Часть 3

      Сбежав из Шама, я очутилась в Наблусе. В сем убежище, дарованном ей покойным супругом, королем Амори I, я нашла пристанище при дворе Марии Комниной и юной принцессы Изабеллы, смирив гордыню до роли простой служанки. И если телесно я обрела покой, то душа моя пребывала в непрестанной борьбе. Тяжелее всего было сокрывать тайну моего рода и веры — каждое слово, каждый жест должны были быть выверены, дабы не выдать крови, что текла в моих жилах.       Мария, женщина, чье великодушие уступало в силе лишь её проницательности, познавшая любовь, верила в её силу не меньше, чем в догматы веры. Пред очами Господа и людей была она истинной королевой Иерусалима. При всей своей славе душа ее была открыта каждому страждущему и чужда надменности, что обычно обуревает дам её статуса. И когда настал день и завеса тайны пала, она не подняла крика, не призвала стражу. Вместо гнева в её глазах я узрела бездонную печаль — ибо в моей лжи она не прозрела злой умысел, а поняла истинные причины моих действий. И, будучи сама в цвете лет, она стала мне не госпожой, а добрым другом, тогда как для всех остальных я была такой же, как и скопище других юных девушек в свите византийской наследницы.       Вскоре произошло то, что навсегда изменило наши жизни.       Волею случая и каприза непокорной сестры, король Бодуэн, ослеплённый уговорами матери Агнес и своей немощью, дал согласие на брак принцессы Сибиллы с Ги де Лузиньяном, безродным франком, явившимся из-за моря с одной лишь удалью и спесью. Все льстили себя надеждой, что этот рыцарь, каков бы он ни был, послужит опорой шаткому Иерусалимскому трону. Сам Господь, казалось, отвергал этот брак, ниспослав зловещее знамение: обручились они в кровавую пятницу Святой Пасхи 1180 года, когда все колокола умолкли, скорбя о распятом Христе, а не веселясь о свадьбе земной.       Позже король принял решение, что Марии с дочерью надлежало возвратиться в Иерусалим, до тех пор, пока вопрос о браке его мачехи и единокровной сестры — Изабеллы — оставался открытым. Именно так я впервые оказалась во дворце Бодуэна IV Иерусалимского. Королевская резиденция располагалась вблизи цитадели, а именно — Башни Давида. Цитадель лежала к северу, в то время как к западу здание выходило к равнине, простиравшуюся до кладбища Мамилла.       В те дни я лишь изредка и издали видела высокий, исхудалый от недуга стан Бодуэна — когда он опираясь на лазаритов, или под руку со своим учителем, прогуливался по дворцовому саду, что был засажен апельсиновыми деревьями, гранатом и ветвистыми смоковницами, или же когда он отправлялся в дворцовую часовню.       Утро под Рождество 1182-го стало благословенным замыслом Божьим, как его окрестили жители христианского квартала. Нет другого такого празднества, которое трогало бы их так сильно, как Рождения Христа. Город, обычно шумный и суетный, замер в ожидании. Воздух был наполнен терпким ароматом кипарисов и сладковатым запахом восковых свечей. Улочки, мощеные грубым камнем, стелились под ногами гирляндами из свежего плюща и пальмовых ветвей.       Отовсюду, с холмов и из низменных лачуг, стекался к храму Гроба Господня людской поток: тут был и знатный сеньор в бархатном плаще, и оборванный нищий, ковыляющий на костыле, и купец-сириец в тюрбане, и простая женщина, прижимающая к груди дитя. Все были едины в своём порыве — поклониться Младенцу, чьё рождение обещало спасение каждому.       Этой ночью вершина горы Хермон , точно невеста в подвенечном блио, оказалась окутана снегом. «Чудо, ничем иным это не назовёшь!» — галдели местные.       Огромная толпа стихла, когда, вернувшись с рождественской мессы, в дверях тронного зала показался юный монарх. Укутанный с головы до ног в белый плат, он неторопливо шагнул вглубь помещения и опустился на расшитое бархатом кресло. Тотчас же к трону хлынул поток царедворцев в шелках и парче, жаждущих лицезреть государя и изречь ему свои ничтожные мысли. Воздух вокруг него сгустился от пустозвонной болтовни, притворных восхищений и скрытых просьб. Король ощутил, как тонет в трясине скудных споров, дрязг и напудренных улыбок. Меньше всего ему хотелось участвовать в этом фальшивом маскараде, посему он устало откинул голову на спинку кресла и обратил неоднозначный взор на присутствующих. Среди прочих вельмож и дам прибыла и мать государя — Агнес де Куртене. Подойдя с подобающим ее сану достоинством, она склонилась в почтительном поклоне, дабы воздать сыну-королю приличествующее чествование. Однако ни рукой, ни челом она его не коснулась, и в этой церемонии было больше отчужденности, нежели материнской ласки. Впрочем, всей этой призрачной нежности хватило ненадолго. И вскоре, меж королевой-матерью и графом Раймундом разгорелась распря. И та, фыркнув от ярости, отбыла прочь, дабы примкнуть к пирующему кругу в дальнем конце залы, где её обожаемая дочь Сибилла вместе с супругом и другими важными господами, вкушали кипрское вино и изливали друг другу в ухо легкомысленные шутки, сопровождаемые хихиканьем.       Бодуэну вдруг почудилось, что стены смыкаются вокруг него, и сил терпеть этот фарс больше нет. Воздух стал густым и удушающим, а сам он — пленником в клетке. Засим, с лицом, побелевшим от сдержанного гнева, он жестом подозвал к себе архиепископа Тирского, и они, не мешкая, покинули шумное торжество, оставив за спиной гул беспечных голосов.       Весь оставшийся день я провела в уединении, блуждая по холодным залам Иерусалимского дворца. И вот, на исходе дня...       На исходе дня, в предвечернем сумраке я увидела короля. Он, вместе со своим учителем, минуя огромные коридоры, шествовал к часовне. При виде его я застыла на месте и на секунду мне показалось, что сердце моё пропустило удар. Судорожно сглотнув образовавшийся в горле ком, я сделала попытку шагнуть назад, но тщетно. Едва он заметил мою неподвижную фигуру, как, не колеблясь, король расправил плечи и, не прекращая движения, направился в мою сторону. Порыв преклонить колени был тут же остановлен его властным жестом – молчаливым приказом.       Когда он подошёл вплотную и последние лучи заходящего солнца осветили его лицо, я увидела, что оно изменилось. На нём больше не было юношеской радости. Я взирала на бледный, почти прозрачный облик с впалыми щеками, на коих проклятая болезнь уже начертала свои первые стигматы. Узкие, сухие губы хранили молчание о перенесённых страданиях. Его шёлковые, белоснежные покрова лишь довершали образ, превращая его в подобие мертвеца в погребальном саване. Очи, угасшие и подернутые дымкой, всё так же хранили цвет высокого небесного свода. А я, сильнее, чем прежде, хотела раствориться в их небесном сиянии. — Быть может, я брежу? — уголки его губ дернулись, создавая вид ироничной улыбки. Помолчав несколько мгновений, кои показались нам обоим вечностью, король обрёл решимость и изрёк вопрос возникший в его голове: — Как Вы здесь очутились? — Я прибыла ко двору вместе со свитой Марии Комниной. — вырвалось у меня, едва слышным выдохом. — Племянница Салах-ад-Дина? —Взгляд его внезапно заострился, став твердым и подозрительным. Быть может, вас силком доставили к моему двору? Или же кто-то намеренно прислал вас? Сердце моё бешено колотилось под платьем, и я молилась, чтобы Бодуэн не заметил моего смятения. Но потом откуда ни возьмись появившаяся смелость заставила меня говорить, и я напрочь забыла о манерах. — Я пришла сюда из-за Вас! Стоявший рядом старец, с изумлением посмотрел на своего венценосного воспитанника, а затем на меня. — Мадам, я буду последним лжецом перед Господом, если скажу, что надежда увидеть Вас снова не тешила меня всё это время. Но то, что вы сейчас изрекаете, — невозможно! Я немедля пошлю за гонцом, и прощайте же! — Король устремил взгляд вперёд и двинулся прочь от меня. — Рахиль, — крикнула я ему вслед, и он обернулся. — Я задолжала вам его там, у Елеонской горы. Добравшись до входа в часовню, король остановился и взглянул на шедшего рядом с ним Гийома. — Вы знали? — спросил он. Знали, что она у меня во дворце и что прибыла из Наблуса с моей мачехой? — Ваше Величество, моё драгоценное чадо, — Гийом испустил тихий вздох и, отринув сомнения, с отеческой нежностью коснулся плеча государя. — Она ведь сама сказала вам, почему она здесь. — Мужчина улыбнулся и продолжил: — И по доброй воле, без принуждения. Разве можно усмотреть дурное в том, что юная душа желает стать вам утешением и другом? Король резко дёрнулся, отстранился. — Пресвятая Дева Мария! Отец Гийом, Вам ведь известно, кто она и откуда пришла? — громко произнёс король. Кроме того, разве не явлен я уже всему свету в качестве ходячей чумы? Я ношу в себе саму смерть, омерзительную и гадкую, что есть отражение тлена, пожирающего наше королевство изнутри! — Он сделал шаг, и бледный лик, испещренный багровыми пятнами болезни, предстал в луче закатного света. — Разве вы слепы и не видити? Не зрите, что я стал ходячей карой Господней, живой чумной язвой во плоти? Скоро, совсем скоро, глаза мои перестанут видеть дневной свет, голос мой станет хуже воя раненого зверя, а себя и тело своё, прогнившее вконец, я буду не способен удержать на ногах. Так скажите же мне, ради всего святого – к чему мечтать понапрасну? — Тогда он начал смеяться – горько, пронзительно. И этот смех, полный отчаяния и горечи, был куда ужаснее любого рыдания. — На всё воля Божья. Мальчик мой, обдумайте сказанное мной. — После этих слов архиепископ осенил короля знамением Креста и скрылся за массивной дверью часовни.       С последним дыханием зимы в Иерусалимском дворце произошли заметные всем перемены. Мария, чьи теплые чувства к пасынку-королю, чуждые придворной лести, являли себя не в тронном зале, а в тихих ежевечерних беседах в покоях, куда она являлась вместе с малышкой Изабеллой, сумела смягчить сердце Бодуэна и вымолить милость — оставить меня под её крылом, во дворце. — Ваше Величество, — тихий, подобный колокольчику, голосок донёсся с соседнего стула.       Маленькая Изабелла — младшая сестра Бодуэна — находила особое умиротворение в компании старшего венценосного брата. Благоговея перед ним, она мало что понимала в его политических решениях, но в её детской душе твёрда жила уверенность в одном: её старший брат — самый доблестный и мудрый правитель на свете. — Да, Ваше Высочество? — обратил к ней взор Бодуэн, и в его усталых голубых глазах проглянула нежность. Изабелла расцветала при этих словах, словно свежая роза в начале июня. Она была всего лишь маленьким ребёнком, на чьи слова не обращал внимания никто, кроме него. Для Бодуэна она же была его маленькой принцессой, к которой он обращался со всеми почестями и со всей своей братской любовью. — Когда я стану большой, — начала Изабелла, доверчиво глядя на него своими большими глазами, — я буду похожей на вас? — с искренним интересом спросила принцесса. Печально вздохнув, король не хотел говорить сестрёнке, что его главный страх заключался в том, что кто-то из близких может унаследовать его судьбу. Припрятав в душе слова «Я буду молиться Господу о том, чтобы ты не стала похожей на меня», — он лаконично ответил: — Вы станете гораздо лучше, чем я, милая Изабелла.       Однако такие тёплые отношения складывались у Бодуэна не со всеми родными. Горше всего был холод, что веял от его матери, госпожи Агнес, и сестры Сибиллы. Те всячески старались избегать встречи с монархом, а после вынужденных кратких аудиенций они, снедаемые суеверным ужасом, часами не покидали дворцовых лекарей, осаждая их мольбами о снадобьях и окуриваниях. Боязнь их была мелка и суетна: дабы ни единое пятнышко, ни единая приметная черта проклятого недуга не осквернила их припудренных кукольных лиц.       Мне была дарована странная привилегия – стать частой гостьей в покоях Бодуэна, в самом сердце королевской цитадели. Стены, хранящие его тайны, видели теперь и меня в обществе его мачехи и сестры. Король сперва противился тому, но волею судеб или по настойчивости – отступил. Он всегда держался от нас на расстоянии: причиной тому были его опасения, что тяжкий крест, грузом лежавший на его плечах, может перейти на нас. Говорил он кратко, чуть заикаясь, как мне довелось заметить, но каждое слово, сходившее с его уст, было наполнено благородством. Сердца наши трепетали в мгновении этих встреч. Мария замечала это, как и то, что король, пытаясь не выдать свое беспокойство и тревогу, отводил в сторону глаза, едва мы входили. Королева радовалась тому, что открывалось её взору, и, между тем, взирая на нас обоих, сердце её делалось печальным, ибо провидела она горестный удел неизбежного конца.       Как диковинный цветок, что расцветает во мраке, зрело в нас это чувство, скрытое сперва за игрою стыдливых взоров и улыбок, пока в один из вечеров король, презрев все условности, не повелел одному из братьев-госпитальеров, чей суровый лик был испещрён шрамами — не столько от сарацинских клинков, сколько от долгий лет безверия, —привести меня в его покои. И одну.       Переступив порог опочивальни раньше положенного времени, в зыбком мареве, что источали бахурницы, я увидела Бодуэна, восседавшего в кресле на террасе. Рядом, склонив седую голову, старый лекарь совершал свой неторопливый ритуал: он смачивал полотнища бинтов в густом настое чёрного тмина, а затем прикладывал их к гноящимся ранам, что пожирали плоть помазанника Божьего.       Да, я видела его каждый вечер, но почти никогда — полностью. Король всегда прикрывался полупрозрачной вуалью. Но не сегодня. Когда морщинистые персты лекаря коснулись язв, изрывавших его щеки, мне почудилось, как по всему его естеству пробежала судорога. Конечно, я знала, что плоть его умирает и боли он не чувствует давно, но душа его была живой. И она безмолвно задыхалась, отчаянно пытаясь выбраться из этих стенаний.       О том мне поведали глаза. Стыдливо избегая созерцать собственное безобразие, они только было устремились в темноту, к оливковым рощам, как вдруг — нашли меня. Я почувствовала себя вором, застигнувшим чужую исповедь, и, дабы избавить страдальца от лишней муки, отступила, уступив ему его стыд, и опустила взор, дожидаясь, пока седой старец не уйдёт прочь.       Взгляд короля, тронутый тихой печалью, скользнул по шёлковой шали, что обычно укрывала его от посторонних глаз, и задержался на ней. И тогда, будто внезапно вспомнив, что он не один, и опираясь на каменные перила, государь знаком велел мне подойти. Я встала подле, и перед нами распахнулась ночь, опустившаяся на Святой Город, ставший вдруг таким бесконечно одиноким. — Задумались? — спросил меня Бодуэн, чуть сиплым голосом, продолжая смотреть куда-то вдаль. И, не дождавшись моего ответа, продолжил: — В детстве мы с отцом любили наблюдать за звёздами. Разве не чудо из чудес? Они видели падение Тира и Вавилона, видели слёзы Марии Магдалины. И будут сиять, когда от Иерусалима не останется и пылинки, а от нас — лишь тихий отзвук в чьей-то памяти, — спокойно произнёс король. И пока он говорил, неожиданно для себя я вспомнила одно восточное сказание, о котором дядя поведал мне одним обыкновенным летним вечером. — У нас говорили, будто звезды — это души влюбленных, что навеки простились в мире дольнем, дабы воссоединиться в вечном сиянии на небесах, — я говорила вполголоса, более для себя, чем для него, уверенная, что ветер унесёт мои слова. Король повернулся, и взгляд его, пронзительный и тяжелый, будто клинок, пригвоздил меня к месту. На его тонких губах дрогнула тень улыбки. — «Легенда о светозарной звезде». — Как? Откуда Вы… — он не дал мне закончить. — Одна из моих нянек, была родом из Египта. Ночью, бывало, она отгоняла джиннов этими сказками, — он усмехнулся, по детски наивно. И, кроме того, не забывайте, что я, как и вы, мадам, родился и вырос на Востоке, и мне не чужды его сказания. О, как я хотел увидеть те же самые звёзды там, где любовались ими мои предки! В графстве Анжу, на Юге «моей» бедной Франции. Там, где меня бы не достигало палящее солнце и зыбучие пески, а вместо песчаных бурь встречал бы прохладный ветерок. Он глубоко вздохнул, и в его глазах, устремленных вновь к звездам, я увидела не короля, а вечного скитальца, чья душа бредет по распутьям мира, не находя пристанища ни в небесных чертогах, ни в пыльных шатрах. — А что сейчас? Король задумался, а затем ответил: — Ныне, — начал он наконец,— я редко вспоминаю о звездах. Владыке Иерусалима не до небесных светил. Удел его — считать запасы зерна в амбарах, выверять списки наемников-тамплиеров, чья верность измеряется весом серебра, и гадать, из-за какой скалы в Иудейских горах покажется в следующий раз знамя сарацин. Пауза затянулась, и лишь отдаленный лязг доспехов часового, на нижнем ярусе башни отметил бег времени. — Но полно, мадам! Я звал Вас вовсе не затем! Вы как-то сказали, что прибыли сюда из-за меня, невзирая на то, что Ваша династия и моё королевство — заклятые враги. — Он сделал шаг вперед, и на миг в его осанке проступила не королевская надменность, а человеческая, почти юношеская неуверенность. — Теперь же и Вы послушайте меня: я благодарен Вам за Ваше общество, за тот свет, что поселился в моей душе, когда Вы прибыли в этот дворец. Отныне Вы, Рахиль, принадлежите моему двору, Вы вольны жить здесь, как и сколько Вам будет угодно. Ибо, к величайшему своему сожалению, более ничего — ни короны, ни сердца, что давно принадлежит не мне, — я предложить Вам не в силах. Порыв ветра рванул пламя свечей, и я, повинуясь внезапному чувству, шагнула вперёд; рука моя сама потянулась к его руке, лежавшей на камне. — Не можете или не хотите? — буркнула я, пристально вглядываясь в небесно-голубые глаза. — Совсем напротив. Сильнее всего на свете! — вырвалось у него, но тут же он отпрянул в тень, будто испугался собственной прямоты. Я мог бы презреть, перешагнуть через пропасть, что пролегла меж нашими народами, но я не в силах перешагнуть через это, — король всплеснул руками, окинув собственное тело презрительным взглядом. Не через эту плоть, обречённую тлеть заживо, источая смрад смерти, пока от меня не останется лишь горсть праха!       Слова его вонзились мне в сердце. Прежде чем я успела осмыслить это, ноги сами понесли меня вперед. Слëзы подступили к моим глазам, я же, всячески пытаясь сдержать их, прильнула к Бодуэну и, забыв всё прочее, бросилась в его объятия.       Исхудалое, костлявое тело, объятое самой смертью дрогнуло под моими руками, и король сдался. Он трепетно обхватил мою талию кольцом рук и со всей нежностью прижал к себе. Мы не проронили ни слова, но без сомнения: для нас двоих всё было уже решено и сказано. И мы оба понимали это. Внезапно он оттолкнул меня, словно пробудившись от наваждения, и в ужасе отступил, озираясь дикими глазами. — Нет! — воскликнул он. — Нет! Всё, чего я касаюсь, обречено на гибель, и как, зная это, я мог коснуться тебя? — голос его дрожал и срывался. — Моя робость пред тобой, Рахиль, и моя постыдная надежда, хоть раз узнать какого это — коснуться того, с кем предпочёл бы никогда не расставаться, заставили меня забыться! — Умоляю, не говорите так, мой король! — Я вновь шагнула к нему, и, презрев всякий страх, прикоснулась ладонью к его щеке. — Ради всего святого, остановись! — взмолился он, но его взгляд, по-прежнему был прикован ко мне. Глаза, полные света и чистоты, в мерцании маленьких лампад казались мне звёздным небом. — Не прогоняй меня. Позволь остаться рядом, — почти шёпотом произнесла я. И тогда Бодуэн уронил голову на моё плечо, и из груди его вырвался стон мученика, от которого дрожь пронзила меня с головы до ног. — Ты не ведаешь, о чем молишь, — его голос был тих. Он поднял голову, и веки его медленно разомкнулись. Рахиль, посмотри на меня. — Он обхватил моё лицо руками, и я вновь оказалась в плену пронзительных, небесных очей. — Я знаю, что ты пришла сюда из-за меня, я верю, или, быть может, просто хочу верить в это? Неважно. Клянусь Господом, как только ты появилась, я тотчас же хотел отослать тебя к Салах-ад-Дину. Но не смог сделать этого. Жажда видеть тебя каждый день затмила разум и заставила забыть, кто я! Проклятый! Прокажённый! —Последние слова он выкрикнул, и голос его сорвался в хрип, переходящий в приступ глухого, раздирающего кашля. Король пошатнулся и присел на пуф, а я опустилась рядом с ним на колени. Минуту, другую мы молчали, и я, наслаждалась этим мигом тихой близости, этой горькой робостью, в которой для меня не существовало ничего, кроме него. — Я прошу Вас лишь об одном: позвольте мне быть рядом. — Слёзы, которые я пыталась сдержать всё это время, брызнули из моих глаз, и скрывать их теперь было бессмысленно. — Как же мне отослать тебя! — воскликнул король. Как отречься от единственного источника света в этом склепе, что зовется моей жизнью? — И не нужно того, — прошептала я, беря его холодные руки в свои ладони. Одна из них самовольно легла на мою щеку, вытирая выступавшие слёзы. — Ибо душа моя, государь, отныне и навеки пребывает в том же смятении, что и твоя.       Эти слова оказались последними, что были сказаны тем вечером. Мы не разлучались с тех пор. Когда дневные труды, тяжким бременем лежавшие на плечах Бодуэна, завершались — когда отчитаны были гонцы, подписаны указы и выслушаны жалобы знатных баронов, — король всегда посылал за мной. И я шла, ведомая тем, что его усталое сердце, измождённое бременем короны и недуга, жаждало не титулов и не поклонения, а простой человеческой нежности.              Часы наших вечерних бесед текли подобно тихим водам Иордана — плавно и неспешно, унося с собой все тяготы дня. Мы беседовали обо всём и ни о чём одновременно: от мудрости древних — к легендам Востока, от шуток придворных шутов — к тихим признаниям в сокровенных мыслях. Я покидала его лишь с приходом ночи, когда он, уже с заметным трудом поднимаясь с резного кресла, опускался на колени перед алтарём с распятием, чтобы вступить в безмолвный диалог с тем, чья воля была для него законом. Однако смерть ходила за Бодуэном повсюду.       Повинуясь неумолимому ходу болезни, король Бодуэн стал затворником в своих покоях, являясь взорам подданных всё реже, будто призрак. И всякий раз, когда он, движимый долгом, восходил на трон в пиршественной зале или выходил к простому люду, это зрелище повергало всех в молчаливый ужас. На золочёном седалище, под тяжёлыми балдахинами, сидел человек, чьё тело уже принадлежало бесносой с косой. Воздух вокруг него был пропитан горьким смрадом ладана и смерти. Подданные всё понимали; понимали, что их отважный и милосердный король обречён на тяжкие муки и ранний уход в Царство Небесное ещё с детства, но людское сердце, устроенное на надежде, привыкло отодвигать горькую участь в смутные дали грядущих лет, стараясь обмануть само себя. Теперь же призрачное «когда-нибудь» обернулось безжалостным «ныне», и каждый, видевший короля, уносил в душе тяжкий камень — преждевременную скорбь по ещё живому государю.       Но были и светлые дни, когда болезнь отступала, даря Бодуэну и всему королевству призрачную и столь желанную надежду. В те часы мы бродили с ним по тенистым аллеям Гефсиманского сада, под сенью оливковых деревьев, что видели самого Христа. Его сиплый голос, одолеваемый недугом, обретал неземную силу, читая псалмы. Он ведал мне о Христе, о безмерной любви, что сильнее смерти и всякого тления. Я внимала, взирая на него, и сердце моё сжималось от вопроса: откуда в нем, отмеченном печатью скорой кончины, столько света и неколебимой надежды? Мы смеялись в те часы, словно дети, зная, что время нашего счастья отмерено скупо и утекает в вечность.       И вот, под эту странную пляску жизни, миновало две зимы.

Иерусалим, 1183 год.

             Последние несколько лет его жизни были подлинным адом на земле. Лепра, коварная и неизлечимая, представлялась мне демоном, восставшим из самой преисподней, — демоном, хватавшим своими когтями моего короля, и уводя его в вечное странствие, откуда он уже никогда не вернётся. Демон пировал, стремительно отнимая у него всё. Сначала померк блеск его небесно-голубых глаз — тех самых, что когда-то пронзили мою душу. Мир погрузился для него во мрак. Затем болезнь начала похищать самые простые радости: вкус хлеба, прохладу вина, сладость спелого инжира. Каждая трапеза превращалась в пытку, а каждый глоток давался с усилием.       Мать короля, тщеславная и властолюбивая женщина, безжалостно плела паутину интриг, стремясь сохранить контроль над королевством. Ни один королевский совет теперь не обходился без её присутствия. Вместе со своей свитой — сборищем самых подлых и лживых льстецов, чьи души были чернее воронова крыла, — она таилась подобно змее, готовой в любой миг вонзить свой яд в плоть ослабевшего монарха. Даже в час, когда Бодуэн изнывал в агонии, семья не обрела мира. Ги де Лузиньян с презрением отверг мольбу деверя — уступить ему Тир, дабы государь мог найти там облегчение. Агнеса и Сибилла не стали перечить.       Тронный зал, некогда бывший гордостью державы, отныне более не сиял величием. Его своды, помнившие клятвы вассалов и блеск короны предков, теперь оглашал лишь шёпот заговорщиков.       И даже Мария вместе со своим супругом, бароном Ибелином, вынуждена была склонить голову перед ненастьем, царящим при дворе. На прощание мы обнялись у восточных ворот, и сердце моё сжалось от щемящей боли. За эти несколько последних лет её мудрость заменяла мне совет матери, а её доброта — сердечную привязанность сестры. В тот миг мы ещё лелеяли в душах надежду на скорую встречу. Но мы не ведали, что воля рока уже свершилась...       Ближе к вечеру, когда солнце, утомлённое дневным зноем, начало медленно скользить к зубчатым стенам иерусалимского горизонта, я, как и всегда в этот час, направилась к покоям Бодуэна. Пустынные коридоры наполнял тягучий, словно сироп, аромат — смесь сандала, тмина и сухих роз, напоминавший скорее о благовониях в усыпальнице, нежели о жизни в королевском дворце. И это безмолвие нарушал лишь шелест моего платья.       И вдруг позади меня раздались шаги — быстрые, решительные, слишком чуждые этой вечерней, благоговейной тишине.