре. Они унижали друг друга с первой встречи. "Слабак" прошептала она и вышла из помещения с непроницаемым лицом. Кто знал, что тогда творилось в ее голове? Возможно, она могла бы посмеяться, а потом тоже покончить собой. Но нет, жизнь хороша. По крайней мере точно стоит того, чтобы её жить. Она устала напоминать себе об этом, но решила все же заставить себя прогнать те мысли. Вылезти из компота. А может так просто сложились обстоятельства. Она была на чердаке. Одна. Чай кончился, а она все смотрела в стенку и продолжала визуализировать. Иногда она смотрит и будто просыпается. Начинает вдруг моргать часто-часто. Что-то в голову лезет, но она не может понять что. Стучится, но не беспокоит её. Просто пытается проснуться посреди реальности. Отрезвить свое нормальное, спокойное состояние бушующей тревогой, ужасными мыслями и прочим. Как будто им там есть место. Как будто они прижились там, нашли дом свой. И может показаться, что счастье осталось в прошлом, но нет, оно есть. Отчаянные мысли заставляют мозг крутить и работать чувства, заставляют видеть счастье, любовь, надежду. Бесконечный монолог прерывается только инфоглушителями из вне. Она слушает музыку, смотрит бесполезные видео, убивает время, которого и так мало вместо того, чтобы жить. Звук открывающейся двери и всё как рукой сняло.