2.6

Напряжение между ними позванивает в воздухе будто. Оба молчат, но не так, как в прошедшие дни — по-бытовушному, просто оттого, что утром больше хочется сдохнуть, чем разговаривать, — а натянуто, упрямо молчат друг на друга, словно выжидая, кто первым не выдержит и бросит перчатку. Кавеху, если честно, безумно от подобного тяжело. Но чёрт возьми — он хочет понять, что происходит. Поэтому намеренно завтракает вместе с аль-Хайтамом, хотя куда спокойнее было бы сделать чаю и уйти в комнату; но — нет, заваривает лапшу, распространяя по кухне едкий химозный запах, и героически ест, хотя не хочется абсолютно. Аль-Хайтам косится на разрушитель желудка с явным осуждением; но — нет, ничего не говорит. Может, просто взять и спросить? Ну… а как?.. Объясни, пожалуйста, что это вчера были за закидоны? Ты теперь постоянно меня будешь так дрючить? Мы на ножах теперь, или нет, или… как раньше? Да и как, собственно, было раньше-то — Кавех и сам уже не понимает. Он молчит. Лапша потихоньку остывает, становясь совсем неприятной, и никак не желает кончаться. Аль-Хайтам допивает вторую чашку кофе, и Кавеху всё сильнее кажется, что оба они, взаимно, избегают сталкиваться взглядами. Это… ну, это всё-таки лучше, наверное, чем ещё один приступ душноты. Наверное. Кавеху сложно сказать, потому что молчание давит на уши, и хочется встать, стукнуть рукой по столу и пронзительно заорать, чтобы разорвать наконец это чёртово напряжение. Но Кавех только сжимает кулак, причём незаметно, украдкой. Одолевает наконец лапшу, медленно цедит чай и понимает, что, кажется, у них с аль-Хайтамом наступил новый раунд этой странной борьбы — узнать, кто первым сдастся и уйдёт отсюда. Два идиота. Кавех уже думает на всё плюнуть и таки свалить вместе с кружкой в комнату; однако тут раздаётся резкий, пронзительный звонок в дверь. Этот звук неизменно заставляет вздрогнуть. Хотя Кавех, кажется, начал уже привыкать; в конце концов, есть кому прийти — наверное, курьер с доставкой очередных контейнеров или покупатели; хотя никому не назначено, кажется, на такое раннее — по здешним меркам — время, но мало ли… Кавех почти не напрягается — ну, сильнее, чем был напряжён до этого, — пока из коридора, куда аль-Хайтам ушёл открывать, даже дверь на кухню притворив не до конца, не доносится звонкий девичий голос; а точнее, обрывок сказанной этим голосом фразы: — …информационное издание «Сумеру ночной экспресс», могу я задать вам несколько вопросов? И вот тут — как будто резко, лизучим ледяным огнём выстуживает всё внутри. Кавех замирает. Стискивает в ладонях кружку, и наверняка бы раздавил её на осколки, если б не понимал, что подобной громкости звук точно его погубит. — Попробуйте, — и голос аль-Хайтама холодней того колючего мороза под рёбрами. — Не хочу навязываться, но может быть, вы пропустите меня внутрь? Думаю, так было бы удобнее и мне, и вам. Кавех чувствует, как голова кружится, тело слабеет; он бесшумно вцепляется в край стола, чтобы не упасть. — Я думаю иначе. В таком случае наш разговор неизбежно затянется, а у меня сейчас не слишком много времени. Пожалуйста, поторопитесь. — Хорошо, поняла вас. Дело в том, что к нам поступила информация, что несколько дней назад некто наблюдал вас в компании человека… — Сильно сомневаюсь, — голос аль-Хайтама звенит мириадом стеклянных льдинок. — Я вообще не любитель, знаете ли, компании человеков. Хотя, вероятно, речь идёт об Академии, но в таком случае мне не вполне ясно, что могло привлечь ваше внимание. Даже в состоянии, когда пол уплывает из-под ног и большой угрозой начинает казаться повстречать этот пол затылком, — Кавех на автомате отмечает: даже эта девица — аль-Хайтама перебить не может. Ну… ну, или не хочет. Бля, да какая разница; рассудок цепляется за незначительные мелочи, чтобы не отъехать окончательно. — Нет-нет, дело как раз в том, что речь не об Академии. Наш информатор сообщил, что вы были замечены в месте, которое, как могло бы показаться, совершенно не соответствует вашему статусу… — Кхм, — тяжело, веско прочищает горло аль-Хайтам, и девица — что характерно — опять же, сразу затыкается. — Вот уже разговор коснулся и моего статуса. Изумительно. Может быть, обсудим для начала ваш? Как я понял, вы профессиональный журналист? — Да, всё верно! Если интересно, могу показать удостоверение… — и слышны какие-то шорохи, а кроме них — ничего, почти тишина, и это чертовски плохо для Кавеха. Ему кажется, что он практически не дышит сейчас; да, впрочем, и правильно делает. — Так, — и интонация аль-Хайтама к абсолютному нулю становится своей температурой ещё ближе, — так. Уважаемая Катаюн, — он умудряется, как обычно, почти не выражая эмоций, всё-таки произнести это имя так, что оно звучит как оскорбление, — вы до этого говорили о моём статусе, следовательно, прекрасно в курсе, кто я и какую должность занимаю, верно? — Верно, — отрывисто роняет она, и в голосе слышно недоумение. — Подскажите, пожалуйста, уважаемая Катаюн, неужели вы такого плохого мнения об Академии Сумеру?.. — Я не понимаю… — Ну, мне просто интересно знать, что именно дало вам основания заподозрить, что я идиот. Пауза; и возможно, голова и вправду кружится от недостатка воздуха, но как-то уже без разницы. — Ваше так называемое журналистское удостоверение, — продолжает наконец аль-Хайтам, — распечатано на дешёвом принтере, что крайне сложно не заметить невооружённым глазом. Вы не потрудились даже от руки изобразить подписи, не говоря уже о том, чтобы обзавестись штампом и создать хотя бы топорную иллюзию того, что этот документ может быть настоящим. — Я… — Вы, очевидно, не профессиональный журналист. Могу предположить: вы, вероятно, блогер или поставщик контента для какого-то паблика, громко именующего себя новостным, верно? Вы считаете, что эта бездарная подделка придаст вам убедительности, и скорее всего, зачастую так и происходит — в ловкости рук вам действительно не откажешь. Но почему вы даже не подумали о том, что кто-нибудь может задержать взгляд на этом чуде полиграфии чуть дольше, чем на полсекунды?.. — Знаете что, отдайте, это не ваше! — снова слышен резкий шорох. — И попробуйте что-нибудь доказать. — Боюсь, я не намерен тратить на это свой выходной. Хотя мог бы, несомненно, вызвать сейчас полицию, и поверьте, при моём статусе, — это слово будто выточено из ядовитого льда, — ко мне бы более чем прислушались. В теории, вам могли бы предъявить обвинение не только в подделке документов — за что наказание уже может быть немаленьким, — но и в попытке вторжения в чужое жилище, если бы я изобразил события… под некоторым углом. — Я никуда не вторгалась. Вы сами мне открыли, между прочим! — Вы, несомненно, тоже смогли бы поделиться с представителями закона своей точкой зрения на случившееся. Возможно, вам бы они поверили больше. Возможно. И в снова наступившей тишине — чёрт возьми, да говорите вы уже хоть что-нибудь, — слышно, как девица дышит напряжённо и шумно. — В любом случае, сейчас я в принципе не собираюсь связываться с полицией по двум причинам. Во-первых, мне элементарно жаль времени, у меня другие планы на сегодняшний день. Во-вторых… Знаете, мне кажется, что люди достаточно неумные, чтобы поверить этой дешёвой подделке в ваших руках, вполне заслужили давать вам интервью и становиться героями ваших потрясающих историй. И развлекать тем самым других себе подобных. Им, в конце концов, тоже ведь надо чем-то развлекаться, верно?.. Девица молчит; но Кавеху уже по каким-то вибрациям воздуха — кажется, он весь сейчас превратился в слух и в желание не производить никаких звуков, и только это спасает от того, чтобы всё-таки рухнуть на пол, — мерещится, будто она кивает. — Но если я ещё хоть раз буду иметь неудовольствие взаимодействовать с вашей братией — я уже, поверьте, стану рассуждать иначе. И вашу любопытнейшую бумажонку при этом непременно припомню. Это понятно? — Да, — с неясной Кавеху интонацией выпаливает девица. — Великолепно. Всех благ. И по квартире проносится, точно цунами, оглушительный хлопок входной двери. И на Кавеха он действует… как-то решительно странно, будто команда «отомри»: лёд под рёбрами плавится разом, превращаясь в лавину липкой паники, кроющей сразу и с головой. Внутри — сосущая, страшная пустота. Кавеха трясёт; он жмурится и прикрывает лицо руками. Глухо, отстранённо слышит, как на кухню возвращается аль-Хайтам: — Вот ведь идиоты, — и усмехается, кажется. — И хватает ведь слабоумия ещё по квартирам расхаживать, а?.. Чего она ждала, что я угощу её кофе? Кажется… чёрт возьми… кажется, ему весело; кажется, ситуация эта его забавляет — да настолько, что он даже о былой игре в молчанку временно решил позабыть. — Э… Кавех, ты в порядке? — Издеваешься?! — не выдержав, рявкает Кавех, резко отнимая руки от лица. И тут же — видит — что-то ужасно знакомое и уже позабытое: то, что… нет, не издевается — действительно не понимает. Это вот «я-не-выкупаю-твоих-эмоций» в серо-серебристых глазах, которое за четыре с лишним года дружбы Кавех научился распознавать безошибочно, так, что уже, видимо, не пропьёшь. Жаль только, что сейчас ему практически насрать. — Мне пиздец теперь! — он упруго вскакивает с места, начинает расхаживать туда-сюда по кухне. — Она же из-за меня пришла! Точнее даже, за мной! Ты что, правда считаешь, что она просто кофейку на халяву захотела, поэтому внутрь просачивалась, да?.. — Ну так больше, думаю, не придёт, — раздражающе спокойно произносит аль-Хайтам. — Полагаю, я ей достаточно доходчиво всё объяснил, даже для её интеллектуальных данных. — Не она придёт — так ещё кто-нибудь! Утекла информация! Нас с тобой у общаги видели! Да что же ты… — с измученным тихим воем Кавех бьёт себя ладонями по ногам. — Брось. Это просто какая-то… альтернативно одарённая, которая ищет жареные сплетни для своего блога, канала, паблика или ещё чего угодно. Она такого внимания не заслуживает, я тебя уверяю. Как там, «Сумеру ночной экспресс»? Бля; точно; и почему не додумался сам?.. Кавех рывком достаёт из кармана телефон; надо найти хотя бы этот ночной экспресс, надо понять, почему они интересуются… но — прежде всего — бросается в глаза отсутствие в углу одной крохотной привычной иконки. Беззвучный режим не включён. Кавех всегда включал его вечером, когда приходили курьеры и покупатели, — чтобы никто не мог по случайному звонку заподозрить, что аль-Хайтам тут живёт не один; перед сном выключал — чтобы даже в раннее время смогли дозвониться. А сегодня… сегодня включить, конечно, нужно было ещё с утра, но забыл; в конце концов, не привык ещё тут проводить выходные, уж тем более — такие. И тогда… тогда выходит, что в эти грёбаные пятнадцать минут только звякнул бы какой-нибудь покупатель, да или просто спамер, и… Паника кроет, докатывает до горла. Не выдержав, Кавех, точно человек, резко ощутивший тошноту, — широкими шагами, почти бегом бросается прочь из кухни; но не в туалет — а в комнату, где дрожащими руками находит бутылку и делает несколько жадных глотков. Слизистую жжёт. Становится чуть легче. — По поводу выпивки я тебе правила озвучивал, если что, — доносится из-за спины. Кавех шумно выдыхает, с размаху садясь на раскладушку. Пружины возмущённо визжат. — Я помню. — Просто уточняю. — Ага. Кавех снова прячет лицо в ладони. Глубоко дышит. Знобит. Надо успокоиться. Без ещё пары глотков этого сделать не получается; хотя аль-Хайтам не уходит — стоит у дверного проёма, подперев спиной косяк, и наблюдает пристально — Кавех почти не смотрит, но этот взгляд будто физически ощущает. Со временем удаётся продышаться. Кавех наконец находит в себе силы посмотреть — не на аль-Хайтама, нет, — в телефон. Дрожащими пальцами вбить в поиск это чёртово название. Да, и правда — паблик находится сразу; да, и правда — он желтее жёлтого, и новости там преподносятся откровенно дёшево, крикливо и даже похабно; но чёрт возьми, стоит Кавеху представить подобную новость о себе самом… — Ну вот. О чём я и говорил. Аль-Хайтам подходит, заглядывает в телефон; затем, помедлив, садится рядом на раскладушку — пружины на удивление молчат, будто испугавшись, — и Кавеху… даже сейчас… бесконечно странно ощущать тёплое, явно случайное прикосновение плеча. Кавех скашивает глаза; аль-Хайтам щурится, читая новостную — если можно это так назвать — ленту информационного издания. Кавех молча скроллит вниз. Секунд двадцать так и проходит. — Вот видишь?.. Единой тематики у них нет, хватают отовсюду понемногу, исключительно ради рейтингов. Конкретно ты им не нужен. Уверен, эта барышня не вернётся. — Ну так придёт какая-нибудь другая, — хрипло откликается Кавех и воровато косится на бутылку. — Если информация уже утекла, то… — Кавех, успокойся, — аль-Хайтам произносит это легко и привычно; помнится, за время их дружбы он эту фразу повторял так часто, что она сделалась чем-то вроде заклинания, — и попробуй рассуждать логически. Был бы ты интересен профессионалам, настоящим папарацци, для которых каждый час до выхода новости в свет имеет значение, — так они на моём пороге были бы назавтра после того, как ты въехал. Да может быть, даже и в тот же вечер. Это абсолютно другого уровня люди. А эта девочка, — он лениво кивает подбородком на горящий экран телефона, — просто дилетант. Услышала какой-то обрывок информации — и помчалась за ним в надежде, что дело выгорит. Тем более, — он тихо, чуточку самолюбиво усмехается, — помчалась ко мне. На самом деле — чёрт возьми — кажется, он и вправду пытается Кавеха успокоить; это слегка внезапно, с учётом того, что было вчера и утром, и это в какой-то степени даже… мило, и Кавех бы, наверное, оценил… в какой-нибудь другой ситуации. Не сейчас. Сейчас его до сих пор мерзко трясёт изнутри; и даже анестезия от водки, кажется, была кратковременной. — Хорошо тебе говорить, — цедит он, бессильно кидая телефон на раскладушку, — тебе-то что со всей этой истории?.. Ну расскажешь, какой ты благородный, положительный персонаж, как пришёл на помощь в сложной ситуации, как нанял обнищавшего жулика, — он запинается, в горле першит, — прислугой, да?.. Ты-то тут, знаешь ли, исключительно в выгодном свете! Аль-Хайтам глубоко вздыхает; и есть в этом что-то тоже… пугающе привычное, о чём Кавех не в силах сейчас думать. — Спасибо, но я с удовольствием обойдусь и без выгодного света. Чтобы завтра ко мне из таких вот профессиональных журналистов образовалась очередь?.. Ну уж нет, благодарю, стать героем данного рода публикаций мне ещё только и не хватало. — Аль-Хайтам раздражённо встряхивает головой, будто отгоняя наваждение. — Успокойся. Я всем отвечу точно так же, как и ей. Мне нет в подобном никакого интереса. — Да ну почему ты всегда думаешь, что можешь всё контролировать?! Кавех сам не замечает, как срывается на крик; а крик этот звенит в пыльной тишине, отдаётся эхом. Даже слегка неловко. Аль-Хайтам на удивление спокоен. — А почему бы и нет, — поводит плечами он. Кавех с вымученным стоном снова прячет лицо в руки. — Слушай, да даже и если, — доносится тихо и глухо, — даже если вдруг и произойдёт что-то… непредвиденное, скажем так… Не стану я им говорить про прислугу. Не вижу в этом, — аль-Хайтам слегка запинается, — никакого смысла, и резона мне нет никакого. Расскажу историю настолько заурядную, насколько смогу, чтобы не вызвать у них интереса. Мой старый знакомый недавно вернулся из… откуда там, по легенде? впрочем, я и не обязан этого знать… вернулся оттуда, откуда вернулся, и ненадолго остановился у меня в гостях. Что здесь такого? Кавех вдруг отстранённо понимает, что их плечи до сих пор соприкасаются. Ни с кем другим не придал бы, конечно, такому значения, но аль-Хайтам… чёрт, как всё это странно. Странно и не важно сейчас. — Та девка говорила про… — в горле по-прежнему першит, — про какое-то там место, не подходящее тебе по статусу. Явно про мою общагу. Нас видели там. И тут… тут мне уже точно не отвертеться. Внезапно — все эмоции закончились будто; хотя Кавех-то прекрасно знает, что не закончились, нет, — напротив, осели где-то внутри болезненным, ядовитым налётом, от которого теперь тяжело дышать. Но — острого он не чувствует сейчас ничего, совсем; да вообще, кажется, почти ничего не чувствует, ощущая себя пустым и выпитым. Погано. — С этим, боюсь, ничем не могу помочь, — наконец откликается аль-Хайтам. И они молчат какое-то время. И открыть глаза — по-прежнему ни желания, ни сил. — Но всё же мне кажется, что ты несколько сгущаешь краски. Я практически уверен, что больше ни с кем из этих… современных представителей древнейшей профессии… мы с тобой в ближайшее время не столкнёмся. Думаю, тебе достаточно будет не выходить на улицу несколько дней. Если что-то нужно в магазине, — он коротко вздыхает, будто размышляя, стоит ли делать столь щедрое предложение, — сообщи мне, я куплю, деньги потом вернёшь. Ну и верхний свет в моё отсутствие тебе, пожалуй, лучше бы не включать; но сейчас темнеет поздно, так что не вижу в этом особенной проблемы. Кавех дёргает плечами, опять ощущая — слабую, будто отголоском, — ознобную дрожь. Всё это кажется какой-то дичью; а упоминание про свет — и вовсе могло бы всколыхнуть внутри ещё одну лавину паранойи, под которой он снова начал бы размышлять, могут ли его увидеть из окон, — но даже на это сейчас уже не осталось сил. — Я… ну, в общем… — измученно выдыхает он, — спасибо. И это слово ложится на язык подозрительно легко; а вот других не находится. — О, всегда пожалуйста, знаешь ли, — и по тону, какому-то будто бы новому, Кавеху почти незнакомому, сложно понять, насколько это сарказм. — Ну а впрочем, — тот факт, что аль-Хайтам поднялся с раскладушки, осознаётся прежде всего по внезапной прохладе у плеча, — я настоятельно тебе рекомендую наконец заняться делом, а не эмоционировать из-за ерунды. Мы, помнится, вчера это уже обсуждали. Мои требования не то чтобы изменились. Слышно, как он идёт к выходу из комнаты. — До вечера планирую быть в библиотеке, если понадоблюсь, можешь постучаться. Самостоятельно заходить не стоит, как я, впрочем, уже предупреждал. И да, будь любезен, постарайся не шуметь. Глухо хлопает дверь. Закрывается со щелчком. Кавех жадно, измученно вдыхает — будто только-только вынырнул на поверхность воды, но воздуха-то, воздуха не хватает всё равно, — и бессильно падает на раскладушку.

***

Весь день проходит в немом и мерзотном ожидании удара; и собственный телефон кажется Кавеху чемоданчиком со взрывчаткой, у которого он — ирония — из-за своей специфичной работы не вправе даже обрезать красный провод. Каждое оповещение — да, непременно, это кто-то прислал в соцсети новое посмотри-что-про-тебя-пишут; каждый звонок — да, непременно, это кто-то решил столь потрясающими новостями поделиться в собственном пересказе. Но — нет; но каждый раз — это потенциальные покупатели, особенно активные в выходной, или банальный спам; и каждый раз — внутри у Кавеха всё холодеет, мучительно и дрожаще. А уж тех, кто звонит в дверь — хотя он им сам вчера назначал, — он и вовсе практически ненавидит. Впрочем, в теории, можно было бы, конечно, отважиться в этот чемоданчик залезть, рискнуть поковыряться в проводах; то есть — повыходить изо всех соцсетей, вынуть из телефона личную симку, превратив его исключительно в рабочий, и… Кавех так не делает. Даже не понимает до конца, почему. То ли не хочет в очередной раз показывать окружению, насколько… нет, ну правда, рациональное зерно здесь есть, ну вот что о нём подумают, если после такой новости он ещё и исчезнет со всех радаров?.. то ли… просто. Страшно. Впрочем, и работа в таком состоянии не идёт. Никакая. Точнее, идёт, но исключительно по известному адресу. Кавех пробует составлять новые объявления — информативные и конструктивные, как просили, ага, — но смотрит на поисковик пустыми глазами и понимает, что ничего конструктивного оттуда извлечь не способен. Раскладывать продукты или мыть полы — механически, но получается; однако скучающий мозг начинает генерировать фантазии о возможных скандальных публикациях и том, что случится после, и это невыносимо. Разбирать барахло в комнате — сегодня отчего-то особенно, до замирания сердца тягостно: кажется, что оттуда, из глубин, вот-вот напрыгнет что-то настолько напоминающее о прошлом, что крыша точно не выдержит. Рисовать… Кавех рисовать не пытается даже. Карандаш дрожит в руке. Обрабатывать пока что нечего, но мышка дрожит тоже. И… да; да, он потихоньку пьёт. Иначе не успокоиться. Пьёт не так уж много, по своим меркам; но явно больше, чем следовало бы — с учётом того, что в магазин ему попасть в ближайшее время не светит, а аль-Хайтама просить о подобном он не станет точно. Но это помогает… хоть как-то пережить сегодняшний день. И даже что-то сделать. Вымытый пол на кухне, протёртые шкафчики и вялое приближение порядка на полках к тому, что описано в Инструкции, — достижение. Ответить на все звонки — особенно с незнакомых номеров, чёрт возьми, — быть со всеми любезным и ни на кого не наорать… и вовсе, кажется, подвиг. Аль-Хайтам так, разумеется, не считает. — То есть я правильно понимаю, что это всё, что ты сделал за день? — звучит спокойно, почти безразлично, но Кавех чувствует, к чему всё катится, то есть даже, точнее сказать, куда. Хотя если честно… претензия справедливая. Сделал он сегодня вопиюще мало; спасает лишь то, что хотя бы пункты выполнял параллельно, как велено, — и это вот везде-понемногу создаёт какую-то иллюзию объёма. Но иллюзию, не более. Это не говоря уж о том, что к рисованию сегодня — вообще не притронулся; но чёрт возьми, сейчас… — Прости, я пытаюсь привыкнуть… работать сразу по всему списку, — вяло отговаривается он; ему неловко и стыдно, с учётом того, что утром аль-Хайтам себя вёл вполне адекватно, даже предложил помощь. — Обещаю, завтра будет лучше. Ну и да, назначил ещё тебе четыре встречи с покупателями. Подробнее скинул в мессенджер. — Я видел. И слышал, как ты с ними общаешься, — в глазах аль-Хайтама мелькает недобрая искра. — Опять болтаешь лишнего. Они приедут не за вещами, а за твоими комплиментами, анекдотами и прочими шуточками. И расстроятся, когда желаемого не обнаружат. Кавех закатывает глаза: — Знаешь, аль-Хайтам, не поверишь, но не то чтобы многим сильно хотелось таскаться к кому-то за бэушным товаром. А ты сам просил: только самовывоз, минимум мороки. Так что людей надо… хоть как-то мотивировать. — Почему же, поверю. А ещё ты пьян, — безо всякого повышения голоса, сказанное тоном, каким констатируют факты, это всё равно звучит внезапно и хлёстко. — Поэтому, как я посмотрю, мотивация тебе удаётся сегодня особенно хорошо. — Я не пьян, — цедит Кавех; изнутри противно жжёт тревогой. — Точнее… да, я выпил, но уж точно не столько, чтобы это мешало работать. — О. Опять мне станешь рассказывать, что если ты стоишь на ногах, способен связать три слова и не рвёшься исполнять похабные песни перед полицией — то ты совершенно не пьян и работе это не мешает?.. — Опять? Погоди, вообще-то когда я… — Кавех осекается. Нет. Нет, пожалуйста, нет. Не смей туда лезть, засранец; да мы же с тобой нормально… — Да вот. Бывало, знаешь ли, где-то около пяти лет назад. Вероятно, чуть раньше, — и он опять совершенно не меняется в лице, и как ему это удаётся, Кавех понять не может. — Бля… — сжимает пальцами виски и морщится, точно от головной боли; и не знает, если честно, что ответить, но… привычка говорить перед этим человеком правду выплывает невовремя, как что-то рефлекторное. — Ну нахера вот ты туда лезешь, скажи? Нет, я понимаю, конечно, что я… я это первый начал, но обрати внимание, я с тех пор… пытаюсь не касаться этого. Совсем. Ну просто чтобы мы друг друга не поубивали… На аль-Хайтама эта исповедь, кажется, никакого впечатления не производит; он только чуть выгибает бровь: — Да потому что я вижу, что всё повторяется. Ровно в том же виде. Пьянство и бардак. Стоит тебя чуточку вывести из твоего неустойчивого равновесия — и выясняется, что держать себя в руках ты совершенно не способен. Либо плачешь, либо пьёшь, либо пьёшь и плачешь одновременно. Бля; больно; и чёрт возьми, ну Кавех не поверит всё-таки, что аль-Хайтам — не понимает сейчас, как это должно быть больно. Зачем; бля, ну зачем опять; ну почему он ещё утром, кажется, был нормальным, а теперь — что за херня происходит?.. — Да меня это тоже как-то не развлекает, — огрызается Кавех. — Не устраивает — мог бы меня и не нанимать. Вроде неплохо знаем друг друга… не один год знакомы. ...к сожалению. Наверное. — Ну, во-первых, я до сих пор наивно считаю, что людям свойственно меняться, причём не обязательно деградировать, — аль-Хайтам мрачно трёт пальцами переносицу. — А во-вторых… Знаешь, Кавех, недостатков у тебя много, но глупость, насколько я помню, в их число не входила никогда. Не поверю, что ты не понял, что не то чтобы я целенаправленно искал прислугу, и тут подвернулся ты. Не так. Просто… Он прикрывает глаза и молчит секунду, будто изобретая правильную формулировку — или, может, тоже размышляя о том, насколько стоит быть сейчас искренним. — Просто мне не понравилось видеть, как дорогой мне когда-то человек медленно убивает себя. Хотя… не так уж даже медленно, впрочем. И я не хотел потом думать, что я мог бы что-то сделать, но не сделал. Не помог. А дальше, исходя из этого, я уже нашёл вариант действий, при котором ты ещё и принёс бы пользу. Каким-то осколком ума, не затронутым ни алкоголем, ни гневом, ни паникой, — Кавех понимает, в общем-то, что для аль-Хайтама это просто поразительный уровень откровенности; и тот не зря мучительно прячет глаза, полуопустив веки, избегая контакта взглядов; но… честное слово, Кавеху уже почти насрать. Что-то будто вспыхивает внутри; какой-то невидимый запальный шнур; и Кавех шипит: — Ну, знаешь ли… То есть это, блядь, значит, жалость была с твоей стороны?.. Нашёлся спаситель! — он гневно хлопает себя ладонью по бедру. — Разумеется, я не идиот, разумеется, я тогда ещё всё понял про прислугу, но… да нет, видимо, я всё-таки идиот, раз подумал, что в тебе проснулась совесть. Что ты решил хоть в такой ситуации — пустить меня наконец пожить в мою часть квартиры, которую отжал у меня, потому что знал, куда давить! Лицо аль-Хайтама неуловимо каменеет. Он поднимает наконец взгляд и смотрит на Кавеха, но в глазах — уже ничего, кроме холода. — Тебе напомнить, что ты сам отписал мне эту часть квартиры?.. Или ты теперь на любой свой взбалмошный поступок будешь заявлять, что тебя спровоцировали? — А ты теперь на любую свою провокацию будешь заявлять, что жертва сама виновата?.. — выплёвывает Кавех. — Ты прекрасно знал, что меня довёл! Ты знал, что я был не в адеквате. И… честное слово, мне казалось, что мы тогда были близкими людьми, так какого хуя ты так со мной поступил, какого хуя не мог просто пойти навстречу?.. Его несёт. Неумолимо уже. Не стоило, абсолютно не стоило этой темы касаться; а теперь… теперь, кажется, лавину не остановить. — Да потому что ты невыносимо тогда меня заебал, — аль-Хайтам произносит это всё с тем же неестественным спокойствием, с тем же каменным лицом; и от него, с его сложной интеллигентной речью, слышать брань совсем непривычно и режуще для ушей. — Напомнить, как за несколько дней до этого ты уехал, ничего никому не сказав, и выключил телефон, лишь бы продемонстрировать, как все тебя, бедного, оскорбили? Точнее, прошу прощения, — он фальшиво, скаля зубы, натянуто улыбается, — как я тебя, бедного, оскорбил. Я должен был участвовать, наверное, во всех спектаклях твоего погорелого театра, не обращая внимания на то, как они неумолимо растут в масштабах, так?.. Кавех гневно скрещивает руки на груди; но… от возмущения теряется, не зная, что и ответить. Ну да, конечно, сам виноват; ну да, конечно, спектакли; да сколько раз, сколько ёбаных раз он уже подобное слышал?! — И прости пожалуйста, если тебе так нужна была эта часть квартиры, почему ты ничего не сделал, чтобы её вернуть? Со мной поговорить даже не попытался — хорошо, на здоровье, могу понять, ублюдку-манипулятору и руки не хотел подать, — голос аль-Хайтама позванивает так, что для него, наверное, это одно из высших проявлений эмоций, — но что мешало обратиться к организаторам? Или действовать через суд? Ты сейчас, спустя много лет, ломаешь драму и говоришь, что был пьян, эмоционально нестабилен, не в адеквате… что ещё? Так что мешало тогда это хотя бы попробовать доказать? Блядь. Потому что дело было не в квартире, а в тебе; эта фраза бешено бьётся у Кавеха где-то под рёбрами, и он почти готов её произнести, и… …и тогда всё, может быть, пошло бы иначе, но — аль-Хайтам безжалостно продолжает: — Да и потом, знаешь ли, после всей нашей наиприятнейшей совместной работы… я попросту счёл, что ты непредвзято оценил степень своего вклада в проект и предлагаешь поделить приз соответственно этой оценке. И… не то чтобы, кстати, я был с ней не согласен. Блядь. Вот ведь мудак. Кавеху больно уже физически, хотя он не смог бы сказать, откуда эта боль исходит; но чёрт возьми — всё тело будто орёт, и невыносимо сложно прямо сейчас не взорваться, хоть чем угодно: слезами, криком или попыткой драки. — Ты мне сам постоянно вдалбливал, что я тебе не нужен, — проявляя какие-то невероятные чудеса самообладания, сквозь зубы произносит он. — Что я мешаю. Что со мной невозможно работать. Ты очень долго вёл меня к тому, чтобы я не выдержал, действительно это признал и разорвал с тобой нахер все контакты, разве нет?.. — А! — усмехается аль-Хайтам, — вот оно, оказывается, что. Я вёл. Я опять здесь главный, тонкий, коварный манипулятор. Мне в какой-то степени даже лестно столь высокое мнение об уровне моего эмоционального интеллекта, но — тебе не приходило в голову, что не все делают из своей жизни дешёвую драму?.. Кавех тяжело дышит. Кажется, отвечать сейчас не нужно; сорвётся; точно сорвётся. — Да просто всё было тогда точно так же, как и теперь. Я до сих пор прекрасно помню. Ты постоянно пил. Ты говорил, конечно, что тебе это не мешает, даже вдохновляет, что ты совершенно не пьян… А, ну и твоё любимое: что это помогает справиться с эмоциями. Что без этого будет хуже. А эмоции у тебя, напомню, возникали из-за любого, даже минимального раздражителя. Куратор прислал замечания; о тебе опять кто-то осуждающе высказался в кулуарах; ты вычитал в интернете чьё-то частное мнение, что с нашей-то тематикой ни на каком приличном конкурсе шансов быть не может; и главное — ты посмотрел с утра на календарь и внезапно обнаружил, что до дедлайна осталось ещё на день меньше… — Так а кто мне постоянно мозги ебал своими дедлайнами?! — не выдержав, рявкает Кавех; кажется, где-то в глубине шкафов звякают свежерасставленные стаканы. — Что всё должно быть идеально, что всё должно быть заранее, что мы не укладываемся в какой-то трижды злоебучий график, который я тебя совершенно не просил составлять?! — А у тебя, прости пожалуйста, есть другие идеи, как я должен был направлять твою неуёмную творческую энергию хоть в какое-то конструктивное русло? — и аль-Хайтам до сих пор так леденяще спокоен, что Кавеху, кажется, и правда уже хочется ему врезать, чтобы увидеть на этом лице хоть что-то. — Я честно пытался сделать так, чтобы у нас был действительно стоящий результат, а не бездарное студенческое поделие. А ты постоянно сеял хаос везде, к чему прикасался. И скажи спасибо, кстати, что я лично перепроверял всё, что у тебя получалось в процессе твоих алкогольных приступов креативности. Ты же помнишь, корректировок в результаты данной деятельности приходилось вносить… более чем достаточно. — Помню, как же. Прекрасно помню! И спасибо тебе, конечно, за то, что я из-за этих проверок постоянно себя ощущал как под дулом пистолета, бл-лядь! — Кавех кричит уже в открытую, больше не пытаясь себя сдерживать. — Спасибо, что доёбывался до конченой хуйни, до отступов, до оформления, до орфографии! Мне ведь, конечно, просто безумно было важно тогда ощущать, что вместо напарника — у меня внезапно образовался ещё один научник, и при этом очень, очень хуёвый научник! Мне это так помогало! Так снимало стресс! Бухать мне, конечно, от этого не хотелось совсем! — Он прикрывает глаза, чувствуя, как сердце колотится бешено, так, что грудь наливается тяжестью, и выдыхает уже тише: — Мне вообще постоянно казалось, что ты только и ищешь, до чего доебаться. Как доказать мне, что я плохой, что я нихуя тут не делаю… точнее, всё, что я делаю, нихуя не стоит, и всё за мной надо переправлять. На какое-то время повисает тишина. Затем до Кавеха доносится глухой голос аль-Хайтама: — Вероятно, так оно и было. И этот голос настолько холоден, настолько издевательски спокоен; настолько пропитан тем, что кажется сейчас откровенным презрением, что… Кавех предпочитает не уточнять, что именно имелось в виду. А вместо этого — позволяет себе хоть слабо, хоть как может, но ужалить в ответ; — И знаешь, может, я и некомпетентный истерик… — он осклабисто усмехается, ощущая ту характерную пустоту, что бывает после вспышки, но вместе с тем и чувствуя, что внутри по-прежнему горькая чёрная лавина всего гневного и больного, — может быть, но знаешь ли, даже меня не мотает так, как тебя. Я пытался… я честно пытался с тобой все эти дни нормально общаться, хотя бы по-рабочему, но… бля, это невыносимо. Что ты там говорил про деградацию? По-моему, у тебя как раз тот случай. Ты стал ещё невыносимее. У меня хотя бы нет разгона за двадцать минут от нормального человека — до охуевшего жестокого сноба, который играет на чужих чувствах и забавляется этим. — Ага, — как-то даже почти… задумчиво, что ли, откликается охуевший жестокий сноб. — У тебя есть разгон от человека, которого в принципе можно терпеть, до брызжущего бранью, — это он произносит медленно, будто смакуя, — абсолютно не контролирующего себя орущего пьяного неадеквата. Причём минут за десять. Мне до такого далеко, извини. У Кавеха в груди, кажется, уже тотальная, рокочущая пустота, из которой даже сердце норовит выскочить от омерзения; и чувствовать нечем, и лимит исчерпан — и он ощущает себя деревянной куклой, когда резко, упруго, уперев руки в стол, одним движением поднимается — и объявляет: — Так. Ну всё, аль-Хайтам. Достаточно. Я пытался, но я сдаюсь. Я уезжаю отсюда. Я… — он задыхается на секунду, путаясь в мыслях, соображать невыносимо трудно, — впрочем, ладно, я останусь ещё на несколько дней… пока шумиха утихнет, а я всё-таки… хотя бы большей частью… сделаю то, что тебе обещал. Потом… потом всё. Это изначально была крайне хуёвая идея. — Согласен, — плавно кивает аль-Хайтам. — Хотя с твоей стороны, — и он насмешливо скользит взглядом по Кавеху, — очень любезно, конечно, в столь сложной ситуации задержаться, чтобы выполнить свой рабочий долг. Пускай даже официального договора у нас не было, — он глухо, вкрадчиво фыркает, — и я, сам знаешь, не госпожа Дори Сангема-бай. В суд бы не подал. Но ты всё равно своему слову верен, очень похвально. И ему… чёрт, ему повезло, конечно, что он ещё и об этом вспомнил сейчас — а не полчаса назад. Тогда… тогда Кавех не сдержался бы; тогда, наверное, точно накинулся бы с кулаками; а сейчас — чувствует уже только смертельную пустоту и слабость, бессильную выкручивающую боль и то, как пол резко уходит из-под ног… и что-то внутри вспыхивает всё равно, обжигает, ранит… но этого недостаточно. — Весьма польщён, что ты это ценишь, — ядовито-блекло выдавливает он. — Спокойной ночи. И плохо запоминает даже, как выходит из кухни и добредает до комнаты. Помнит только, как с размаху — захлопывает за собой дверь со щелчком; и как в недрах сумки с вещами находится ещё одна, непочатая ещё бутылка водки.