Часть 5

      Ветер, рождённый на склонах Голгофы, не выл — он причитал. Пронзительный плач, вобравший в себя стон и вопль отчаяния всей этой многострадальной земли. Он врывался в щели храмовых стен, срывал траурные покрывала с голов знатных дам и раскачивал факелы в руках у оруженосцев, свет от которых плясал на стенах, отбрасывая гигантские, чудовищные тени на лики святых.       Я стояла, прижавшись спиной к колонне, будто она могла удержать меня от падения, что зияло под ногами. Гулкий плач толпы достигал меня приглушённым, нереальным, словно из другого мира. Священник читал молитвы над гробом, а бароны рокотали о подвигах, о прокажённом короле-воине. Теперь же они возносили душу его к престолу Господа. А я вспоминала, как эта же душа светилась в его глазах, когда он, измученный болью, пытался улыбнуться мне. Как его изувеченная рука искала мою в темноте, не для страсти, а для простого человеческого тепла, которого он так страшился и так жаждал. Теперь мои руки были пусты. Они судорожно сжимались, впивались ногтями в ладони, пытаясь вызвать хоть какую-то боль, чтобы заглушить другую.       Солнечный луч, пробивавшийся сквозь узкую арку, скользнул по парче, вспыхнул на золоте креста — и тут же погас. Когда раздался глухой удар — гроб лёг на дно — по мне прокатилась судорога, будто это мои собственные кости стукнулись о камень. К краю склепа принесли мраморную плиту. Она была нестерпимо тяжела, её с трудом волокли двое слуг. Я ринулась вперёд, и мой взгляд метнулся туда, где ещё мелькала чернота и золотой крест, и не успел.       Плита съехала на место с оглушительным грохотом. Звук был настолько жутким, настолько лишённым всякой милости, что даже плач присутствующих на миг пресёкся. Плита легла ровно. На ней не было ни креста, ни имени — всё должны были высечь потом. Сейчас она была просто гладким, холодным камнем, отрицающим всё, что лежало под ней.       Слух, отравленный грохотом, теперь ловил новые звуки, каждый из которых был пыткой. Шёпот молящихся, ставший вдруг нестерпимо громким и бессмысленным. Сдавленный кашель кого-то в толпе. Далёкий, отделённый теперь целой вечностью, крик торговца на улице. Мир продолжался. Он осмеливался продолжаться!       А потом ветер вернулся. Он обвивал мой стан, трепал концы моей шали, словно пытаясь увлечь за собой. Ветер шептал: «Взгляни. Это конец твоей весны. И крест твой — тишина, что настанет после этого часа».       Вот тогда и рухнула во мне последняя опора. Рыдание, которое вырвалось, было беззвучным, ибо душа кричала так, что уши не слышали. Я упала на колени, как подкошенная. Пальцы вцепились в холодный мрамор, словно пытаясь удержать то, что теперь навеки легло между ним и мной. Они запечатали его. Запечатали его тело в камне. И заодно запечатали и меня — в мире, где больше никогда не будет света.       Кто-то взял меня под локоть, пытаясь увести. Вначале ноги, будто вросшие в камень, не сдвинулись. Но сила чужой руки была настойчивой, не оставляющей выбора. Моё тело безвольно поддалось. Я чувствовала шершавую ткань чужого рукава, слышала приглушённый шёпот: «Держите её… не дайте упасть…».       Меня уводили, а часть моего существа, самая главная, оставалась там. Её отрывали, как кожу, живьём. Я обернулась в последний раз. Надгробная плита была уже далеко. Небольшой, белый прямоугольник. И я поняла последнюю, самую страшную вещь. Мы с Бодуэном не прощались. Прощание предполагает, что один уходит, а другой остаётся. Здесь не было того, кто «остался». Я умерла вместе с ним. Только моё тело ещё не знало, как лечь в землю.

Иерусалим, Март, 1187 год.

      Миновало два года. Сердце моё всё ещё бьётся — удивительно. Архиепископ Гийом, как и обещал, выполнил то, о чём его просил умирающий король. Он взял на себя хлопоты обо мне, а чуть позже приставил меня ухаживать за старой монахиней. А сам же отправился в Тир.       Иветта стара, немного ворчлива, но очень добра. Мы живём в маленьком домике, прилепившемся к стене большего здания в христианском квартале. По утрам в него падает много солнечного света. Я наблюдаю, как он медленно ползёт по стене, отмечая час за часом. Здесь пахнет иначе, чем во дворце. Оливковым маслом и сушёным чабрецом. Звуки тоже другие: крики разносчиков, звон колокола к вечерне, плач младенца за стеной.       Боль, она изменилась. Теперь она стала чем-то иным. Тяжёлым, глухим, постоянным. Как будто я ношу под рёбрами не сердце, а кусок холодного свинца. Я молюсь. Много. С сестрой Иветтой, на службах и одна. Не знаю, слышит ли Господь такие молитвы, как мои. Я прошу разве что о защите Земли Обетованной, которая была ему так дорога. Чтобы его сон, выстраданный и вечный, не тревожил гул распрей над головой...       Сны стали моей второй реальностью. В них он жив. Мы разговариваем о пустяках. Он смеётся. Иногда во сне я знаю, что это сон, и умоляю его остаться. Но рассвет всегда приходит, я просыпаюсь, и свинец в груди заявляет о себе с новой силой.       Прошлое стало жить во мне яркими, отрывистыми вспышками. Иной раз Иветта смотрит на меня долгим, проницательным взглядом своих потускневших глаз. Однажды, когда мы сушили зелень, она сказала, не глядя на меня: «Ты цепляешься за свою боль, как за самое дорогое сокровище, дитя моё». Я не ответила. Потому что она права.       Иногда в наш квартал доходят вести. О паломниках-пилигримах, о стычках на дорогах, о советах баронов. Вести о кораблях, что всё чаще причаливают в Акко, полные рыцарей с Запада. Их взоры, увы, горят не верой, а жаждой. Жажда земель, титулов, богатств, коих они лишены по ту сторону моря. Они приходят не защищать Гроб Господень — они приходят отнять у этой земли кусок. «Храмовники» и «госпитальеры» ненавидят друг друга пуще сарацин.       Престол Иерусалима пустует. Нет, формально, конечно же, на нём восседает Ги де Лузиньян, возложивший на своё чело корону, подаренную рукой дражайшей супруги — Сибиллы. Корона, что осталась от царственного наследника, покинувшего этот мир, не дожив и до десяти лет. Но трон пуст. С него сошла благодать, как сходит вода с иссохшего русла. Увы, венец Лузиньяну велик. Не размером — тяжестью.       Имя Салах ад-Дина здесь теперь произносят вполголоса, как заклинание или как предостережение. За время своего правления он свершил невозможное — то, перед чем отступали его предшественники: сплотил враждующие арабские племена в единую волю, в один народ. Говорят, весть о смерти юного противника опечалила его. Верю, ибо помню своего дядю именно таким. Только великая душа может оплакивать того, кто был её же мерилом чести. Но скорбь льва не утоляет его голода. Он — грозная тень за горизонтом. Его безмолвие и неторопливость страшнее ярости ста неистовых воинов. Ибо от безумной ярости могут укрыть стены Иерусалима. Против же расчётливого ума каменная твердыня — защита ненадёжная.

Иерусалим, 3 Июля, 1187 год.

      Солнце, зацепившись за зубцы Иудейских гор, склонилось и стало багровым, готовое кануть во мглу. Последний луч, упрямый и острый, как копьё, пробивался сквозь узкую бойницу облаков, чтобы одним точным ударом осветить купол Гроба Господня. Тень старого кипариса, что рос у входа, длинная и бесплотная, как призрак, уже лежала на белом камне, когда я пришла. Она накрыла имя, высеченное на плите, коснулась моих коленей, поползла выше, к груди.       Я опустилась вниз, всем телом ощущая холод камня, проступавший сквозь тонкую ткань блио. Боль уже давно перестала быть острой. Это было хуже. Это было чувство полного, абсолютного опустошения. Как если бы из меня не просто вынули душу, а выскоблили всё нутро, оставив лишь тонкую, хрупкую оболочку. Я тоскую. Не передать словами, как же я тоскую! По тому, как мир с ним внутри был цельным, осмысленным, живым. А теперь он, этот мир, раскололся.       Я осторожно коснулась рукой белого мрамора, глядя, как багрянец на нём тускнеет, превращаясь в пепельный сизый налёт. «Даже не знаю,кто из нас тоскует по тебе больше. Я или твой Иерусалим?» — несколько секунд я помолчала, будто надеясь, что камень ответит, а затем продолжила: «Но знаю точно: нам обоим тяжко без тебя приходится, Бодуэн».       Я закрыла глаза, и мне почудилось, что я чувствую его руку на своей голове. Мираж. Я погрузилась в него, в этот сладкий, мучительный самообман, желая, чтобы Господь забрал меня прямо сейчас и позволил снова увидеть Бодуэна.       Именно в этот миг, когда грань между реальностью и бредом стала почти неуловимой, тишину нарушил звук. Тяжёлый, медленный скрип массивной деревянной двери храма. Я вздрогнула, как от удара, и мир с жёсткой, неумолимой точностью вернулся на свои места: камень под коленями, запах ладана и надгробная плита. Я медленно, с усилием, будто поднимая непосильную ношу, повернула голову.       Вечерний мрак в высоком проёме у двери внезапно обрёл форму, очертания и цвет. Это была Сибилла. Сначала я различала лишь смутный силуэт, но свет дрожащих лампад прилип к бархату её платья цвета глубокого пурпура, делая фигуру неотвратимо чёткой. Две тугие чёрные косы лежали на плечах, оттеняя бледность лица. В её тонких пальцах, белых на фоне тёмной ткани, был зажат стебель розы. Один-единственный, тёмно-алый цветок, похожий на начинающую кровоточить рану. Сибилла прижала его к груди и медленно двинулась вперёд.       Королева замерла в шаге от меня, создавая между нами незримую, но ощутимую дистанцию. Её взгляд, скользнув по высеченным в камне буквам имени, задержался на мгновение дольше, чем требовала простая дань уважения. Она наклонилась, и алая роза легла на холодный мрамор. Затем она выпрямилась и повернулась ко мне. И только теперь, когда её лицо оказалось вровень с моим, я увидела её глаза. Да, цвет их был прежним — малахитовым. Но всё остальное изменилось. Исчезла та надменная искра, что когда-то прожигала насквозь; быть может, она просто научилась прятать её глубже, или же жизнь начисто выжгла её дотла. Веки были чуть припухшими, а на ресницах, если приглядеться, ещё серебрились следы недавних, тщательно скрытых слёз. Но самое страшное было не это. Взгляд её был настолько безжизненным и отрешённым, что на миг сердце моё дрогнуло от внезапной жалости.       Счастье Сибиллы — зыбкое, выстраданное — длилось недолго. Сын, к которому её душа только начала робко привязываться, был призван Господом слишком рано. А несколько месяцев назад ангел посетил её покои, унеся одну за другой двух маленьких дочерей. — Я давно не встречала вас тут, — её голос, низкий и ровный, заполнил пустоту между колоннами. — Вы предпочли остаться здесь, в Иерусалиме? — Да, Ваше Величество. — Я склонила голову в знак уважения. Сибилла приняла поклон едва заметным кивком. Она слегка откинула голову, и свет лампады выхватил из тени её непорочный профиль. — Я полагала, разум и тоска по дому влекут вас обратно, в ваши родные края, — она сделала лёгкую паузу, словно подбирая слова. — Туда, где можно забыться... — Последнее слово она произнесла чуть тише, почти с сочувствием, но от этого оно жгло сильнее.       Я отвела от неё взгляд и уставилась на розу. Алый цветок на белом камне был так ярок, что резал глаза. Горькая, чуть заметная улыбка, не имевшая ничего общего с радостью, исказила мои губы. — А я дома. — А вот я с удовольствием предпочла бы забыться. — Она замолчала, будто испугавшись собственной откровенности, и быстро, почти резко добавила: — Но долг перед моим королевством не позволяет мне этого.       Сибилла отвернулась, и её взгляд утонул в дрожащем свете лампад у дальнего алтаря. — Ги покинул город на рассвете. — Тверия молит о помощи; не оказав её, мы вскоре будем молить уже по Иерусалиму. — Если на севере дела обернутся к худшему, я отправлюсь туда. К мужу. А когда этот поход завершится — победой или перемирием, — мы с Ги отплывём на Кипр. Там царит тишина. Там шумит море. И там, — Голос её на мгновение дрогнул, но она тут же овладела им. — Там будут преданы земле наши дочери.       Сибилла замолчала. Я увидела, как её плечи, всегда такие прямые, на миг сжались под невидимой ношей — слишком страшной для любого сердца. Не думая, я сделала шаг вперёд. Моя рука сама потянулась и на мгновение легла на её руку, скрытую тёмным бархатом.       Королева замерла. Она не отняла руки. В её глазах мелькнуло нечто неуловимое — не слабость, а признание того, что разделённое бремя на миг становится легче. Она глубоко вдохнула, и это был первый по-настоящему живой звук от неё за всё это время. Затем она мягко, но неуклонно освободила свои пальцы. — Рано или поздно сарацины сюда явятся, Ваше Величество. — Если битва грядёт к стенам Иерусалима, я не стану искать спасения в бегстве или прятаться. Останусь там, где буду нужнее.       Сибилла медленно повернула ко мне голову. Её взгляд, до этого рассеянный и устремлённый вдаль, внезапно стал острым. — Встанешь на защиту Иерусалима? — в её голосе зазвучало неподдельное удивление. — С кем же? — С теми, кто сможет держать оружие, — ответила я, не опуская глаз. — Я неплохо держусь в седле. Умею обращаться с кинжалом и знаю, где искать слабое место в доспехах. Я не воин. Но и не беспомощная. — Любопытно. И ты готова направить это умение против армии, что ведёт твой собственный дядя? Ты готова посмотреть в лицо человеку, в чьих жилах течёт та же кровь, что и в твоих, и поднять на него оружие? — она сделала шаг ближе, продолжая буравить моё лицо глазами. Я не стала искать сложных оправданий. — Кровь? — Я повторила это слово тихо, как будто пробуя его на вкус. — Да, в моих жилах течёт кровь моего рода. Но здесь, — взгляд скользнул по надгробной плите, — здесь лежит моё сердце. Я отдала его здесь, здесь и оставлю. Раз мой дядя ведёт войска, дабы стереть с лица земли всё, что было дорого Бодуэну, какой у меня остаётся выбор? Королева замерла. В её глазах мелькнуло что-то вроде уважения, смешанного с ужасом. — Ты разделила мир на «своих» и «чужих» с такой лёгкостью, Рахиль, — прошептала она. — Нет, — покачала я головой. — Это не я разделила. Это сделала война. Я лишь выбрала, на чьей стороне стоять. И я стою на стороне мёртвых, которые не могут постоять за себя.       Я не нашла больше слов. Молчание, которое повисло в воздухе на несколько минут, стало единственным достойным ответом. Развернувшись, я направилась к выходу, и эхо моих шагов разлилось по холодному камню. — Будь обстоятельства иными, — вдруг раздался её голос, тихий, но чёткий, остановив меня на полпути, — я думаю, из нас вышли бы добрые соратницы, быть может даже подруги.       Я обернулась. Сибилла стояла неподвижно, лишь пламя свечи колыхалось рядом с её бледным профилем. В её взгляде не было лукавства, лишь странная, отстранённая грусть. — Когда-нибудь, — произнесла я медленно, и лёгкая улыбка тронула уголки моих губ, — когда-нибудь, быть может, так и будет...       Я вернулась в христианский квартал, когда последний отсвет сумрака уже угас и ночь окончательно окутала узкие улочки Иерусалима. Войдя в дом, я застала лишь тихое посапывание Иветты, уже завершившей вечерние молитвы и погрузившейся в безмятежный сон. От меня же сон бежал, как тень от пламени. В зыбком свете единственной свечи, отбрасывавшей на стены пляшущие силуэты, я принялась замешивать тесто для завтрашнего хлеба. Когда дело было сделано, я наконец позволила усталости охватить своё тело. И в тот миг, когда я почувствовала, как веки отяжелели, в дверь постучали. — Аль-Фарис? — моё удивление повисло в воздухе. — Что ты делаешь здесь, в такой час? — Здравствуй, Рахиль. — Его голос прозвучал низко и непривычно тихо. — Я пришёл, — Он сделал паузу, словно находя нужные слова. — На рассвете я покину Иерусалим. Мой корабль ждёт в Яффе. Я возвращаюсь домой, в Египет. — В Египет? Так внезапно? — прошептала я. — Но твоя служба? — Моя служба, — перебил он меня, — кончилась с последним вздохом короля Бодуэна.       Сердце ёкнуло. Я знала, что Бодуэн был для него всем, но слышать это вслух было новой болью. — Он уважал тебя. Доверял тебе, как немногим, — сказала я, и мне вдруг отчаянно захотелось, чтобы он остался. — И я платил ему той же монетой. Он был не только моим господином, он был мне братом, ты знаешь это. — Знаю, — кивнула я, чувствуя, как сжимается горло. — Поэтому я и пришёл, Рахиль. Я предложил свой меч Иерусалиму из-за него. А теперь я предлагаю тебе свою защиту. Уезжай со мной. Воздух вырвался из моей груди, словно от удара. — Не ищи в моих словах скрытого смысла или дурного. Я предлагаю тебе не покровительство, а плечо друга. Под моим кровом, в кругу моей семьи, ты обретёшь ту безопасность, которой лишена здесь. — Он говорил быстро, словно боясь, что я прерву его. — Нет, аль-Фарис. Я не могу и не хочу покидать Иерусалим. — Нет? — Он сделал шаг вперёд, и свет моей свечи выхватил из мрака его смуглое, суровое лицо с тёмными, пристальными глазами. — Бодуэн не защитит тебя теперь! А я — могу! И предлагаю тебе это! — Нет, — моё слово было тихим, но в нём не дрогнул ни один звук. — Почему? Ради чего? — Он схватил меня за плечи, и его пальцы впились в ткань моего блио. — Его больше нет, ты слышишь меня? Нет! Я отступила ровно настолько, чтобы его руки соскользнули, и ощутила за спиной твёрдый косяк двери. — Я выбираю быть верной тому, что написано на моём сердце, аль-Фарис. — Значит, ты выбираешь смерть? — Он отступил на шаг, и его лицо исказила гримаса горького прозрения. — Предпочитаешь этот обречённый город миру? — Я выбираю волю Божью, — сказала я, не отводя взгляда.       Он долго смотрел на меня, словно пытаясь запечатлеть в памяти каждую черту. — Пусть будет по-твоему. — Он отступил к порогу, и свет свечи вновь оставил лишь его силуэт. — Но до утра ещё далеко. Подумай. Я даю тебе время до рассвета. И к тому времени ты должна будешь решить, Рахиль.       Он не сказал больше ни слова. Просто шагнул назад и слился с темнотой так быстро, что я на миг усомнилась, был ли он здесь вообще...