Пустота

Когда Мишка добрался до морга, тусклое солнце стояло уже высоко, слепо пялясь сквозь марево тяжелых облаков. Долго курил у входа, наблюдая за прохожими, густо заполнившими улицу. Машины плотным потоком плыли по дорожному полотну, перемигиваясь поворотниками, как будто переговариваясь на только им известном языке. Так же, как и вчера. И позавчера. И месяц назад. Как будто ничего не случилось. Мир нисколько не изменился, не утратил и не прибавил красок. Ни-че-го. Откуда-то донесся звон колоколов. Что за…? Почему? Вроде как нет здесь поблизости церквей… Сигаретный дым лизнул глаза, и улица вместе с домами чуть дрогнули, расплываясь. Горшок поднял голову, и в небе, там, где в мутных облаках купалось желто-серое солнце, увидел крест. Хотя, скорее, вообразил, но… — Слушай… — окурок, обжегший пальцы, упал в грязный снег. — Если там не Шурик, если это неправда, я… Я честно, приду к тебе. Я… Я всю свою, эту, парадигму пересмотрю. Воцерковлюсь, во. Ты ж можешь чудеса творить, а? Я читал. Ты можешь. Пусть там не Шура будет, пусть бомж какой, неизвестный, а? Тебе ж это ничего не стоит. Пускай вся эта ботва моим сном окажется. Я хрен знает сколько уже не спал… Сделай так, как будто мне все приснилось? Я проснусь и на репу пойду. И перед Шуриком извинюсь, за тот случай. И перед всеми. Только сотвори для меня чудо, только одно, а? Я ведь тебя никогда ни о чем не просил… Мир молчал. Не снизошло на Миху никакого озарения свыше, только все те же люди, машины и голуби. Сунувшись в пачку, Горшок нащупал лишь пустоту, повода оттягивать неизбежное больше не было. Он глубоко вдохнул и дернул на себя тяжелую дверь морга. «Место Окончательной Регистрации Граждан», — услужливо подсунул мозг дурацкую расшифровку этого дурацкого слова. Вопреки ожиданиям, пахло тут обычно. Какой-то назойливой терпкой парфюмерией, может, освежителем воздуха или какой-нибудь еще тому подобной хуйней. В остальном обстановка не отличалась от обычной поликлиники, разве что народу было поменьше, да и тесновато. Мимо торопливо процокала каблучками очень серьезная миниатюрная блондинка. Миха обогнал ее, навис лохматой невыспанной тушей. — Здрасьте, я к этому… — наморщил лоб, пытаясь вспомнить. — К Филиппову, следователю, мне сказали, здесь его найти. Блондинка бочком отодвинулась, глянув с опаской. — Филиппченко. Прямо по коридору, потом по лестнице на второй этаж. Вторая дверь слева, — и быстро ускользнула, скрывшись где-то за поворотом. — Вот блин, квест, — вздохнул Горшенев. Сонные извилины под коробкой черепа ворочались медленно и неохотно, зря он не заехал за хмельной смазкой для мозговых винтиков, постеснялся. Теперь следак, чего доброго, решит, что он дебил полный, и вызовет сюда Настьку или Татьяну Сергеевну… Не, нельзя им сюда. Горшок вдруг почему-то представил, как его Мусик вот так же заходит в это холодное, равнодушное место. У нее вот так же пусто и холодно в животе, и сквозь черное и мрачное понимание непоправимого тускло мерцает надежда на чудо. Аж слезы на глаза навернулись. Позади вновь послышался стук каблучков, и Горшенев понял, что так и стоит тут тупо, облокотившись на стену в своем «отлёте». Встряхнулся и шагнул вперед по коридору, его там человек ждет, вообще-то. Ему работу работать. А он тут сопли развел. Волоча еле гнущиеся ноги по ступенькам, Горшок уже почти поверил, что события прошедшей ночи — дурацкий розыгрыш или ошибка. Типа как в тот раз, когда они с Шуриком еще в детстве прогуляли всю ночь после концерта. Что тогда отец ему устроил… Лучше не вспоминать. Но, положа руку на сердце, Горшок в эту минуту был с ним почти что солидарен. Кабинет нашелся почти сразу, вот удача-то. Впрочем, кабинетом это сложно было назвать, в Эрмитаже тумбочки для обуви попросторней были. Как в этом закутке помещался заваленный папками стол и здоровенный, лысый мужик в свитере и тяжелым взглядом, было решительно непонятно. Видно, мужик был хорошо знаком с пятым измерением, не иначе. Звали его Александр Александрович, кстати. Будь бы юмор Горшка на тон почернее, он бы поржал. Следователь Филиппченко внимательно оглядел паспорт Горшка, все страницы пересмотрел, каждую сверяя с его рожей. Потом уточнил, не «тот ли он самый», получив утвердительный ответ, помрачнел. — Особые приметы у покойного были? — спросил отрывисто. — Операции, шрамы, татуировки? Пирсинг? Миха растерялся. Операции? Чушь какая-то, зачем от спрашивает? Потом понял, закивал. — Татуха есть, да. Дракон на плече, типа такой славянский. На предплечье шрам, от гитары… — изо всех сил напряг разум, но больше ничего не вспомнил. Чо он, разглядывал Шурика голышом, что-ли? Следак помрачнел еще больше, что-то записал у себя на бумажке. Потом встал, пригласил жестом следовать за собой. Привел в холодный просторный зал, где пахло уже чуть пострашнее. Какой-то незнакомой химической гадостью, внушавшей неясный трепет в районе загривка. Остановился у окошечка. Тетенька в бело--сером халате не по размеру подала ему какой-то объемный ящик, похожий на почтовый, и потеряла к ним интерес. Оттащив оказавшийся довольно легким ящик к столу неподалеку, следак вытащил из него несколько прозрачных пакетов разных размеров. В самом большом Мишка, вздрогнув, узнал Сашкину куртку… — Михаил Юрьевич, посмотрите, пожалуйста, внимательно, — прогудел Сан Саныч. — Здесь личные вещи погибшего, посмотрите, они принадлежат Балунову Александру Валентиновичу? Горшок застыл, тупо касаясь то одного, то другого пакета. Ключи… Паспорт. Телефон. Что-то темное, с еле проступающими буквами — майка? — От… открывать можно? — во рту пересохло. Следак покачал головой, нет, мол. — Экспертиза еще будет, — пояснил коротко. Горшок кивнул. Потянулся за небольшим темным пакетом, как будто его кто под руку подтолкнул. И едва не уронил, увидев собственную искаженную зверской гримасой морду, залитую кровью. Понял, конечно, сразу, что это фотка на их фирменной футболке, фотосет с «Проклятого старого дома». Любил Шурка ее очень, таскал по особенным случаям. И Михе она тоже нравилась, фотосессия, в смысле. Хорошо они тогда все получились, демонические такие, потусторонние. Филиппченко терпеливо ждал. Мишка почувствовал, как сердце бьется где-то в горле. Испугался, что сейчас заплачет. Почти отбросил от себя пакет — слишком тяжелый. — Принадлежат, ага… — произнёс, едва отлепив язык от нёба. — Он в этом сегодня был. То есть, уже вчера. — При нем не обнаружили никаких там… украшений ваших, рокерских. И кольца обручального тоже, — следак чуть наклонил голову вперед. — Он что-то такое носил? Денег при нем тоже не было, в кармане штанов сто двадцать семь рублей, — Сан Саныч кивнул на маленький пакетик с мятыми бумажками и россыпью монет. — Эт че, не деньги, что ли? — возмутился Мишка. — Пива можно купить. А цацки не, не носил никакие. И колец у них с Настей не было, они ж не женаты. Филиппов тяжело вздохнул. Видно, мотив убийства с целью грабежа отвалился. — Есть мысли, кому ваш товарищ насолить мог? — спросил, будто между делом. — Конкуренты какие? Как это у вас называется. Михаил фыркнул. Насмешили слова о конкурентах. — Да не… Кому. Ерунда… — но в голове сразу же заметались мысли. Ну, как заметались, из последних сил. Конкуренты, конечно, ерунда, а вот насчет насолить Филиппченко попал в точку. «Стоит ли высказать свои подозрения? Ведь как пить дать, доблестный директор тут явно при делах. А если нет? Скандалы-то среди нас всех не редкость, столько лет в одном котле варимся, всякое бывало. Ничего, не поубивали друг друга, хоть и хотелось временами». Решительно помотал головой. — Нет. Чтобы настолько — нет, никому. Споры случались, но мы всегда с ним мирились, — всегда… Миха закусил губу, бросив взгляд на кропотливо запакованый шмот. — Понятно… — протянул следак, черт его знает, поверил или нет. Аккуратно, будто что-то хрупкое, сложил вещи обратно в ящик — Горшок его даже зауважал, — и сдал обратно тетеньке, черкнув закорючку в объемный журнал. Потом повернулся к Михе, посмотрел в лицо внимательно, испытующе. — Михаил Юрьевич, вы сейчас в состоянии продолжить процедуру опознания личности погибшего? Вот ведь язык у них… птичий. Горшку понадобилось несколько лишних секунд, чтобы расшифровать замысловатую фразу. Следак хочет ему Шурика показать, мёртвого, чтобы он, Горшок, сказал, Шурка это или нет. И видно, можно-таки отказаться, домой уехать… Он даже заколебался немного, может, все-таки распрощаться, свалить уже из этого треклятого заведения, да и нажраться в сопли уже наконец, потому что а как иначе-то. Кровь Балу как будто руки жгла до сих пор, пусть и касался он ее через пластик. И знал Миха, что запомнит взгляд тот, которым Шурик его одарил напоследок. Как на предателя смотрел. И после этого бросить его тут одного, сбежать трусливо… Ну нельзя. Что за бред кипящий сейчас творился в его измученной башке, одному Шуту известно. Филиппченко и тот на него уже с сочувствием смотрел. Но Михаил все-таки себя до конца решил домучить, и, решительно мотнув патлами, двинулся вслед за служивым вперед по коридору. Они оказались перед тяжелой, жуткого вида дверью с не менее жуткой надписью «Секционная». Во рту пересохло. Следователь с видимым усилием потянул на себя дверь, на Горшка дохнуло холодом и запахом смерти — сухим, деликатным. Увидев каталку, накрытую белым, он зажмурился, задержал дыхание, чуть отшатнулся назад. Очень хотелось отсюда уйти. Прямо сейчас. Филиппченко терпеливо ждал. Хороший он мужик. Бывают они и такие. — Здрасьте, — услышал Миха и сфокусировал взгляд на долговязом санитаре в халате поверх шерстяного свитера. Парень, оказывается, стоял возле каталки и таращился на него во все глаза. По длине хаера и серьге в ухе Горшок догадался, что парнишка в курсе, кого к нему в морозильник нелегкая занесла. — Здрасьте, — кивнул в ответ хмуро. Следак тяжело вздохнул и велел: — Открывай. Руку сначала. Подавив желание опять зажмуриться, Миха заставил себя поглядеть на каталку. Санитар очень бережно приподнял простынь, обнажив плечо покойника. У Горшка как-то будто зарябило в глазах. Плечо… На нем линии, складывающиеся в рисунок… какой-то очень знакомый, но где виденный… Неужели на… На… Он застыл, пытаясь удержать себя на ногах, не реагируя на слова следователя, которые доносились откуда-то очень издалека. Не дождавшись реакции, санитар убрал простынь с лица. — …подойдите ближе, — донеслось до разума, и Горшок послушно, бездумно шагнул вперед. Следователь еще что-то спрашивал, но звуки отказывались складываться в слова. Мишка смотрел. Узнавая и не узнавая одновременно. Мороз декабря сохранил в неизменном виде последние секунды, не позволив чертам лица расслабленно «стечь» и принять умиротворенное выражение, то, которое обычно бывает у людей в гробу. На похоронах умерший всегда выглядит благостным и спокойным, будто прилег поспать, а тут… На скуле Шурика чернел оставленный им, Михой, синяк, изогнутые в мучительной гримасе губы сравнялись по цвету с простыней. Из-под приоткрытых ресниц мутной черной полоской поблескивали глаза, покрытые нетающим инеем. Лоб прорезала глубокая морщинка… И Мишка понял, с ужасающей четкостью понял: Шурке перед смертью было очень больно. И очень страшно. Боялся ли он за себя, увидев воочию старуху с косой, или за сына — уже не узнать, да и неважно это. Надо сказать. Просто сказать, и все наконец закончится. И можно будет уйти отсюда, и нажраться в дугу, так, чтобы черти из его персонального ада о пощаде взмолились. Чтобы вымыть из мозга и эти одинаково серые стены, и эти запахи, и… Санькины глаза. — Это он, — еле вытолкнул изо рта два непомерно длинных слова. Санитар, слава всем богам, укрыл мертвеца обратно, и Горшка как будто отпустило. Вернулась способность дышать нормально, и мир приобрел более-менее привычные очертания. Вот ведь. Даже и не думал, что его так прибьёт. Вроде считал себя не настолько слабонервным. Филиппченко жестом показал, что «процедура» закончена, и можно уходить, и Миха рванулся к выходу, ну, как рванулся… По мере сил. Но у самой двери его догнал длинноволосый санитар. — Михаил! Простите… Я понимаю, что вообще не место и не время, но не могли бы вы..? — и он протянул Горшенёву заломленную тетрадь в клетку и шариковую ручку. Филиппченко вытаращился на него. — Ты чё, совсем охренел? — прошипел сквозь стиснутые зубы. — Ваще уже? Ты… — Да нормально, — махнул рукой Горшенев. Неловко взялся за ручку и механически расписался, не глядя на парня. — Спасибо! — расцвел тот. — Сгинь, чучело, — весь клокоча, велел следователь, почти вытащил Горшка из секционной за рукав и захлопнул дверь. — Придурок, блин. Извините. Миха мотнул головой. — Да ладно, че там… — лишь бы Шурика до похорон на сувениры не разобрали. — Я могу идти? Филиппченко кивнул. — Да, спасибо вам за содействие. Примите соболезнования. — он вздохнул. — Нам с вами еще придется позже побеседовать, вы из города никуда не уезжайте, будьте так добры. Горшенев стиснул пальцы. — Да не… Куда уж тут поедешь. «Басиста еще нового искать придется, — подумал он. — И стервятники накинутся, всех трепать начнут, Настену в первую очередь. Ёпт… Как-то ж быть-то теперь?»

***

— Мих, это что, правда? — бросился к нему Яха. — Про Балу? Его действительно убили? Настя на сообщения не отвечает и трубку не берет. Горшенев рухнул в кресло, одним глотком допил пиво. Кивнул. Спать хотелось неимоверно. Глаза огнем жгло, в голове туман, то ли от пива, то ли хрен знает от чего. Он не помнил, как добрался до точки, после морга сел на какую-то первую попавшуюся ветку метро и долго мотался по неправильно выстроенным квадратам Питерского подземелья, то засыпая, то проваливаясь в какие-то невеселые мысли. Все в голове путалось, мир сыпался, как паззл, и никак не хотел становиться на место. Надо было выпить. Надо было поспать. Надо было… Надо… Вместо всего этого, всосав всего лишь жалкие ноль пять, он почти что на автопилоте двинулся на точку. Он в конце концов, лидер. У него — группа. Тяжелораненная группа, которой еще предстоит как-то пережить новый удар. И вот теперь — Яша, растерянный, пропахший сигаретами, Сашка Щиголев, молча сидящий на полу, пытался переварить эту новость — он теперь понял, как близко сам однажды был от гибели. Бледный Паша с глазами на мокром месте. Ренегат… А где Ренегат? — А где Ренегат? — вслух спросил Миха. Цвиркунов с досадой дернул плечом. — Да хрен его знает. Какая разница? Ты про Шурку скажи, это правда? Что его… Ну, это? Горшок кивнул. — Твою… — Яшка отвернулся. — И че теперь будет… Все вдруг дернулись — резко распахнулась дверь. Но это был всего лишь Андрюха, весь осунувшийся, почерневший. Аккуратно прикрыл дверь за собой. — Значит, так, — начал он без предисловий. — К нам ко всем придут менты, и много вопросов будут задавать. Нам надо отвечать, как обычно: все было нормально, никаких споров у нас не было, мир, дружба, жвачка. Понятно? Михаил вскинул голову. С непониманием посмотрел на Князя. — Ты чего городишь? — тихо спросил он. — Что за..? Андрей быстрым шагом подошел к нему вплотную, навис сверху. — Да то, что последний, с кем у Шурика терки были, это ты. И на твое отмазывание нет ни сил, ни времени. — Андрюх, ты… — Да нет, — отмахнулся Князев. — Конечно, я-то тебя не подозреваю. Но ментам-то не объяснишь, так что тихо будь. Не отсвечивай. Откуда бланш на морде, мы не знаем, — он обвел взглядом группу. — Ясно всем? Парни покивали. Потом Пашка тихо произнес: — Но ведь мы же знаем… кто. Андрея будто холодной водой окатило. Он и сам догадывался, но отчаянно гнал от себя эти мысли. Устало опустился на колченогую табуретку, переглянулся с Горшком. — Нихрена мы не знаем, — отрезал он. — И насчет этого… тоже не болтайте, ладно? Нету у нас ничего. Горшок вдруг резко встал, прошелся туда-сюда. — Но так дальше тоже нельзя, — отрезал он. — Я ему это… Укажу на дверь. Давно пора было это сделать. Он бросил взгляд на Андрея, будто ища поддержки. Андрей кивнул. И обоим будто дышать легче стало.

***

Ренегат был просто счастлив. За широкой спиной словно крылья развернулись. Он не шел на репточку — летел, порхал с сугроба на сугроб, с ветки на ветку — метро, в смысле. Впервые за весь этот сраный месяц захотелось жить. Зацепить после записи Яху с Пашкой и пойти в клуб — поплясать под какое-нибудь говно, девчонок каких-нибудь симпатичных угостить, ну и дальше там по сценарию. Даже лопнувший и подтекающий ботинок настроение не портил. Саня ощущал себя настоящим героем, спасителем, не меньше! Всё — получилось. Красноречивое сухое «Спасибо» отца по телефону грело душу. Он теперь свободен! Ну, почти. Но это все — такая ерунда! А что по группе... Положа руку на сердце, ну на что хорошее они б те деньги употребили? Ну серьёзно? Да и на всех-то: цифры уже не такие впечатляющие. На что они пойдут? Пропьется большая часть, если не хуже. Так что, можно сказать, они с Гордеем доброе дело сделали. Поберегли чуток печень и поджелудочную своих товарищей. Улыбаясь своим мыслям, Рене, как диснеевская принцесса, взлетел по лестнице. Даже не обратил внимание на тишину. — Простите великодушно за опоздание, добрые господа! — вошел он, шутливо поклонившись. — Тому виной неотложные дела, вопрос жизни и смерти! Никто не отреагировал, кроме Андрюхи — тот смерил его жалостливо-презрительным взглядом и отвернулся. И только сейчас Ренегат почуял неладное. Явно что-то не так. Все уж больно смурные, грустные... А Пашка что — плачет? — Ребят, я что-то пропустил? Что-то случилось? — по инерции все еще улыбаясь, спросил Саня. Горшок вздохнул, отставил банку пива. — Случилось, да. Шурика подрезали, — пояснил он. — Насмерть. Бум. Сердце хлопнуло по ушам, и мир на секунду замедлился. — В смысле — подрезали? — Рене едва не упал. «Все нормально будет. Я разберусь», — прозвучало в голове голосом Гордеева. Разобрался, значит... — Эй, эй, Сань, ты присядь, — рядом вдруг материализовался Яша, сунул под задницу стул. — Ты чего так сбледнул? В руке вдруг оказалась теплая, начатая банка пива. Очень кстати, надо сказать. — Спасибо... — прохрипел Саня, немедленно присосавшись к банке. Пиво было на редкость мерзким. — Как это... подрезали... Этого не должно было быть, не так же, не настолько же... Нет, Рене, конечно, очень хотел бы, чтоб Балунов не болтал языком где не надо, но не так же... На ладонь плеснуло что-то теплое, и Саша, вздрогнув, опустил глаза вниз. Он почти ожидал увидеть на собственных руках темные, медленно стекающие потеки, но нет. Это было всего лишь пиво. Рука дрогнула, вот и выплеснулось. Горшок оказался совсем рядом, слегка стиснул плечо. — Не ожидал я, что ты так, ну, отреагируешь. Вы ж вроде и не дружили толком, — в голосе Горшенева слышалось уважение. — Ты, блин, а хороший ты человек, оказывается. А то тут некоторые говорили.... Захотелось блевануть. — А... а известно... кто его? — осмелился спросить. Но ребята почти синхронно пожали плечами, странно переглядываясь. — Менты говорят, свидетелей нет, — кашлянул Андрей. — Я так думаю, укурок какой-нибудь постарался. — Да... да, наверное, — поспешно, слишком поспешно согласился Ренегат. — Столько их сейчас. Наркалыг бешеных. «Как пристально Яха посмотрел, — в голове панически заметались мысли. — Что он может знать? Что ему успел сказать Балунов? Что и кому сказал Гордей?» Рене резко вскочил со стула, расплескав остатки пива. Паника давила, душила, он безотчетно боялся, что группа догадается, по глазам, по его волнению, обо всем догадается. И тогда они решат, что Балу убили по его, Ренегатовой, просьбе... А он этого не хотел! Не хотел т а к! Никто не должен был пострадать! Пробормотав что-то, уронив стул и едва не поскользнувшись на разлитом пиве, Александр вылетел за дверь Надо было срочно отсюда убраться. Крылья, несшие его сегодня сюда, резко испарились, вместо них как будто тяжелые цепи захлестнули ребра. Он на бегу вытянул телефон, торопливо нашел нужный номер. Трубку взяли не сразу. Эти лишние несколько секунд Рене задыхался, чувствуя, как что-то черное заливается в глотку, душит. Темнеет в глазах... — Алё! — наконец отозвался абонент, и Рене тут же смог вдохнуть. — Ты... Ты же сказал, разберешься... Зачем? — выпалил он что-то невразумительное. — Чего? Нихрена не понял, — судя по голосу, Гордеев был раздражен. — Саня, зачем ты его... — Рене не смог выговорить «убил». Но Гордей понял и разъярился. — Ты там совсем страх потерял, Лось? Ты что мелешь? — зашипел он в трубку. — Я вообще не при делах. И не надо меня под это подтягивать. — Ты же сказал, — дышать уже было легче. Появилась твердость в голосе. — Ты сам сказал, что разберешься. Так ты разобрался? — Ох ты и долбоклюй. Я сказал, что с ним поговорят. И все. А кто его на перо посадил — не знаю. Точно не я. Суки, вот и помогай вам после этого, — злобно выплюнул Гордеев. — Я ради тебя жопу рвал, подставился, вот, значит, твоя благодарность? — Извини, — еле вытолкнул из себя Рене и положил трубку. Отшатнувшись, согнулся почти пополам от рванувшей живот боли — и его вырвало на грязный, смешанный с песком и солью снег. Стало и правда легче, словно он выблевал грязь из головы, а не из желудка. Паника отступила. Пришло спокойствие и ясность. И Ренегат понял, что Гордей врет. Врет и трусит. Что-то не по плану пошло.