Шаг вперед

Приходить на похороны лучшего друга трезвыми было решительно недопустимо. Прямо-таки неуважительно. Поэтому вся группа явилась на церемонию прощания в состоянии полнейшего нестояния. Всю ночь перед этим они тупо накидывались портвейном, поутру, на старые дрожжи, добавили пива. Подготовились, в общем. Поручика прибило больше всех, он, как болванчик, сел на какой-то стул и бормотал что-то себе под нос. Яха был словно погружен в себя, нервно перебирал пальцами. Князя клонило в сон, но он мужественно держался. Периодически. Мишка из последних сил пытался сосредоточиться. От него же потребуется выйти перед собравшимися, что-то сказать — а слова, как всегда, разбегались, разлетались и не желали слушаться. А на Андро рассчитывать не приходилось — он все резервы организма тратил на поддержание своей тушки в вертикальном состоянии. Это ему давалось ой как нелегко. Жаль, что на похоронах не принято играть на гитаре. Это сильно бы упростило ситуацию. Вдруг его как будто под руку кто-то толкнул. Горшок оглянулся и увидел стоящего поодаль Гордея, в цивильном черном костюме. Директор скорбно склонил голову и всем своим видом выражал крайнюю степень горя и печали. «Ах ты сука, — тут же оформились слова в затуманенном мозге Михи. — Явился, змееныш? Я ж тебе сейчас глаз натяну… куда-нибудь…» Он шагнул… вернее, качнулся в сторону Гордея, твердо намереваясь выдрать тому патлы, но внезапно на его пути вырос Леха. Тоже слегка подшофе, но не настолько, как старший братец. Леха обнял Мишку за плечи, попытался что-то сказать, заикаясь сильнее, чем обычно. Ну, ясное дело, соболезнования, все дела. Вдруг Мишка понял, что куда-то делись добрые полчаса времени из… времени. Просто вот только что все началось — а вот уже и заканчивается, и Шурку сейчас заколотят в этом дурацком гробу, зароют в землю, воткнут нелепый крест, и все, и все… Конец. Конец их совместной истории, их сказки, такой вот скомканный и несуразный. Он что-то забыл. Что-то очень важное. Они сегодня всю ночь с Андрюхой проговорили о том, что их ждет после смерти, строили умозаключения, Андрюха даже схемы рисовал, как трансформация происходит, и это было так умно, и так важно. А Миха забыл… Оттолкнув Леху, спотыкаясь о чьи-то ноги, он побрел к гробу, авось вспомнит на месте. Кто-то попытался схватить его за рукав. Оказавшись совсем рядом, Михаил вдруг ощутил дрожь в коленках. Страшно. Нет, правда, страшно. Виденное в морге вновь нахлынуло липкой волной дурных воспоминаний, и он чуть было не повернул обратно. Но все же упрямо дошел и заставил себя взглянуть на мертвеца. — Извини, — губы не слушались. — Извини за тот разговор. Я неправ был. Одурманенный мозг наверняка сыграл с ним дурную шутку, но Михе показалось, что чуть разгладились скорбные морщинки на мертвом лице. Что-то как будто вспоминается… Да блин, где же он… Горшок судорожно захлопал себя по карманам. Зажигалка, еще одна… А, вот. Нашел. Выудил из кармана бинт, потрепанный, с торчащими нитками. Поколебавшись, робко коснулся холодной руки. Как ненастоящая… как неживая, с незажившими ссадинами. Кто-то позади вроде бы возмутился, но на это наплевать, правда? Так надо. «Хуй на Все», гласила надпись на груди Шурика — кто ж такой молодец, что передал в морг именно эту шмотку? …лучше и не придумаешь, на самом-то деле. — Д-давай помогу, — услышал он, и подняв глаза, увидел рядом Андрюху. Княже на тело старался не смотреть. Шатало его знатно: опрокинут они сейчас гроб, вот сцена-то будет! Горшок прям видел, как хреново Андрею, как его корежит, но несмотря на это, тот осторожно взял Балу за руку, правую, приподнял, стараясь не касаться ран. — Как будто ненастоящая… Как манекен, — тихо проговорил Князев. — Только давай скорее, я не могу… Мишка кивнул, и неловко принялся наматывать на запястье друга бинт. Бинт наматываться не хотел, сползал, падал, непостижимым образом запутывался. Андрюха мужественно терпел. Наконец, Мишке удалось как-то справиться с этой задачей, и пусть получилось далеко не так красиво и аккуратно, как у самого Шурика, да и времени заняло раз в десять больше, но рука теперь выглядела, как полагается. — Вот так, — выдохнул Горшок. — Теперь, когда мы снова вместе соберемся… ты сможешь нормально сыграть. — На чем только? — усмехнулся Андро. — Да найдем, — отмахнулся Мишка. — В нашем мире точно будут самые крутые гитары.

***

Гордеева трясло от гнева. Нет, это просто, блядь, ни в какие ворота! Щенки позорные! Оборзевшие! Это ж надо! Он рвал и метал. Ходил по комнате туда-сюда, под подошвами ботинок хрустели обломки телефона. Ну не суки ли? Этот штукатур-маляр молдавский его посмел на бабки нагреть. Его! Вот и помогай после этого людям. Да нахрена вообще было связываться с этими наркошами? Гордеев ведь вежливо, очень вежливо напомнил этому мерзавцу, что долги неплохо и отдавать. Долг платежом красен, как говорится. После похорон Горшенев, невесть кем себя возомнивший, заявил, что «в его услугах они больше не нуждаются», — в услугах блядь! Слугу нашли! — финансы запели жалобные песни. А Леонтьев, по-видимому, позабыл об их маленьком секрете. Гордеев напомнил. И что же? Этот Лось нагло заявил, что денег не будет! Просто, прямым текстом! Якобы, никаких сделок не было, и ничего Гордей ему не передавал! — Ты ж не хочешь подозреваемым по делу об убийстве проходить? — простодушно так спросил. — А то это ведь мотив, и неплохой такой мотив. Гордеев аж оторопел. — Ты не напутал ничего, болезный мой? — прям еле сдержался. — Я же тебя с дерьмом смешаю. Ты место на кладбище по соседству со своим собутыльником забронировал? Чтоб вместе веселее гнить было? — То есть признаешь, значит, — засопел в трубку Ренегат. — Правду, значит, говорили ребята. — Охренел? Ничего я не признаю, — быстро опомнился Гордей. Хер его знает, кто там еще может разговор их слушать. Не по телефону такие дела обсуждать надо. — Если Михе чего рассказать хочешь, так говори, — безмятежно добавил Ренегат. — Меня он простит. Он человек понимающий. А тебя… Сам знаешь. И вот на этом моменте телефон взбешенного Гордея полетел в стену. Просто, ну просто пиздец! Осознание собственной беспомощности выбешивало неимоверно. Наглый Лось был прав, нихрена ему сейчас Гордеев сделать не мог. И те ребята, с которыми Гордей договаривался насчет Балунова тоже подвели… Он ведь и правда не хотел мокрухи. Не в том смысле, что смерти не желал белобрысому (еще как желал) — не хотел всей этой неприятной движухи и грязи. Повезло еще, что замочили его в канун Нового года, в другое время газеты бы бросились смаковать подробности с куда большим аппетитом. Но все равно докучали, особенно намеки на него и Машку, особенно вкупе с постыдным, поспешным увольнением. Неприятно. — Ненавижу этих уродов, — четко заявил Гордей своему отражению в зеркале. — Ненавижу.

***

В условленное время на точке появился невысокий кругленький мужичок в костюмчике, ладно скроенном и ловко сидящем. Мужичок представился Николаем Николаевичем, кратко проинструктировал всех, как себя вести и как отвечать на вопросы следователя. Андрюха для себя так понял, что Юрий Михайлович сыну тоже не особо доверяет на этот счет. Дичь какая-то, куда мир катится? Приехавший чуть позже следователь, уже знакомый Михе по встрече в морге, обменялся с Николаевичем многозначительными взглядами — как волк и алабай. Уйдет ли зверь клыкастый отсюда с добычей или с дырой в бочине? …зная круг общения Горшенева-старшего, Князев заранее следаку посочувствовал. — Отвечаем сухо, четко, и без лишних комментариев, ребята, вы не на интервью для радио, — запомнил Андрей. — Здесь никто в Шерлоков Холмсов играть не собирается. Никому лишние телодвижения не нужны. В принципе, следовать инструкции было несложно. Все были очень подавлены, и болтать никому не хотелось. Следак задавал однотипные простые вопросы, типа паспортных данных и событий последней репетиции — последней Шуркиной репетиции. Все было спокойно. Все было мирно. Мы ничего не знаем. Филиппченко, впрочем, тоже дураком не был. Понятно было, что дело гиблое по всем пунктам. Мозг ему с этим музыкантом вынесут по полной, а дело зависнет намертво, пардон за каламбур. Ясен хрен, никто из этих великовозрастных детишек парня не убивал и не заказывал: а работали явно хорошие специалисты… Черт бы побрал этих музыкантов. Все у них не как у людей.

***

Михаил сидел за барной стойкой в «Старом доме» и слушал музыку. Играло что-то из новья, веселенькое вроде, но не цепляющее. В голове было пусто и легко. Впервые за долгое время. — Привет, — материализовался напротив бармен Паша. — Чего налить? — Соку налей, — Горшенев пробежал взглядом по полкам позади Паши. — Ананасового. — С чем? — понимающе кивнул бармен. — Ни с чем. Просто соку, — вздохнул Горшенев и отвернулся. Паша удивленно вскинул брови, но пожал плечами и вытянул из холодильника пакет. Сок так сок. Наше дело маленькое. Ледяной ароматный напиток приятно освежал и легонько пощипывал кончик языка. Мишка довольно зажмурился. Все-таки есть в жизни и светлые тона, особенно ярко заметные на фоне черных дней. Сок вот вкусный. Музыка… Ну, нормальная. И девушка вот рядом, на соседнем стуле, светленькая, красивая… Очень красивая. Круглолицая блондинка, тянувшая из бокала через соломинку явно не сок, косилась на него с улыбкой. Смущалась, похоже. К такой реакции посетителей Михаил давно привык, однако сегодня, неожиданно для самого себя, улыбнулся в ответ. …как-то хорошо на сердце стало, легко. Пашка, злодей, точно ничего больше в стакан не налил? — Я Оля. — А я Михаил. — А я знаю… Блин, глупо как-то получилось. Но от этой глупости не неловкость родилась, а наоборот, разлилась в груди теплота и захотелось смеяться. — С Новым Годом, — Оля легонько стукнула донышком своего бокала о краешек Мишкиного стакана. Миха удивленно воззрился на нее. — В смысле? Новый год же уже… того, прошел. Ольга засмеялась. — Так со старым Новым годом же! Сегодня тринадцатое число, по старому стилю — Новый год! — А-а, точно, — вспомнил Михаил. — И правда. Старый Новый год, взрыв мозга для иностранцев. Точно. — И шанс начать жизнь с чистого листа для тех, кто не успел этого сделать с тридцать первого на первое, — улыбнулась Ольга. Горшенев вдруг замер. Медленно, заторможенно отхлебнул из стакана. А ведь правда. Новый лист. Перелистнуть старый, с помарками, и начать заново. Не совершая прежних ошибок.

***

— Ясно, значит, от госпитализации отказываетесь, — уточнила врач скорой, бегло заполняя бумажки. Маша кивнула, повторила механически: — У меня закружилась голова, я упала и ударилась. Врач, невысокая женщина средних лет, перестала писать и устало посмотрела на свежие кровоподтеки. — Ясно. Упали и долго катились по полу, задевая мебель. Что ж, бывает. — Я не понял, вы сейчас на что намекаете?! — взъярился Гордеев, трогательно держащий жену за руку. Вскочил, расплескав заботливо принесенный им же стакан воды. Женщина поглядела на него с брезгливостью и, не удостоив ответом, протянула Маше ручку. — Вот здесь распишитесь. Маша незаметно стиснула зубы — рукой шевелить было больно — и неловко поставила закорючку. Врач встала, складывая в укладку бумаги. — Завтра обратитесь в… поликлинику по месту жительства. И лечите голову. До свидания. Гордеев поднялся проводить бригаду до двери. Маша свернулась калачиком на краю дивана. На стуле напротив валялась небрежно брошенная толстовка, буквы «…оль и Шут» уже немного подстерлись, как и ее собственное, счастливое лицо на фото. — Хорошо тебе там, спокойно. — прошептала Маша, угадывая в солнечно-светлых пятнах лохматую челку Балу. — Ты мертвый… Тебе не больно. Я тоже так хочу.

***

«…Может, мы прокляты? Может, какой-нибудь колдунье недовольной ногу отдавили? Каким-нибудь якутским богам жертву не поднесли?.. Что за херня творится, что происходит-то?» Ренегат вцепился в края раковины, полуслепо глядя на свое лицо в мутном зеркале. — Это все из-за ме-ня… — произнес вслух и испугался. Да не, не, все это — трагическое стечение обстоятельств. Очень трагическое и очень случайное. Ну или действительно мадам Судьба резко повернулась к ним задом, невзначай смахнув две фигуры с доски. Уже две. По вогнутой фаянсовой поверхности медленно поползла капля крови. Реник отшатнулся… но это всего лишь закровоточил порез, о котором он уже забыл. Нервно включил кран, едва не сорвав вентиль. Поплескал ледяной водой в лицо. Пора идти. Надо.

***

— Я сегодня домой не приду ночевать, Алён. Я пьяный… Сильно пьяный. Жена в трубке помолчала, потом вздохнула. — Ты только будь осторожен. «Следи за собой…» Вот хорошо, что она все понимает. Повезло все-таки ему с женой, свой человек. Потерять двоих участников группы за такое недолгое время — это реально тяжело. Особенно вот так, сразу, вот так, страшно. Поэтому водка сегодня на точке лилась рекой. Андрей положил трубку и вернулся к ребятам. С фотографий в черных рамках смотрели, беззаботно улыбаясь, Балу и Машка. Андрюха вылил в себя новую стопку. Блин, да сколько же придется выпить, чтобы все это хоть чуть-чуть стереть из памяти? В ушах до сих пор звенел нечеловеческий вой Гордеева. Гордей, всегда такой деловой и даже временами излишне наглый, с безумными глазами ползал на коленях, обнимая Машины ноги. Ее маленькие босые ступни не касались пола, потому что… А вот это уже, к счастью, подзабылось. Князев не помнил, как они с Мишкой вдвоем вынимали худенькое тело из петли, уже застывшее на лютом сквозняке. Как ментам про это говорил — помнил, а вот само действо нет. Как будто ему кто-то другой это рассказывал. Как и про врезавшуюся в тонкую шею веревку, про Мишкины обезумевшие глаза и бессвязный крик его «Счас, счас, потерпи», хоть все уже и было понятно. Андрей очень надеялся, что это все забудется. Хоть и не верил. — Князь… Налей… пожалуйста, я не могу, — попросил оказавшийся рядом Гордеев. И когда он тут появился? На соседнем стуле, в смысле. Вроде, Яшка тут сидел. Или не Яшка… Но Князев все равно плеснул опальному директору какой-то бормотухи. Чо уж там. Давно он не видел Гордея настолько пьяным. И жалким. И невнятно бормочущим: — Она ведь мне еще девочкой досталась, знаешь, Андрей? Нетронутой совсем. Зачем этот черт к ней полез? Зачем? Ему что, ваших кривощелок не хватало? В каждом городе под вас под всех очередь выстраивалась, на все готовых, чего ему не хватало? Зачем она?.. Андрей кивал. Хотя, слушать ему это было совершенно ни к чему. Но смысл спорить-то, смысл доказывать что-то? Гордею явно требовалось выговориться, да и себя оправдать. Повесить на мертвых все его косяки, мертвые сраму не имут. Его воля. Андрей ни Машку, ни Шурика, покойных, не осуждал. Не ему уж точно. — Она моя была, моя… — хрипел новоиспеченный вдовец, и на губах его гневно пузырилась пена. — Моя… Наверное, сейчас буянить будет, равнодушно подумал Андрюха. Решив, что потрясений с него хватит, встал из-за стола и побрел на диванчик. И без него утешители найдутся. Свалился мешком, и как благословение принял тяжелый черный сон без сновидений.

***

Грязно-белые цвета зимы сменились просто серыми, весенними, потом как-то вдруг внезапно все зазеленело, запело и захотело жить и любить. Время будто ускорилось в разы, все холодное и страшное отодвинулось далеко-далеко назад. А потом города замелькали в окнах поездов с безумной скоростью. И только когда Санкт-Петербург снова напялил на себя пошловатые новогодние украшения, мир опять стал замедляться.

***

— Добрый вечер, в эфире Радио Рок, и с нами сегодня группа «Король и Шут» в лице Андрея Князева и Михаила Горшенева! Привет, парни, безумно рад вас видеть и слышать, поздоровайтесь с нашими слушателями! — Привет. — Приветствуем вас, слушатели! — Перейдем сразу к вопросам: ваш последний альбом взорвал чарты, вы сейчас отправляетесь в очередной огромный гастрольный тур, деятельность кипит… — Еще подготовка к съемкам будущего клипа идет сейчас. — Да, простите, еще и клип! Вы просто бешеную деятельность развили. Хочу спросить о причинах такого творческого подъема. — Да как, какие причины… Нам всегда было по кайфу что-то творить, создавать, рассказывать. Что-то получается, люди хорошо нас принимают — это здорово, на самом деле. Это нас всегда мотивирует и дает силы для воплощения новых идей. — Отлично, спасибо! И не могу не спросить: трагические события в группе, год назад повлияли на этот альбом? «Печальный Призрак» — это, наверное, о Маше? — Н-нет, нет, идея «Призрака» появилась у меня давно, еще до армии, она про Кентервильское привидение, на самом деле. Помнишь, мультик такой был, советский? — Да ладно? Такая романтическая баллада получилась. — Ну да. Он же очень добрый персонаж. Тонко чувствующий. — Прям как Андрюха, ага. А про Балу и Машу песня «Гость». — Еще одно потрясение. Это же самая, как сказать, веселая песня на вашем альбоме? Самая позитивная? — Ну да. Они были очень веселые и позитивные оба. — Эта песня на самом деле о смерти, ну, не о Смерти как таковой, а про то, что мы гости в этом мире, типа, как, ну… — Приходим сюда на время, повеселиться, а потом идем дальше, в другие миры, новые. — «Оставлю здесь любимый плащ и старые ботинки», — это вот оно, да? Правильно понимаю? — Точно. Молодец, правильно. — Да, глубокая мысль. Вы скучаете по ним? — Как не скучать, конечно… — Ренегат скучает очень. Он на басу у нас пока, временно. Ему не нравится. — Хм! Что ж, прервемся ненадолго на музыкальную паузу, а затем продолжим нашу беседу. Не расходитесь!

***

Ренегат выключил радио. Эта песня как по нервам напильником отдавалась. На концертах всегда пальцы немели, когда приходилось ее играть: ни разу еще не отыграл чисто. Мистика какая-то. В чем-то Князь был прав, на противоположной стороне сцены ему было неуютно. Все какие-то тени мерещились за правым плечом. Даже перестал очки на выступления надевать, так как-то спокойнее. Я вас не вижу, и вы меня не увидите. Но лучше находиться на другой стороне сцены, чем… по другую сторону надгробия. Живым быть хорошо. А проблемы решаются, кроме одной — когда ты уже летишь с моста. Рене больше не хотелось вставать перед таким выбором. Пусть и поют Горшок с Князем добрые философские песни про посмертие, оттуда, как говорится, еще никто не возвращался. И торопиться туда не хочется. И так чувствовал себя выбравшимся из могилы. Хотя отражение в зеркале радовало блеском в глазах и округлившимися щеками. — Надо бы гирлянду повесить, — произнес он вслух. — Праздник скоро.