Часть 2

      Мы вернулись в Шам, и жизнь потекла своим чередом. Как я ни пыталась, не могла забыть того, кого увидела в тот день у храма Гроба Господня. Стоило лишь памяти моей вызвать его образ — смиренного юноши в царских одеждах, чье тело губит чёрная немощь, а взор полон несокрушимой воли, — как необъяснимое чувство охватывало всё мое существо.       Я докучала дяде расспросами о нашем «заклятом враге». Султан, человек прямой и суровый, отвечал со свойственной ему правдивостью. Его рассказы рождали в моём сознании странное противоречие: сквозь неизбежные сказания о распрях и битвах — незримо проступал иной облик. Умолчать о мудрости, чести и благородстве, неожиданных в столь юном короле, каким был Бодуэн, оказалось попросту невозможным. Салах-ад-Дин мог сокрушать франков мечом, но одного из них он оценивал мерой духа. Глаза его, подобные орлиным, метали молнии, когда речь заходила о псах-крестоносцах, попиравших святыни Аль-Аксы. Но странную перемену в нём я подмечала: стоило имени Бодуэна, короля Иерусалимского, прозвучать в беседе, как гневный ропот его стихал, а взор смягчался. «Он, этот отрок, чьё тело пожирает проказа, видит то, чего не видят его здоровые и спесивые бароны, — говорил дядя, медленно потягивая шербет. — Под его дланью Святая Земля становится похожа не на поле брани, а на обитель, где азан и храмовый колокол могли бы звучать в согласии, и диспут вели бы не мечами, а словами».       Как же было понять, как могло случиться, что одно имя — имя франкского короля — в устах моих братьев по вере звучало как набат ненависти и призыв к джихаду, а для иных среди нас, становилось тихим знаком надежды?       Но куда более страшная буря бушевала в тишине моей собственной души. Сперва я приняла это за простое восхищение, за восторг перед силой духа, явленной в немощном теле. Но вскоре я с трепетом осознала, что те светлые, почти детские чувства, что я лелеяла, — начали менять свою природу. Они открывали во мне глубины того, о чём я прежде не подозревала. И они же подвели меня к краю пропасти, в кою рухнули все устои, данные мне от рождения.       Своей хитрой и изворотливой игрой, точно лисица, я всё чаще убеждала брата в том, что Иерусалим мне полюбился своим величием и красотой, и в том, что желаю я лишь одного — быть ему и дядюшке опорой, верной тенью и послушной сестрою. И слова мои, облеченные в покров смирения, падали на благодатную почву. Так и случилось, что отныне в каждый поход на Землю Обетованную я была «верной спутницей» Фаррух-шаха.       Каждый раз, ступая по утоптанным тропам старинного города, я чувствовала, как сердце мое наполняется благоговейным трепетом. В эти дни я часто видела королевскую свиту, но лишь издалека. Мне говорили, что государь никогда не пропускал святую мессу в Храме Гроба Господня. Было в нем стремление к уединению, и все будто чувствовали, как тяготили его эти выходы — этот долг монарха, заставлявший покидать покои и являться пред очами толпы. О, сколь жестоки бывают языки людские! Шёпоты при дворе, пересуды в узких улочках — все они судили и судачили. Скоро ли наследник славной Анжуйской династии, чья кровь текла в его жилах, лишится своей былой красоты и превратится в тень, в ходячий скелет, обреченный на медленное тление? Но были и другие — простые горожане, рыцари с открытыми лицами, купцы, что видели в нём, не прокаженного, но помазанника Божьего. Их взоры, полные искренней преданности, их молитвы и добрые пожелания, возможно, были тем бальзамом, что хоть отчасти смягчал для юного короля тяготы его доли. В их вере он был не угасающей свечой, а светочем — юным защитником Святой земли.       В один из таких дней, у самого подножия Елеонской горы, когда солнце начало скрываться за горизонтом, а небо охватили розовато-лиловые оттенки, я заметила короля. Он стоял неподвижно, очертания его стройной фигуры проступали сквозь золочёную дымку заката. И сквозь этот мираж я ощутила его взгляд — пристальный, глубокий, исполненный той пронзительной ясности, что свойственна тем, кто ежедневно смотрит в лицо своей смерти. Когда он жестом приказал архиепископу, сопровождавшему его, остаться поодаль, а сам приблизился, сердце моё заколотилось так сильно, что на мгновенье мне почудилось, будто оно вот-вот выскочит наружу. — Я не единожды видел Вас в городе, в компании с эмиром паломников. Вы дочь султана? — в его глазах читалось неподдельное удивление, смешанное с любопытством. — Нет, — я сглотнула подступивший к горлу комок и продолжила: — его племянница. Взгляд Бодуэна на мгновение отскользнул в сторону, и мне почудилась лёгкая улыбка, тронувшая его бледные губы. — Племянница, — повторил он, словно нежно пробегая пальцами по необычному узору, вырезанному на старинном ковре. — Это объясняет ваше благородное обличие и манеру держаться, мадам. — Кто я, Вам конечно же известно? — Слегка усмехнувшись сказал король. Я лишь молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова. — Я… — он сделал едва заметную паузу, будто ища сил, чтобы продолжить. — Я рад видеть вас сегодня, — голос его стал тише, а улыбка — теплее, и он чуть прищурился от заходящего солнца. — Как и во все минувшие дни. Негоже, не представиться стоя лицом к лицу, с Иерусалимским королём. Собравшись с духом, я уже открыла рот, чтобы исправить оплошность, но тот остановил меня жестом. — Нет, прошу вас, — его голос прозвучал почти как мольба. — Не называйте мне вашего имени. Позвольте надежде поселиться в душе того, кто сейчас перед вами. И быть может, вы представитесь мне в следующий раз. — он сделал шаг назад, и тень от его фигуры удлинилась. — А теперь — прощайте, мадам.              Волнение переполняло моё сердце. Смогу ли я ещё когда-нибудь увидеть короля так близко? С этими мыслями я ступила прочь, ещё раз оглянувшись в надежде, что он всё же не заметит этот мой прощальный жест.

Иерусалим, 1179 год.

             Наконец-то, когда последний из лекарей удалился и смолк перешёпот слуг, король смог остаться в подлинном уединении. В королевской опочивальне воцарилась молитвенная тишина.       Что сулит грядущий день, когда проказа, неизлечимая немощь, коя уже ныне отбирает у него силу и обезображивает плоть, овладеет им всецело? Миновало два года после его чудесной победы при Монжизаре! Салах-ад-Дин, сын Айюба, не простит ему такой дерзости. Салах-ад-Дин, перед именем которого содрогался весь восточный мир, вынужден был бежать от шестнадцатилетнего прокажённого мальчишки? Нет, такого унижения он точно не простит. И король знал — месть Юсуфа ибн Айюба будет страшной и неотвратимой. И вопрос был лишь в том, хватит ли у Бодуэна времени, чтобы встретить её.       Что станется с вверенным ему королевством — вот что беспокоило Бодуэна. Пока что лепра лишь украдкой, точно тень, бродила по его телу, оставляя багровые отметины то здесь, то там. А что будет через неделю? Или через год? Неужто иерусалимский наследник превратится в отвратное, гниющее тело?       С каждым ударом сердца, с каждым глотком воздуха ему казалось, что тьма подкрадывается всё ближе. Словно сама судьба, подобная придворному шуту, гримасничала и указывала на его немощь. С каждым днём бремя короны становилось всё тяжелее, а проказа превращалась не только физический недуг, но и в зловещую тень, заполнившую его мысли. Вздохнув, Бодуэн отстранился от резной каменной балюстрады террасы, где вечерний свет золотил купола храмов и плоские крыши города, и вернулся в постель.       Из мрачных дум его вывело неожиданно возникшее пред ним, чуть пугающее, но такое сладостное видение, отчего на душе стало неимоверно тепло. Король был готов поклясться чем угодно: сегодня у Елеонской горы была именно она. Та самая, чей образ преследовал его как спасительный мираж с того самого дня, когда их взгляды впервые встретились на городской площади. Та, чьё имя он не посмел узнать, оставив в душе тень надежды. «Племянница Салах-ад-Дина» — эхо подхватило его слова и отозвалось в голове.       Юноша прекрыл глаза , и бледные, уже тронутые болезнью пальцы сплелись в молитвенном жесте: «Господи, — воззвал он почти беззвучно, и в тишине ночной опочивальни слова его звенели, как надтреснутый колокол. — Умоляю Тебя, не возлагай на плечи правителя, коему и так назначено нести крест свой до конца, новое бремя. Не добавляй к тяготам власти, что и без того тяжки, к мукам тела, что обречено на тление, ещё одно искушение — сладостное и горькое одновременно». Не позволяй душе моей, и без того измученной, увлечься призраком нежности. Не дай мне, Отче, принять сострадание в её взоре за нечто большее». — Голос его прервался, но через мгновение зазвучал вновь: — «Прошу Тебя, Отец Небесный! Сохрани сердце моё холодным и твёрдым, как стены Иерусалима. Или же… или же разбей его совсем, но не дай ему терзаться надеждой, коей не суждено свершиться».

Шам, Сирия. 1179 год.

      Дни мои пролетали, уподобляясь плывущим на небе облакам. Утро сменялось вечером, звон мечей на тренировочных дворах — размеренными чтениями Корана в покоях моего дяди. Всё в этой жизни было предопределено и привычно. Всё — кроме одного. Образ франкского короля стал моим постоянным спутником. Он являлся мне на закате, когда последние лучи солнца золотили минареты, и в знойный полдень, когда тени от кипарисов ложились на мраморные плиты дворца. «Как же странно: мир вокруг терял свою значимость»...       В это время на горизонте начали сгущаться тучи: слухи о нищете крестоносцев и нарастании недовольства среди местного населения дошли до Сирии и Египта. Салах ад-Дин осознавал, что именно сейчас, когда враги ослабли, настало время атаковать. Бодуэн, между тем, затеял свою игру, надеясь отыскать помощь среди лучших военачальников Европы, и лелея надежду найти в их лице союзников против надвигающейся бури.       После того как Фаррух-шах совершил нападение на королевскую свиту весной 1179 года в Баниаском лесу, состояние короля ухудшилось. Эта вылазка, хотя и была отбита, дорого обошлась Бодуэну: лихорадка непоправимо подорвала его и без того слабое здоровье.       Султан, как и следовало ожидать, был разгневан выходкой брата. Посчитав его опрометчивый поступок угрозой своим тщательно выстроенным планам, он в наказание сослал Фаррух-шаха в Александрию. После чего между династией Айюбидов и Иерусалимским королевством наступил долгожданный, хоть и зыбкий, мир.       «Пока этот мальчишка на троне, Иерусалима мне не видать. Видимо, Всевышний не хочет, чтобы город пал при этом короле», — роптал хозяин дамасского дворца. В это время его верные псы — грозные сарацинские воины, охали и хохотали, приговаривая, что прокажённого скоро не станет.       Что до меня — моя душа, долго покорствовавшая воле судьбы, более не могла сносить оков. Быть вдали от него — того, чей образ выжег себя в моём сердце, — стало невыносимее самой лютой казни.       И вот в ночь, когда луна скрыла свой лик за пеленой туч, будто сострадая моему дерзкому замыслу, я свершила то, чего не смела и помыслить прежде.       Я бежала. Бежала из дворца, что прежде был мне обителью, а теперь — темницей. С каждым шагом, что уносил меня всё дальше из родных мест, я осознавала горькую правду: я не просто покидала дом. Я прощалась с семьёй. И знала, что прощения за это мне не обрести уже никогда. Путь мой лежал в неизвестность, а за спиной навеки затворялись врата не только дворца, но и всей прежней моей жизни.