2.12

Теперь Кавех осматривается и здесь; впрочем, в интерьере характерного на удивление мало — заметно, что это место давно уже служит исключительно хламовником. В нейтральный цвет выкрашены стены; на окнах никаких штор; и кажется, это единственное помещение в доме, где нет кондиционера — не все, конечно, ставят его на балкон, но при сумерском климате, если хочешь организовать кабинет или что-то вроде… решение не худшее. Впрочем, даже сейчас, когда солнце шпарило уже большую часть дня, адового парника здесь нет — тепло и душновато, несмотря на открытую форточку, но не более того. Видимо, Хайтам не поскупился на хорошие селективные стеклопакеты; а в остальном — зачем вкладывать избыточные усилия, правда?.. Это нерационально. Для хламовника и таких условий вполне достаточно… …особенно если, конечно, хранить всё его содержимое, порой довольно тяжёлое, в спокойствии, тишине и стазисе, а не таскать на себе. Хотя в четыре руки дело и правда движется довольно живо; жаль, спина от подобного досуга явно не в восторге. Когда они с аль-Хайтамом берут какое-то очередное пыточное устройство, похожее на железного богомола, кое-где обитого резиной, — Кавех чувствует, как боль опять простреливает позвоночник, и старается не подавать виду, но не удерживается от вопроса: — На кой чёрт тебе вообще было столько этого барахла? Пытался устроить в квартире тренажёрку на минималках? — Всё верно, угадал, — кивает аль-Хайтам; его движения и речь — медленные и плавные, будто тяжести он и не ощущает практически. — Потом пришёл к выводу, что это нецелесообразно: хлопотно, недёшево и профессионального оборудования всё равно полностью заменить не сможет. На начальном уровне ещё терпимо, но дальше… честное слово, проще уж лишние час-полтора потерпеть окружающих в зале. Хотя удовольствия конкретно этот аспект тренировок, как понимаешь, мне категорически не приносит, — печально добавляет он. — Ну да, конечно, человеку науки без физподготовки вообще никуда, — беззлобно язвит Кавех; он не то чтобы завидует, но всё же ощущает, как мышцы рук ощутимо ноют, а дыхание сбивается. — Иначе как тогда разгонять посетителей с кафедры, верно? — Ну вот. И снова ты прав. Им всё ещё легко друг с другом; в меру ехидные шутки и шпильки сыплются будто сами собой, но злости или хамства в них не ощущается. Кавех иногда прерывается на то, чтобы ответить на очередной звонок; и вспоминает при этом, что слышал недавно о своих… коммуникативных навыках, и на душе чуточку теплеет; и включает громкую связь, и ведёт себя, если честно, с покупателями запанибрата ещё сильней, чем обычно. Аль-Хайтам слушает; щурится; иногда позволяет себе по завершении разговора — уронить какой-нибудь комментарий. — Без ножа меня режешь. — Да ладно! Ты слышал, на какую цену она согласна? Честно, я не думал, что кто-нибудь это барахло возьмёт без торга… — Уверен, что при громкости её голоса это слышали даже мои соседи, включая тех, кто живёт через этаж. Напомни мне, пожалуйста, купить новые беруши, прежде чем данная особа явится сюда, хорошо?.. Возможно, хотя бы это спасёт мои барабанные перепонки. Постепенно Кавех позволяет себе расслабиться. Не думать ни о чём; ничего не планировать; просто щурить глаза на солнце, листать покрытые тёплой пылью страницы полувыцветших старых книг, журналов и методичек, распаковывать потрёпанные коробки, набитые какой-то технической рухлядью. Аль-Хайтам явно не горит желанием браться за проблемы Академии; так что — не торопит, напротив, не только выносит каждой найденной вещи короткий приговор, куда и почём её нужно сбагрить, — но иногда и вспоминает, откуда она, чем небезынтересна, как здесь оказалась, и Кавеху очень нравится его слушать. И какой-то чемоданчик, чёрный, поцарапанный, нашедшийся в глубине балкона у дальней стенки, — на первый взгляд чем-то примечательным не кажется; на первый взгляд… пока не стрекочут лениво и протяжно два заедающих замка-язычка. Кавех заглядывает внутрь, и у него замирает сердце. — Эй, ты почему так долго… — окончание фразы гаснет невопросительно. Аль-Хайтам подходит ближе; Кавех слышит его тихий и глубокий вдох. — Неси внутрь. Защёлкивать замки обратно отчего-то не хочется, и Кавех так и прижимает полуприкрытый чемоданчик к солнечному сплетению. В дверях вытирает от пыли заготовленной тряпкой; а зайдя в комнату — бездумно садится на кровать, на автомате отмечая, что она очень мягкая, а покрывало и впрямь тактильно приятное, и кладёт чемоданчик на колени, и снова откидывает крышку. Аль-Хайтам не комментирует это никак. Ненадолго наступает тишина такая прозрачная, что слышно, как он нажимает клавиши на ноутбуке — глубоко втопленные, почти плоские, вообще-то практически бесшумные. Кавех протягивает мизинец. Касается пожелтевшего от времени, пошарпанного от испытаний пластика; из квадрата, похожего на обычный выключатель, тянется в сторону и вниз целый сноп проводов, точно щупальца у какого-нибудь монстра из ужастиков. Кавех, помнится, в своё время был такому дизайну расстроен; смотрелось топорно и любительски, не вписалось бы в изрядную часть интерьеров, но вариантов было немного… — Не знаю, если честно… насколько это востребовано сейчас, — произносит он, лишь бы что-нибудь сказать; кому это сейчас нужно — прозвучало бы точнее, но язык не поворачивается никак. — Впрочем, тебе виднее… — Я вообще-то хотел оставить их. На память, — просто откликается аль-Хайтам и добавляет чуть тише: — Хотя полагаю, это следует решать не только мне. Кавех не кокетничает: — Делай что считаешь нужным. — Ладно. В этой тишине уже даже стрёкота клавиш не слышно. Хочется протянуть руку, взять одно из этих полуразвалившихся устройств в ладонь, ощутить, почувствовать, убедиться, что не мерещится; Кавех, наверное, опять проявил слабость — уболтал себя за прошедшие дни, что наверняка уже найти среди остатков барахла что-нибудь из прошлого шансы невелики. И вот теперь хуёво. Аль-Хайтам разворачивается от стола — Кавех слышит, как поскрипывает стул. — Ну спрашивай уже. — Что спрашивать?.. — То, что ты очень хочешь спросить, но не решаешься уже минут десять. Точнее не скажу, я не экстрасенс. Лукавит, лукавит, конечно, — кажется, всё и так очевидно. Ну хотя… они не общались столько лет, они не знают друг о друге столько — и столько, вероятно, так никогда и не узнают, — что Кавех, возможно, слегка переоценивает ситуацию. Выпаливает на одном дыхании: — Что с ней теперь? Точнее… что с ней было после того, как мы… — С нашим проектом, имеешь в виду? — С Мехрак. Имя солёным пустынным песком царапает язык. …Кавеху казалось иногда, что он не слишком-то умеет объяснять; и ещё иногда, особенно в последнее время, — что его не слишком-то умеют слушать. — Ты не понимаешь, — в который раз повторял он. — Мы не можем оставить проект, тем более такого масштаба, просто безликим проектом! Хайтам насмешливо щурился в ответ: — А кем ты его хочешь сделать, сказочным единорогом? — Практически. Слушай, ты мне сам показывал статьи о том, какие разработки были раньше. Не обратил внимания, что чуть ли не в половине случаев — незримому помощнику именно что пытаются дать какое-то лицо? Имя. Голос. Изображение, если это уместно… — Кавех. Избавь меня от своего полёта фантазии, очень тебя прошу. Умный дом — не очередной виртуальный болтун для смартфона, с которым можно потрепаться, когда тебе одиноко либо оторвало руки и ты не можешь написать кому-нибудь из нормальных людей нормальное сообщение. Это несерьёзно. Комиссия такого подхода точно не оценит. — Не оценит подхода, который сможет сделать продукт ближе конечному потребителю, правда?.. Просто сравни — ты начиняешь свой дом каким-то комплексом микросхем, которые отслеживают твои движения, регулируют термостат и меняют напор воды в душе, или… ты впускаешь в дом волшебника, этакого джинна, у которого есть имя и голос? — Про голос мы с тобой уже говорили. Будет непросто, но я готов поискать варианты, которые позволят сделать озвучку в меру характерной. Но имя… извини, я до сих пор не понимаю тебя в упор. Это просто обслуживающая техника, да, на уровень выше того, что повсеместно доступно сейчас, но тем не менее — ну, тебе же не приходит в голову давать имя нашему холодильнику? — А кстати! Между прочим! Я слышал про такую практику. В какой-то лабе… это не у нас, не припомню уже, где… в холодильниках стоят дорогущие реактивы, так что за любой косяк — можно влететь на немаленькую сумму. За бесперебойной работой следить надо очень тщательно, так что… — Они тоже придумали для этого отдельный механизм? — Хайтам. Представь, не всё на свете решается механизмами. Или… не только механизмами. В общем, нет, не так. Они дали каждому холодильнику имя, нарисовали портрет. Оживили их в своём восприятии, понимаешь?.. И согласись, есть заметная разница между тем, что устройство номер пять дробь два испытывает перебои с электропитанием — и тем, что твой товарищ Беннет, славный малый, опять попал в беду и ему нужна помощь?.. — Честно говоря, не могу согласиться. Это, может быть, занятная игра, хотя и странная, но с точки зрения отношения сотрудников к своим обязанностям — не улавливаю разницы. Время, в которое они умели что-то обсуждать, договариваться, принимать общие решения без взаимных нападок и оскорблений, — плавно уходило от них, втихомолку, крадучись, а они и не замечали. — Впрочем, ладно, Кавех, если ты действительно считаешь, что у большинства людей подобное сможет вызвать эмоциональный отклик, я готов прислушаться. Но только имя, в крайнем случае — интонации голоса, если я найду для этого способы, договорились? Если ты вместо того, чтобы заниматься делом, начнёшь рисовать десятки маскотов во всех ракурсах… — Не начну. Честно. Или… во всяком случае, тебе не покажу. — Меня это устраивает. — Так как мы её назовём? — Её?.. — Можно и его, в принципе. Но статистика показывает, что женские персонажи в среднем вызывают больше доверия. Впрочем, думаю, не так это и принципиально… — Ладно. Если так, давай назовём её Мехрак. — Эм… Очень необычное имя. Я такое слышал раза два от силы. Почему? — Да так, я читал недавно одну статью по этимологии. Основное толкование имени Мехрак — что-то вроде «частичка света». По-моему, будет символично, если вспомнить, с чего мы когда-то начинали, нет? И вообще, оно красиво звучит. Мне нравится… …Кавех вздрагивает, понимая, что залип на эти чёртовы куски пластика с проводами, некстати вспоминая далёкое прошлое, минут на пять, кажется, не меньше; и более того — практически уверен, что за всё это время ему так ничего и не ответили. Он поднимает глаза; видит, что аль-Хайтам тоже пялится в пыльное чрево чемоданчика — почти так же отстранённо и напряжённо. Но уловив, кажется, движение, глухо произносит: — Да ничего нового, и ничего неожиданного, я бы сказал. Права на проект были полностью у организаторов конкурса, ты и сам это прекрасно знаешь. В груди становится сосуще пусто. Кавех пять лет берёг себя от этой информации; пять лет старательно пытался не знать, что после его отъезда и перехода в бюро произошло с проектом, над которым они работали, не жалея себя, который рассорил их так, что ничего уже не собрать и не воскресить. Он так и говорил знакомым — я не хочу знать, извини. Можно сказать, почти что уши себе зажимал, по-детски горланя дурацкие песенки, лишь бы ничего не услышать; даже… даже ни разу, за все долбаные пять лет ни разу не вбил в поисковую систему имя Мехрак — хотя едва ли мог рассчитывать, что хоть что-то связанное с проектом окажется в первой сотне результатов. Теперь больно. — И что?.. — Несколько идей частично позаимствовали для прикладных разработок, — сухо отвечает аль-Хайтам. — К примеру, помнишь тот механизм, который встраивался в плиту и оценивал степень готовности блюд? Его несколько упростили, конечно, но — задействовали в некоторых заведениях общепита; столовые Академии Сумеру в их числе, кстати. Сенсорные датчики стали кое-где использовать для автовыключения света, чтобы экономить электроэнергию, и ещё… — Серьёзно?! — Кавех болезненно кривится. По тому, каким льдисто непроницаемым сейчас становится лицо аль-Хайтама, можно понять, что он разделяет эти эмоции… сильнее, чем кажется. — Ну а что ты хотел? — безразлично пожимает плечами он. — Я хотел, чтобы наш с тобой труд, наш глобальный проект, который мог обеспечить людям совершенно иное качество жизни… не разбазарили на ерунду, которую любой головоног спроектирует за месяц по разнарядке?! Я… — Кавех задыхается на секунду, — я не понимаю, Хайтам, неужели тебе от этого не мерзко? Язык обжигает непривычно коротким именем. — То есть… аль-Хайтам. Извини. — За что извинить? Я вроде и не просил называть меня официально. Кавех жадно и чуточку трусливо хватается за это, кажется, спасаясь от бурлящей внутри горючей обиды. — То есть… ты не против? — Кристаллически безразлично. Таким же был ответ в позапрошлой — позапозапрошлой?.. — жизни, там, на озере, почти сразу после знакомства. Людей с подобными артиклями в именах в Академии было немного; Кавех спотыкался при разговоре об эту конструкцию постоянно и чуть ли не на каждой третьей фразе извинялся. Неожиданно он чувствует себя идиотом; таким вот записным, иначе не скажешь — кристаллическим. Чёрт возьми, да в той жизни — он этот грёбаный артикль и часу от того времени, что они знали друг друга, с собой не протаскал; ну зачем теперь ему вдруг вздумалось повыделываться, зачем и перед кем, ну что за детский сад?.. Чужих людей из них всё равно не получается. — Ладно, — Кавех глубоко втягивает воздух носом и оглашает, точно приговор: — Хайтам. — Замечательно, — хмыкает Хайтам, — осталось теперь только вспомнить, о чём мы говорили. И тоже щурится горько. Забудешь тут. — О том, что её… о том, что наш проект, — Кавех виновато мажет взглядом по останкам датчиков, по вздыбленным клубкам проводов, — растащили на какую-то прикладную малозначительную ерунду, верно? Скажи, а то, что ты уже перечислил… это всё? Хайтам отвечает не сразу; на секунду прикрывает глаза, будто вспоминая. Ну да — в его-то картине мира этой информации уже несколько лет, внезапно понимает Кавех; достаточно было времени, чтобы не только дойти до стадии принятия, но и позабыть кое-что. А у Кавеха всё ещё впереди. — Нет, не совсем. Помню, что кое-что использовали из самой конструкции строения датчиков, но здесь… едва ли тебе будут информативны подробности, извини, да я их вот так с ходу уже и не воспроизведу. О, кстати, — он щёлкает пальцами, — твои идеи касательно эргономичного размещения датчиков в жилых помещениях кое-кому с архитектурного, помнится, очень оказались симпатичны. Использовали их, правда, для пожарной сигнализации, но я бы сказал, что общечеловечески это даже более ценно… — Ну да, — Кавех кивает; голова ощущается пустой-пустой, как у болванчика. — Могу поискать дополнительной информации, если тебе интересно. Где-то в архивах определённо должно быть, это же всё идёт под отчётность. — Спасибо. Думаю, не нужно сейчас. Пускай он опять смотрится некомпетентным истериком, подверженным эмоциям, или как там было; но он… не готов. И так в последнее время достаточно случалось дерьма. Или… не хочет; или не видит смысла; сам ещё не разобрался, но не нужно, в общем. Молчится тяжело, но как-то естественно, будто по-другому и нельзя сейчас. Чемоданчик лежит на коленях пыльной тяжестью; Кавех путешествует взглядом по проводам и старается не вспоминать, как когда-то их паяли. По очереди; и кидали жребий: паять не любили оба. — Ну слушай, — с каким-то обречённым вздохом произносит Хайтам. — Ну ты же не думал, что все нам вот так вот легко и радостно дадут возможность в полном объёме воплотить в жизнь Мехрак и ты её сможешь таскать с собой в таком же чемоданчике?.. Кавех горько усмехается: — Я тогда вообще об этом не думал, — неожиданно честно отвечает он. — Ну вот видишь. Это, — Хайтам коротко кашляет, — распространённая практика, и не могу сказать, чтобы в ней не было логики. Совсем молодым людям хочется мечтать, — он начинает говорить медленней, будто подбирает слова, формулируя мысль на чужом языке, — создавать нечто глобальное, важное, способное изменить мир… Но ресурсов на каждый проект взять неоткуда, чисто физически, причём обрати внимание, никто этого не скрывает и никто никому не лжёт. По тому же нашему конкурсу статистика прошлых лет всегда была открытой, мы её изучали ещё перед тем, как подать заявку, помнишь? Просто… — ...просто всегда хочется верить, что именно ты будешь исключением. — Вроде того. Знаешь, я думаю, в этом есть какой-то смысл. Точно так же, как в том, что детям свойственно верить в сказки; хотя наиболее рассудительные из них, полагаю, достаточно рано начинают осознавать, насколько эта вера необоснованна. Несложно догадаться, конечно, кто под этими рассудительными имеется в виду; но Кавеха сейчас, честно признаться, заботит совсем не это. Блядь, ну нет; детьми они не были; восторженными юными долбоёбами — да, наверное, наверняка; да точно, чего уж там… но не детьми. Сказка — это нечто, что в принципе невозможно, и ежели уж ты и вправду достаточно рассудителен, то это, скорее всего, понимаешь; а тут… от мизерной, но существовавшей вероятности — обидно и больно, и ощущаешь себя ничтожеством, и не поймёшь даже — потому ли, что не смог достичь того, что хотел, или же потому, что вообще позволил себе поверить, что это произойдёт именно с тобой. Впрочем — Академия их и воспитывала именно так, разве нет?.. — Брось. Правда. В конце концов, еда в столовых теперь на порядок менее отвратная, чем в те времена, когда мы учились; практически никогда не подгоревшая, как минимум. И какой-нибудь изнеженный эстет не снимет, может быть, пожарную сигнализацию, потому что ты придумал, как разместить датчики так, чтобы они не нарушали гармонию в интерьере, — Хайтам даже сейчас характерно язвит, и это единственное, что заставляет Кавеха улыбнуться, — и не погибнет в огне. Немало ведь, правда?.. — Кстати, а те ребята с нанороботами, о которых ты говорил вчера? Они тоже… притащат вам масштабный проект, из которого вы выдернете пару деталей? Хайтам медленно пожимает плечами. — Будет видно. Кавех даже толком не знает, почему это не вызывает в нём злости; прикрывает глаза, пытаясь разобраться, — и это не самое приятное путешествие. Да всё он понимал, если честно. В глубине души — понимал; очень, очень не хотел, очень прятал это и не сознавался — но понимал, а куда деваться. Если бы Мехрак действительно кто-то решил целиком реализовать — от такой информации Кавеху было бы не укрыться, никакие песенки бы не спасли; да и более того — вполне вероятно, что его бы самого любезно, но очень настоятельно попросили бы обратно из бюро; настоятельно и очень, очень любезно — так, что ни его желание, ни тонкости отношений кое с кем из коллег… уже бы мало кого волновали. Хотя, может, и отбрыкался бы; но его ведь не просили даже… Болит другое. Он нащупывает это, будто такие же тонкие расковыривает, отделяя друг от друга, проводки — где-то у себя внутри; и само по себе это холодяще неприятно, почти больно, но потяни не за тот — и кровищи будет фонтаном. — И у вас это регулярная практика? — Слушай, не смотри на меня так, — хмурится Хайтам. — Я за последние годы работы в Академии сделал много удивительных открытий, и далеко не все из них были мне по душе, я тебя уверяю. Хотя начать, конечно, всё-таки с того, что есть элементарные практические соображения: чем крупнее и утопичнее проект, чем больше ресурсов он требует, тем он рискованней, тем больше шансов попросту потратить в никуда то, что могло бы принести пользу, будучи распределённым между затеями менее амбициозными. Но помимо этого… — он чуть понижает голос. — Скажу так: чем крупнее проект и чем больше ресурсов он требует — тем сложнее контролировать расход этих ресурсов; и чем выше цели… тем проще оправдать этих целей недостижение. — Иными словами, попилить бюджет и положить добрую половину себе в карман?.. — Я должностное лицо, и я этого не говорил, — он поворачивает голову, смотрит на облизанный сумерками балкон с каким-то внезапным интересом. Кавеху становится ужасающе неловко, чуточку стыдно и… ещё как-то; он ощущает между ними какую-то мимолётную, но острую, щемящую близость, какой не бывало уже давно. — Я не виню тебя, — это отчего-то кажется очень важным сказать. — Рад слышать, — холодно усмехается Хайтам; поворачивается снова — и взгляд у него напряжённый и цепкий, с какой-то потаённой болезненностью внутри, которая словно хлещет Кавеха по сердцу, и это странное ощущение близости становится ещё сильней. — Знаешь, как-то оно получается вот так. Есть вещи, которые по сути своей, глобально, смотрятся не совсем правильно, зачастую даже довольно мерзко, и участвовать в них не особенно хочется… но ты понимаешь, что если в них не будешь участвовать хотя бы ты, и хотя бы ты не будешь стараться поступать правильно — они станут ещё мерзее. — Он замирает, чуточку морщась, но когда Кавех вдыхает перед собственной фразой, добавляет: — Не смей говорить только, что тебе жаль. — Ага. Не буду, — и с какой-то мстительностью из-за того, что в общем-то да, действительно, что-то вроде и собирался сказать, — Кавех ляпает наконец вместо этого то, что последние минут пятнадцать мучительно пытался хотя бы сформулировать: — Как думаешь, а если бы мы тогда?.. …даже если ты разгрызся с человеком так, что за пять лет не смог ни простить, ни забыть, ни проработать, — всё равно иногда так бывает, что вопросы между вами произносить до конца совершенно не нужно. — Вряд ли. В теории, всякое бы могло быть, но на практике — полагаю, нас точно так же бы отправили разрабатывать автоматический определитель степени готовности котлет. Причём не факт даже, что вместе. Я бы рисовал оптимальные по площади конструкции плат, ты бы вписывал пожарную сигнализацию в чей-нибудь изысканный интерьер. Что-то вроде этого. …и мы бы с тобой хорошенько отдохнули бы друг от друга; и может быть, блядь, всё-таки смогли бы помириться; если бы… не наворотили ещё до этого всего, что наворотили. Ужасно неуместная мысль. Кавеху стыдно даже, что не смог поймать её на подлёте, до того, как сформируется в мозгу; но вот. Чувство короткой близости тает, разбиваясь то ли о такой ответ, то ли ещё обо что, но туда-то, собственно, и дорога; остаётся — крепчающий вечер в комнате, где даже верхний свет ещё не включён, недоразобранный балкон, с десяток уведомлений на телефоне, который в последний час игнорировали бессовестно, — и на коленях старый чемоданчик с обломками пластика, запылившимися платами и щупальцами-проводами. Кавех одним движением, почти резко, захлопывает крышку — дребезгляво щёлкают замки, — и протягивает чемоданчик Хайтаму, и тот забирает его без слов. — Слушай, ладно. Нам надо работать, — Кавех чувствует, как это звучит сейчас… несостоятельно и блёкло, и особенно — от него, чьей, формально, работой, в общем-то, они тут полдня и занимались. — Надо, — сухо кивает Хайтам; судя по тени, пробежавшей по его лицу, от перспективы заняться делами Академии он по-прежнему не в восторге. И когда Кавех близок уже к тому, чтобы подняться с кровати, пойти прибрать на балконе и удалиться наконец, — добавляет: — Я, кстати, думал попробовать её, — Хайтам кивает подбородком на чемоданчик, — немного реанимировать. Так, просто, забавы ради. Тебе интересно это? — Наверное, — дёргает плечами Кавех на мгновение прежде, чем понимает, что, возможно, сейчас не стоило всё-таки отвечать честно. Он даже не знает, что ему чувствовать.

***

— Не сдал? — спросил Хайтам, не поднимая головы от ноутбука. Для сообщения некоторой информации слов не требовалось; совсем. Кавех размашисто прошествовал по комнате, упал на кровать; раздражённо пнул затылком подушку; задышал глубоко, угрюмо и утвердительно. — То есть не сдал. — Да блядь, напихают всякой херни в последний семестр, и ходи с ней мудохайся вместо диплома! Так и мало того что мудохайся, ещё и принимать запускают конченых неадекватов! — Завалили, что ли?.. — Почти, — Кавех разозлённо скрестил руки на груди. — Попалась долбанутая какая-то, без понятия, кто это, не видел раньше. И ладно б хоть билет не знал, не обидно бы было! Так нет же! Она мне сама и говорит — билет давайте отложим — а я его знал! — и вы мне расскажите лучше, что сами думаете об особенностях архитектуры Ли Юэ прошлого века. Три раза сказала — не стесняйтесь, мол, не по лекциям шпарьте, говорите своё личное мнение! Забыла вот только упомянуть, что если ей это моё мнение не понравится, будет неуд… — Кавех, успокойся. В любом случае с нами никто уже не будет особенно возиться сейчас, накануне выпускных. Может быть, тебе наоборот повезло: сообразят вам пересдачу на троих, где-нибудь на коленке между парами, и всем нарисуют «отлично» за двадцать минут. Я слышал, что на последних экзаменах кто-то именно из таких соображений отказывается даже от четвёрок. Преподам не до того совершенно, да и многие считают, что если нас за столько лет не исправили — всё, поздно, пора смириться. — Ну может быть, — откликнулся Кавех уже тише; раздражение постепенно отпускало. — Обидно пиздец. Никогда не понимал, что в голове у таких людей, которые сначала в уши льют — говори своё мнение, будь честным, не стесняйся, — а потом и припечатывают сразу: нет, блядь, не так! Предупреди уж тогда сразу, без выебонов, каким должно быть моё честное откровенное мнение, ну… — он повернулся на живот, подсунул подушку под грудь, положил подборок на скрещенные руки и задумчиво уставился на изголовье кровати. — Да я тебе всегда говорил, что не стоит слишком многого ждать от человечества, — произнёс Хайтам как-то вполголоса, походя, будто не рассчитывая на ответ. Кавех несколько минут молчал, считая царапины на побитом жизнью лакированном когда-то дереве, а после вкрадчиво протянул: — Слу-у-у-ушай. Я вот чего вспомнил. Мы же с тобой, как аспирантами станем, будем уже сами пары вести у младшаков, правильно? — Не напоминай. — И экзамены принимать, верно? — Не разделяю твоего энтузиазма категорически. — Да ладно! — резко развернувшись, он сел на кровати, сжимая в руках подушку. — Это же круто! Будет возможность отыграться за годы боли и унижений… — Испытав при этом боли и унижений ещё больше. Что и говорить, потрясающе. — Хайтам, я тебя знаю, и понимаю прекрасно, кто и что будет испытывать. Вполне могу вообразить, — Кавех прикрыл глаза, представляя картину в красках, — ты будешь из тех преподов, рядом с которыми студенты всегда ощущают, что тратят чьё-то царское время. Пришли на пару? А я вот не хотел приходить. Не пришли на пару? Почему меня не предупредили? Билет отвечаете дольше минуты? Вы, видимо, не знаете материал… — Угу. А на пересдачи я не буду являться вообще, — со значением добавил Хайтам, глядя поверх экрана ноутбука, — так, знаешь, просто предупреждаю. К слову пришлось. Но глаза его поблёскивали от улыбки. — Но если всё-таки когда-нибудь придёшь — выставишь тройки за десять минут всем, кто ответил хотя бы на первый вопрос, да?.. — Вероятно. — Ладно. Допускаю, что часть студентов тебя любить всё-таки будет. — Ну уж до тебя мне будет далеко, — усмехнулся Хайтам, принимая условия игры; откинулся на спинку стула, вытянув руки назад и потягиваясь лениво. — Ты, напротив, будешь из тех, кто по часу рассказывает студенту его билет, парочку соседних и ещё какую-нибудь занимательную историю из жизни, которая к слову пришлась, а потом — ставит «отлично» за то, что не перебивал. Да. Уверен, Кавех, тебя будут обожать. — Ну знаешь что!.. Кавех рывком поднялся с кровати; подошёл к окну, отогнул поцарапанную шаткую ручку на фрамуге, потянул на себя, впуская в комнату предзимнюю прохладу. — Ладно, — почти торжественно объявил он. — Если так, у меня есть отличная идея. Будем с тобой на экзаменах, прежде чем опрашивать тех, кто к нам вызвался, меняться зачётками. — …чтобы нас ненавидели все. — Именно так. Общажный внутренний двор, на который выходило окно их комнаты, припорашивало ранним, неуверенным ещё снегом, и тёмные крыши корпусов пониже были будто в размытых, тихо тающих белых пятнах. — Кстати, если что, — негромко добавил Хайтам, — ты понимаешь ведь, что поскольку мы с тобой даже с разных факультетов, вероятность вместе принимать один экзамен… ну, скажем так, невелика? — Не душни. Это умозрительный эксперимент. — Уже представляю, как ты таким языком ведёшь семинары. Кавех рассмеялся, прижимаясь лбом к оконному стеклу. Первые холода в Сумеру всегда ему нравились — липкую осеннюю хмарь укутывало юной сверкающе-светлой дымкой, — но сейчас всё вокруг казалось особенно, завораживающе красивым. Подходил к концу учебный год — последний их с Хайтамом студенческий учебный год; оставалась лишь защита дипломных работ, которые — удивительно даже — у обоих уже были почти готовы; и насчёт успешного поступления в аспирантуру сомнений тоже практически не имелось. Выпускные экзамены казались какой-то мелочью; а уж о пересдаче — честно — Кавех и вовсе уже забыл. Сейчас он как-то остро, очень выраженно ощущал себя почти — или даже не почти, быть может, — счастливым. Впереди была безоблачная зима, снежная и прохладная — если повезёт, — но в любом случае — светлая и свободная; дальше — было новое, интересное, будоражащее и яркое; был путь, о котором всегда мечталось, и тысяча планов разной степени невозможности, и человек, рядом с которым верилось, что ничего по-настоящему невозможного в мире не существует. — Но, кстати, что касается совместной деятельности… Есть у меня одна мысль. Можешь подойти? Кавех оставил открытой фрамугу. Приблизился к столу, опёрся рукой о столешницу, склонился к ноутбуку, ненамеренно коснувшись плечом плеча Хайтама. Тот не вздрогнул, не попытался отстраниться; и чёрт возьми, зная его отношения с миром — даже сейчас, спустя столько лет дружбы, Кавех испытывал от этого мимолётную, но щемяще приятную теплоту. Ровно до того момента, впрочем, как взглянул на экран. — Смеёшься? На первом году аспирантуры сюда соваться? — недавнее воодушевление резко растаяло внутри; мазнуло по сердцу привычным сдавленным чувством собственной недостойности. — Люди по десять лет бьются, чтобы там выиграть… — Значит, начнём свои десять лет пораньше, — пожал плечами Хайтам. — По возрасту и уровню образования мы с тобой теперь пройдём, а помимо этого — просто ничего не теряем. Ты же сам мне предлагал недавно вместе разрабатывать умный дом, помнишь?.. И был, между прочим, весьма убедителен. — Слушай, это были просто мои полупьяные фантазии, и я не то чтобы думал, что… — Давно подозреваю, что из полупьяных фантазий в итоге получается куда больше научных прорывов, чем могло бы показаться. Попросту никто не сознаётся. Кавех ошалело пялился на экран, откуда чёрным по белому на него глазели условия конкурса. — А вот это вот… ну… по поводу патентов и прав на идеи?.. — Неизбежная формальность, более чем стандартная для подобного рода мероприятий, — коротко дёрнул бровью Хайтам. — Но тут, что иронично, нам на пользу как раз наш первый год аспирантуры: в ближайшее время мы отсюда уж точно едва ли куда-то денемся, так что, полагаю, к любой заинтересовавшей мелочи нас непременно привлекут… Могут, наверное, даже и засчитать в счёт научной работы, — он суховато усмехнулся. Кавех растерянно промолчал. — Да брось, не говори только, что у тебя были на зиму какие-то другие планы. Опять на третий день заскучаешь и начнёшь высчитывать что-нибудь вроде оптимальной эргономики бумажных голубей исходя из воззрений современной архитектуры. — Я, между прочим… — Я знаю. Занятная вышла статья. Хочешь её продолжить? В груди щекотало предзимней прохладой. Кавех вдохнул поглубже. — Иногда тебя ненавижу. — Только иногда?.. — Ладно. Согласен. Давай попробуем.

КОНЕЦ ВТОРОЙ ЧАСТИ