2.7

Поутру, когда Кавех только открывает глаза, — поначалу ему кажется, что ему повезло. Он вспоминает первым делом то, как засыпал; как срубило от эмоций, от клокочущей пустоты внутри — быстро и накрепко, и даже бутылку он опустошил меньше чем на треть, не говоря уже о том, что — главное — никаких не натворил глупостей. А потом… потом он вспоминает. Про глупости; про то, откуда взялась та самая пустота; и у него резко отшибает желание просыпаться. Он отворачивается к стене, жалобно зарываясь лицом в подушку; прикрывает глаза, восстанавливает события вчерашнего вечера — и те, заразы, воскресают в памяти куда ярче, чем хотелось бы, вплоть до точных формулировок. Вот блядь. Больно. Хочется уснуть обратно; хочется в тот мир, где не происходило этого всего. Нет, в чём-то ему, конечно, действительно повезло. Сейчас, после сна, всё воспринимается уже как-то… иначе, суше, отстранённее, по фактам; только вот и факты эти — совершенно не утешают. Ну вот чего он ждал, в самом деле, чего?.. Того, что они оба действительно — добросовестно — долго смогут не говорить про тогда? Того, что они станут хорошими приятелями, между которыми никогда-ничего-не-случалось? Смешно. И сейчас — валить отсюда надо; побыстрей доделать то, что наобещал, на зубах, но доделать — и валить. Кавех понятия не имеет, куда; Кавех понятия не имеет, как себя поведёт, напоровшись на новое посмотри-что-про-тебя-пишут; но Кавех чувствует зато, как давят на него эти стены, как пружины раскладушки впиваются в спину ещё хищнее. Аль-Хайтам, конечно, и так отпустил бы, судя по вчерашнему… если так можно выразиться — разговору; но… нет, что-то крепнет внутри, восставая против этого щедрого предложения, и… нет, это не только и не столько страх журналистов. Пускай даже — приходит в голову ну дохуя как вовремя — вчерашние вопли соседи наверняка могли слышать и заподозрить, что аль-Хайтам теперь живёт не один; и от этой мысли что-то стынет внутри; но… но нет, но всё-таки нет. Но нет. Всё равно. Да потому что… просто, чёрт возьми, это неправильно; чёрт возьми, да пошёл он нахуй со своими нелестными отсылками к договорам, суду и прочему; чёрт возьми, да если Кавех оступился один… два… много раз, это ещё не значит, что можно заранее о нём делать выводы, жалеть и тащить к себе домой, точно паршивую бродячую собачонку, а потом — выгонять, если надоел, если выяснилось внезапно, что он умеет лаять и не готов подчиняться каждой команде. Ну уж нет. Пускай вообще не будет спать эти несколько суток — но сделает всё. Всё, что написано в той долбаной инструкции-с-большой-буквы; всё, что от него хотят долбаные заказчики, фантазирующие о своём герое в доспехах и белом плаще. Да, белый плащ был тоже в одном из последних заказов. Спасибо хоть не пальто. Кавех глубоко вдыхает — и, от души подпитавшись этой внутренней злостью, рывком поднимается с раскладушки. Хотя на кухне, впрочем, так и не появляется, пока в коридоре не хлопает прощально входная дверь. Присутствие за завтраком, строго говоря, к его обязанностям не относилось; если честно, сам приходил, чтобы, ну… наверное, как-то наладить контакт?.. Смешно. Впрочем, в течение дня — смеяться уже не тянет абсолютно. Он тщательно драит кухню, а затем — наконец расставляет все продукты и посуду так, как полагалось в блядской Инструкции. Честно говоря, текстом оно смотрелось куда страшнее, а на деле на наведение порядка уходит от силы часов пять; хотя обилие долгохранящихся продуктов вроде консервов, макарон и круп, кое-какие из которых уже близки к окончанию срока годности… впечатляет, определённо. Затем — он моет ванную комнату, которой пользуется аль-Хайтам; и честное слово, зеркало там, в общем-то, запылено ничуть не меньше; всё-таки есть вещи, на которые людям плевать… пока не станет выгодно об этом вспомнить. Любой звук, исходящий от телефона, по-прежнему вызывает дрожь; но Кавех… чёрт возьми, Кавех просто терпит. Наскоро вытирает руки, мокрые по середину предплечья; хватает трубку, послушно отвечает — и даже с упрямой злостью продолжает шутить, отвешивать комплименты и общаться не в меру фамильярно, будто пытаясь этим доказать, что вчера дело было вовсе не в выпивке. Ну или просто мелко напакостить. Вживую-то взаимодействовать со всеми этими весёлыми людьми придётся аль-Хайтаму; глядишь, внезапно и научится чему-нибудь… арх… ладно, не важно. Позже Кавех добирается до ноутбука; составляет парочку новых объявлений, но… это и всё, на что его хватает. Прикасаться к барахольному монстру — сегодня особенно страшно; особенно кажется, что вот-вот из его чрева вынырнет что-нибудь, что разрушит враз всё это шаткое, наигранно-злое душевное равновесие; и… чёрт возьми, нахер, просто нахер. И так уже сделано достаточно. Время клонится к вечеру, так что — Кавех позволяет себе снова достать наконец бутылку: уборка, общение с покупателями, что угодно — но вот беседы с аль-Хайтамом по трезваку он точно сегодня не выдержит. Ногтем царапает на этикетке риску, прикидывая дозу тщательно, как для лекарства; готовит себе очередной чайный пунш — и, поставив чашку рядом, садится изображать очередные похождения юноши бледного. Выходит неплохо; правда, эта поющая внутри злость выражается как-то странно — и иллюстрация, если приглядеться, кажется больше похожей на карикатуру, но Кавех отчего-то уверен, что заказчики ничего не заметят. Может, им так даже больше понравится. А после — отмеренная доза водки незаметно подходит к концу, а Кавеху в голову незаметно закрадывается мысль, что пойти сейчас почитать «Сумеру ночной экспресс», дабы проверить, не появилось ли там чего нового-увлекательного, — это просто великолепная идея. И с этой мыслью, морозно дребезжащей в мозгу и на кончиках пальцев, он борется минут пятнадцать, а после сдаётся и достаёт телефон. Паблик, если честно, всё-таки отвратительный; Кавех морщится, пробегает посты взглядом по диагонали, не желая вникать в подробности, но глаза всё равно мгновенно режет знакомое имя… Госпожа Дори Сангема-бай. Впрочем, спустя секунду — за которую ему успевает показаться, что мир ускользнул из-под ног, заставив падать куда-то в выкрученную бездну, — становится ясно, что ничего страшного не произошло. О Кавехе в посте ни слова; общая суть в том, что Дори с неделю назад уехала куда-то на отдых, публично не сообщив куда, и автор, перебирая варианты и изучая малейшие детали на её фотографиях в соцсетях, долго и пространно размышляет над этим важнейшим вопросом. А Кавех… обнаруживает внезапно, что ему не так больно, как могло бы быть. Как бывало в последние полгода, когда он слышал хоть что-нибудь о Дори; кажется, недавние события… будто перебили собой то, что случилось, уложили в сознание — и он доехал наконец до стадии принятия. И даже уже… не так сильно на неё злится; жгучей, уничтожающей волны не поднимается внутри; только горечь, обида, ворох разноцветных ненужных воспоминаний и даже предательская мысль, что в принципе её можно понять, и… чёрт. Кавех не любит это в себе. Кавех давно считает себя слабохарактерным, если честно. Он знает, что не только невыносимо вспыльчив, но и — чуть менее, может, невыносимо — отходчив: его злость, обида, желание отомстить и то, что он поначалу может громко называть ненавистью… редко живут долго. Он привык, что на эмоциях способен сотворить совершенно невообразимую херню — и давно уже сдался, и давно уже не пытается даже отрицать это; и давно уже ему не составляло труда, в общем-то, когда первый пожар уляжется внутри, посмотреть на конфликт чуть более отстранённо, и сказать себе: да, да, вот она это, невообразимая херня, опять я её сотворил, — и честно, и напрямую, и даже, если понадобится, вслух — данный факт признать. И вот однажды уже, кажется, допризнавался. Тогда — а точнее даже, незадолгим до тогда — они ругались с аль-Хайтамом тысячу раз; они говорили друг другу такое, чего говорить, конечно, не следует никогда, и уж особенно — человеку, который тебе так близок, что ты точно знаешь, куда бить, и уверен, что от удара не закроются. Кавеху за многое было стыдно — да что там, за кое-что стыдно до сих пор; но он всегда умел, чуточку отойдя, хотя бы признать, что был неправ, и иногда — неправ категорически. И не видел, блядь, до какого-то момента совершенно не видел проблемы в том, чтобы подойти к аль-Хайтаму и сказать первым: прости, я был не прав, — и иметь в виду несказанное там ещё продолжение: и я тебя прощаю за то, что был не прав ты, — и считать, что в скупом «извинения приняты» слово «приняты» относится к обеим частям сообщённого. А потом… случилось, что случилось. А потом — Кавех несколько лет ещё пытался понять, что сделал не так, почему оно случилось всё-таки; и может быть, если бы он не был таким покладистым, таким слабохарактерным и вообще слабым, если бы не мотался постоянно просить прощения первым, а вместо этого сразу показал, что с ним так нельзя, — может… всё было бы по-другому? Может, не было бы тогда этой… манипуляции? ошибки? слабости? Бля, если честно, он сам уже не понимает, что это могло быть и что об этом думать, особенно — после вчерашнего; и подозревает, что уже, кажется, и не поймёт, и вероятно — это к лучшему. Но больно. Он долистывает до того поста, с которого они с аль-Хайтамом вчера начинали читать; и вспоминает тепло плеча, и заклинательное Кавех, успокойся, и осознаёт, что его без того разговора и вправду куда сильней размазало бы в мясо, и на сердце саднит. Не важно. Он спешно скроллит ленту наверх, перечитывает пост про Дори. Там занятно, конечно, сказано — госпожа Сангема-бай со своей правой рукой; и писал такой мастер пера, что поначалу Кавех недоумевает, куда подевалась левая, — а потом понимает, о ком речь. Тот парень, невысокий, очень смуглый, с пугающе цепким взглядом; иногда появлялся на стройке, хотя общением с Кавехом едва ли интересовался, а потом — помогал его… разоблачать, а потом… а потом был рядом с Дори в суде. Казалось бы, что такого; но что-то видно было по лицу Дори, по её глазам. Занятно, конечно, у Кавеха вышло с Дори. Она-то думала, что он наивный дурачок, который просто ничего не понимает; а он-то оказался серьёзный такой, матёрый дурачище, который много чего понимал — но искренне думал, что просто развлекается. Он, вероятно, всё-таки обычно казался ей пьянее, чем был на самом деле; и видел, видел, и замечал прекрасно, что она куда больше слушает, чем говорит; что наблюдает за ним с отстранённым хищным интересом, точно за жуком в загоне; что улыбка её и манера речи — настолько же фальшивые, насколько и сладкие, а в совокупности — настолько, что он сравнил бы даже скорее не с сахаром, а с аспартамом. Рядом с тем парнем Дори стремительно менялась. Это ощущалось во всём — в движениях, в мимике, во взгляде, как будто какой-то морок испарялся с лица, маска на мгновение спадала — и Дори становилась искренней; а Кавех наблюдал прищурясь, не забывая казаться пьяным настолько, насколько она хотела его видеть, — и размышлял, понимает ли она сама, как заметны все эти её метаморфозы. Он не помнит даже, как того парня звали — кажется, как-то на «дж», и не уверен, представляли ли их друг другу, — но отчего-то сейчас, думая про правую руку, не сомневается, что это именно он. Вокруг Дори вилось много людей: управляющие, посыльные, посредники, курьеры… консультанты, юристы, да ёбаный в рот; но чёрт возьми — со всеми она была такой же сладко-аспартамовой; со всеми, кроме того человека. Кто я без тебя. Вот что, кажется, светилось в те редкие моменты в её глазах; хотя Кавех опять, не иначе, выражается слишком напыщенно. Но всё равно отчего-то ярко помнит, как тот парень и Дори сидели рядом, соприкасаясь плечами; как она дурашливо заводила голову назад, упираясь затылком в район его ключиц, будто откидываясь на подушку, — а Кавех смотрел на них двоих, и было, с одной стороны, как-то необъяснимо тепло, а с другой — необъяснимо горько, будто царапали изнутри сожаления о чём-то несбывшемся, об упущенном, о том, что когда-то могло бы быть — а теперь уже, видимо, никогда не будет. На сердце саднит. Кавех разозлённо закрывает вкладку с информационным изданием — и наливает себе ещё одну, уже несанкционированную дозу водки.

***

Вечер оставляет едкое досадливое ощущение, что алкоголь был переведён практически зря. Аль-Хайтам, конечно, не привык сообщать что-либо намёками; но если бы нужно было охарактеризовать его поведение в этот вечер одной фразой, Кавех, выбрал бы что-то вроде: — О, а что, ты всё ещё здесь? А впрочем… какая разница. Аль-Хайтама будто бы не заботит более ничего, во всяком случае — ничего из относящегося к так называемой Инструкции. Порядок в кухонных шкафах, чистоту на кухне и в ванной он встречает сдержанными кивками; объявления, которые ещё позавчера удостоились целой лекции на тему недостаточной информационной ценности, не исправленные до сих пор ни в единой фразе, — не вызывают никакой реакции; и до того факта, что Кавех за весь день извлёк из бардака только одну уродливую какую-то статуэтку — и кто такое подарить-то додумался, — аль-Хайтаму тоже явно нет никакого дела. — Как обычно: продай за сколько купят, — безразлично сообщает он. — Можешь выставить чисто символическую цену. Спасибо за работу. Спокойной ночи. Кавех остаётся с растерянным пониманием того, что сегодня его почему-то эмоционально не распотрошили. Что хватит даже сил, наверное, чтобы перед сном ещё пару часиков порисовать; и в глубине души он осознаёт, если честно, что за схема разыгрывается сейчас, но — тут же мысленно шлёт нахуй все игрища и все схемы. Это уже не важно. На следующий день всё повторяется. Кавех не покидает пределов своей… гм… то есть любезно выделенной ему зоны квартиры, пока не хлопнет входная дверь; моет полы и стены в коридоре, вытирает пыль; осторожно-осторожно, будто вот-вот укусят, разбирает дальше хтонического зверя — но, по счастью, не напарывается ни на что; доброжелательно отвечает на звонки, по-прежнему вздрагивая от них, впрочем. Под вечер садится рисовать белоплащного юношу, снова стимулируя процесс водкой; заказчики вчерашней иллюстрацией довольны, что характерно, и даже обещают в случае чего опять обратиться к Кавеху. Приятно, хотя в глубине души — немножко и унизительно: скажи ему кто-нибудь ещё год назад, что он станет зарабатывать на жизнь, иллюстрируя низкую бульварную прозу. В «Сумеру ночной экспресс» — ничего, что как-либо зацепило бы глаз. Аль-Хайтам всё так же холоден и безразличен. Жизнь будто снова входит в некую колею, ещё более странную, чем прежде. А на третий день у Кавеха заканчивается водка.