2.11

Кавех просыпается здорово за полдень. Неудивительно — мало того, что на кухне досидели до рассвета, так и потом он ещё долго не мог заснуть; валялся, глазел на потолок, думал… даже не поймёшь, о чём, — мысли, медленные, смурные, будто перетекали одна в другую. То продолжал какую-то из линий разговора с аль-Хайтамом — и сам с собой пытался спорить, но получалось погано; то вспоминал что-нибудь забавное из далёкого прошлого — и сам на себя за это капельку злился; то думал о том, что скоро, скоро уже отсюда уедет, и пора бы приглядывать жильё, и надо решить, как везти гитару, и много ещё чего… Словом, время ещё терпимое, рисковал и дольше продрыхнуть; но выйдя в прихожую, он как-то… неуловимо, подспудно ощущает, что в квартире не один. Чувство полузабытое, странное: такое бывает там, где живёшь давно и научился неосознанно подмечать мельчайшие детали обстановки, но чтобы здесь… Двери в библиотеку и спальню закрыты, как всегда; и ни туда, ни туда стучаться Кавех точно не планирует. Зато, приглядевшись, замечает на обувнице две связки ключей. Ха. Что ж, одно из двух: либо кое-кто совершенно напрасно отказался от любезного предложения разбудить — либо Кавеха нынче вечером ждёт очень, очень занятное представление. И отчего-то становится озорно, как-то по-мальчишески весело и легко; усмехаясь, Кавех заходит на кухню, щурится солнцу, делает себе кофе, заваривает лапшу… и даже не содрогается, листая сообщения на телефоне, будто забыв, что его — теоретически — всё ещё способны обрадовать какой-нибудь новостью. Но и этого не происходит; впервые мелькает мысль, что, возможно, опасность и вправду миновала; вероятно, аль-Хайтам был прав — не того это уровня люди. И Кавех даже почти ощущает аппетит, хотя в последние дни, признаться, редко ел чаще раза в сутки. Но не успевает ни разделаться с лапшой, ни разгрести хотя бы треть сообщений от покупателей — как дверь открывается, и на кухню вваливается аль-Хайтам. Что ж. Вечернее представление отменяется. — Привет. — Привет, — аль-Хайтам потягивается, размашисто и с наслаждением, упруго распрямляя руки, сплетя пальцы в замок. — Я бы даже сказал… не побоюсь этих удивительных слов… доброе утро. Знаешь, невероятно, но факт: даже утро совершает резкий скачок в степени своей доброты, если начать его после полудня и не идти в этот день на работу. Кавех смотрит на него искоса, не особо старательно пряча усмешку: — Проспал. — Не проспал, а принял осознанное решение не приходить. — Аль-Хайтам лениво включает кофемашину, парой нажатий кнопок заставляет её утробно загудеть и добавляет тише, будто надеясь, что его не расслышат: — Правда, осознал я его, кажется, минут двадцать назад, когда в полной мере проснулся. — Начальник твой, наверное, счастлив. — Несомненно, — легко тряхнув волосами, он забирает чашку кофе, жадно припадает к ней — и, несмотря на всю доброту утра, сразу ставит готовиться вторую. — Знаешь, это единственное, пожалуй, что вызывает во мне некоторую досаду. Не смогу после вчерашнего вживую пронаблюдать масштабы его счастья… Кавеху интересно, как это; часто ли в Академии практикуется такое; соврал ли аль-Хайтам что-нибудь, прямо заявил — сегодня меня не будет, или просто не отвечает на сообщения и не берёт трубку. Но… чёрт возьми… бля; куда сильней беспокоит другое: та теплота и опять какая-то фамильярность, которая легко заметна Кавеху в движениях аль-Хайтама, в жестах, мимике, интонации речи. Внеочередной выходной по собственному желанию, конечно, благотворно влияет на людей, но… Ну то есть вчера это была не разовая пьяная акция. То есть мы с тобой вроде как опять хорошие приятели, так?.. Ну, во всяком случае — до того момента, как снова… вспомним… чёрт, ну ты знаешь, про что нам с тобой лучше-бы-не-следует-вспоминать. ...но мы всё равно вспомним, и ты опять размажешь меня в мясо. — Кавех?.. — А?.. — он вздрагивает, обнаружив, что на какое-то время выпадал, кажется, из реальности. — Ты слышал, что я сейчас сказал? — Нет. Извини, пожалуйста, если честно, я и не слушал. — Прекрасно, мне всегда нравилась твоя искренность, — и Кавех с этим тезисом очень бы даже поспорил; но не сейчас, не сейчас; а лучше, вероятно, и не когда-нибудь вообще. — В благодарность за неё повторяю ещё раз. Ближе к вечеру мне придётся, видимо, всё же перестать убеждать Бехнама в том, что в этой вселенной я временно не существую, и хотя бы немного поработать. Но сейчас на несколько часов я свободен. Как смотришь на то, чтобы пока что разобрать балкон? — В смысле… полностью? — недоумённо сдвигает брови Кавех. — И в смысле… вместе? — Ну, полностью — оптимистичный прогноз, я боюсь. Так, оценим хотя бы масштабы бедствия, набросаем список. Перетащим часть вещей к тебе в комнату — там уже места освободилось немало, и, думаю, продажей тебе так заниматься впоследствии будет проще. В четыре руки быстрее выйдет. — Эй, это что это с тобой?.. — беззлобно щурится Кавех. — С чего ты вдруг вызвался мне помогать… я ведь прислуга, и это моя работа?.. — В том-то и дело, доверишь тебе что-нибудь важное — так ты либо потеряешь, либо сломаешь, — не меняясь в лице, откликается аль-Хайтам. — Я вот уже отчётливо осознал, к примеру, что все мои тренажёры в твоих глазах — просто какие-то страшные железные штуковины для задротов, — на тарелку из-под лапши он смотрит долго и выразительно. И чёрт возьми, Кавех даже не знает, видит ли на его лице на какую-то долю секунды промелькнувшую улыбку — или угадывает скорее, мысленно дорисовывает её; но знает другое — сейчас ему не хамят. Определённо. Даже близко. Дерьмово это всё и грустно, на самом деле. Аль-Хайтам выкидывает пустой контейнер из-под завтрака; обняв ладонями чашку кофе, подходит к окну, ставит её на подоконник и замирает, задумавшись. — Красиво тут, правда? Он открывает форточку, и в помещение врывается ранний лучистый май. Кавех поднимается с места, подходит, становится рядом. Шпиль Академии пылает на солнце так ярко, что режет глаза; и вообще, вид и правда впечатляющий — трудно с этим поспорить. — Очень. Если попытаться остановиться, если замереть во времени, не думать ни про тогда, ни про потом, ни про почему, вообще ни про что, — Кавеху нравится этот момент. И правда — очень. Они хорошие приятели; воздух дышит весной; глаза слепит солнце. ...и рядом друг с другом — тепло и комфортно настолько, что получается даже почти не думать, что это мог с самого начала быть их общий дом и общий вид из окна. Получается. Почти. — Ну ладно, пойдём? — аль-Хайтам закрывает форточку, будто знаменуя этим, что короткая сказка кончилась; не понять, зачем вообще тогда открывал, на несколько-то минут. — У нас сегодня довольно много работы. — Угу, — Кавех залпом допивает остывший кофе. — Разумеется. Пошли.

***

На залитом солнцем балконе всё оказывается… ну, чуть лучше, чем предполагалось: хламом заставлено от силы четыре пятых площади, и изрядная часть — опять какие-то спортивные приблуды, лишь в дальнем углу стоит пара чемоданов да стопки бумаг, заботливо обёрнутые в полиэтилен. Кавех, если честно, про балкон вообще подзабыл; он и бывал-то тут до этого лишь однажды, оценил масштабы бедствия — и должен был учесть, но не особо получилось, видимо. И со своими обещаниями уехать… хорошо, погорячился несколько; но не так уж сильно, могло быть и хуже. А так… ну, плюс несколько дней; ну… — По сравнению с кладовой, — назвать это своей комнатой язык не поворачивается, — тут немного. Ну что, тогда перетаскиваем туда, параллельно отмечая пункты для списка? — Кавех опять оглядывает хламовый развал, болезненно щурясь — металлические детали яростно играют бликами на солнце, — и добавляет задумчиво: — Полагаю, тут работы дней ещё на пять… плюсом к остальному. Извини, понимаю, что задерживаюсь дольше, чем обещал, но… через неделю с небольшим уже смогу закончить. Может, оставлю тебе несколько вещей для продажи, но я уверен, ты справишься, — он усмехается суховато и неловко. — В следующие выходные, или даже чуть раньше, думаю, точно уеду, и… перестану тебе мешать. Что-то меняется в лице аль-Хайтама — разительно и резко. Черты заостряются; взгляд прохладеет; и по напрягшейся челюсти кажется, что хоть на секунду, но сжались зубы. Кавеху становится мучительно неуютно; он почему-то только сейчас — как какое-то открытие, блядь, — ощущает, что чёрт возьми… кажется, то, что он говорил в воскресенье во время ссоры… всерьёз воспринято могло не быть. Да что там. Не было. И чёрт возьми, это в общем-то обидно — ну да, конечно, опять ты импульсивный истерик, способный на эмоциях городить что угодно, — но обида эта отчего-то не ощущается, теряется на фоне остального. Аль-Хайтам деревянно отходит от двери балкона; полуложится на кровать, упираясь спиной в изголовье, скрещивая руки на груди, перекидывая ногу за ногу, — будто хочет максимально закрыться. Кавех почти на автомате идёт следом и застывает посреди спальни. Раньше он тут не осматривался особенно, так что изучает обстановку только сейчас, когда виснет странное, почти болезненное молчание. Огромная кровать — ещё больше, кажется, чем та, что была в общаге, — застелена зеленовато-однотонным, тактильно приятным на вид покрывалом; по бокам от неё — совершенно симметрично расположены две одинаковые тумбочки; на одной стоит лампа, под бледно-бежевым куполом которой притаилась небольшая книга. Рабочий стол с закрытым ноутбуком; большой телеэкран на стене; скучноузорный ковёр на полу; шкаф. Всё в нейтральных, мягких тонах, которые, кажется, даже пастельными не отваживаются быть в полной мере, чтобы уж точно никого не раздражать; всё какое-то в духе… делай своё дело и не отсвечивай, я тебя умоляю. В духе аль-Хайтама, да. Кавех ощущает себя здесь немножко ненужно и бестолково. — Слушай, да ты, если честно, — глуховатый голос разрезает тишину, — не особенно и мешаешь. Мне и самому удивительно, но вообще говоря, всё это предприятие… пока что пользы приносит больше, чем я мог ожидать. В переводе с языка аль-Хайтама на язык простых смертных — это означает: задержись здесь ещё, пожалуйста. Кавех в этом уверен, но… чёрт возьми. Во-первых, они не в таких уже отношениях, чтобы уместно было сейчас какой-то шуткой, каким-то намёком дать понять — а ну давай переведи, давай признай, что это просьба; во-вторых… во-вторых, он чертовски устал то, что имелось в виду на самом деле, каждый ёбаный раз озвучивать первым. И в-третьих… в-третьих, он понимает, что так действительно будет лучше. Потому что всё оказалось не так, как он себе представлял; потому что они друг другу — так и не стали чужими и далёкими людьми, пускай пять лет так и хотелось в это верить; потому что стоит им хотя бы пару дней не сраться и не говорить про тогда — как становится опять хорошо, и легко, и интересно, и выкручивающе больно от того, что тогда не вычеркнуть ни из прошлого, ни из памяти, и лишь вопрос времени — когда они вспомнят об этом опять, и с каждым разом… с каждым разом ещё больнее. Ещё острей ощущается, что они проебали; невыносимо. Кавех не хочет. Кавех не может так больше. В его жизни и так в последнее время было порядочно говна; ему и так безнадёжно погано от того, что именно в этом доме, что бы он для него ни значил, — именно в этом доме ему удалось наконец хоть капельку успокоиться, и перестать вздрагивать от каждого шороха, и прекратить глушить водку бутылками, и пересмотреть своё отношение к Дори, и… много всего. …и это всё не продлится долго, и это всё закончится ещё более кровавым мясом, потому что тогда — не вычеркнешь. Это он понимает. И надо валить. …а аль-Хайтам, в свою очередь, понимает, что значит это затянувшееся молчание — в ответ на очередную фразу на его языке. — Расскажи тогда, пожалуйста, что планируешь дальше делать? Кавех проходится по комнате, погружаясь ступнями в мягкий ковёр, ощущая неуютную пустоту, будто не может никак найти себе места. Подходит к офисному креслу: — Можно? — Куда угодно садись. Я переживу, — дёргает плечом аль-Хайтам. Кавех слушается. Укладывает предплечья на неожиданно удобные подлокотники. — Ну, в общем… — Хотя подожди. Слушай, перед этим, — аль-Хайтам подносит пальцы правой руки к переносице, — можно попросить тебя кое о чём? — Ну?.. — Обещай, что будешь бороться со своим алкоголизмом, хорошо? В глаза он сейчас не смотрит. — Обещаю, — легко и грустно соглашается Кавех. — Слушай, может быть, по мне не видно, но… я и сам понимаю, что это не нормально. Я не хочу так. — И начнёшь наконец питаться по-человечески. Кавех фыркает: — Какая внезапная забота. Как неожиданно и приятно. — Нет, ну серьёзно, — аль-Хайтам отнимает руку от лица, — ты просто себя со стороны не видишь. Глядя на тебя, хочется ставки делать, что тебя первым доведёт до реанимации: цирроз печени, язва желудка, дистрофия или сердечный приступ. — Ну. Рад, что я такой занимательный. Они недолго молчат. — И всё-таки, что планируешь дальше?.. Да вот самому хотелось бы знать, если честно. — Ну… — Кавех задумчиво комкает пальцами подлокотник. — Уверенности нет пока что, но самым оптимальным вариантом кажется накопить денег и действительно уехать отсюда. В Мондштадт, в Фонтейн… куда я там заявлял любопытной общественности, — он криво усмехается. — Туда, где моя репутация не будет испорчена столь категорически… туда, где я хоть уличным художником смогу быть, и никто не будет узнавать на раз-два мою физиономию, чтобы обтрепать потом где-нибудь в интернетах. — А, — совершенно буднично, не меняя тона, согласно хмыкает аль-Хайтам. — То есть, ты опять всё бросишь и сбежишь куда-нибудь подальше, где тебя не найти и не достать? — Опять? Подожди, да когда я… Кавех осекается. Кавех понимает. Кавеха обжигает — мучительно, леденяще. Блядь. Да какого хуя; какого хуя вообще вспоминать об этом сейчас; вот так вот неожиданно и резко — бить под дых, понимая прекрасно, что и без того погано. Кавех смотрит на аль-Хайтама; серебристые глаза горят осудительным, безжалостным холодом — и это после того, как сраную минуту назад этот человек всерьёз просил его следить за питанием. Ебануться. Кавех кривится от боли: — Блядь… слушай, я не хочу… — невразумительно прикрывает ладонями лицо, глотает воздух ртом. Внутри кипит; внутри клокочет; но чёрт возьми, блядь… он не хочет, правда. Не хочет — опять разругаться до кровавых соплей, а потом глазеть друг на друга волком, зализывая раны; не хочет — с этим вот пускай уже не самым близким себе человеком, но хотя бы воспоминанием о нём, хотя бы пародией на него… случайные пару недель взаимодействия — слить вот в это дерьмо. Не хочет. И приходится взять себя в руки. Кавех глубоко вдыхает; открывает лицо и говорит, стараясь взвешивать и продумывать, точно выстрел, каждое слово: — Послушай. Я… я действительно благодарен тебе за помощь, — ёбаный нахуй, при чём тут вообще вот это, и какого хуя оно первым влезло, — и я… слушай, я действительно стараюсь что-то делать. Может, у меня хуёво получается, но всё же… Стараюсь делать так, чтобы мы не переругались в слюни. Чтобы нам нормально было друг с другом. Чтобы хотя бы это время… — хотя ладно, нет, сейчас словами он всё-таки не способен сообщить всё, что кипит в мозгу, — короче, чтобы хотя бы что-то было нормально. Дерьма между нами с тобой слишком много, это всё так не исправить, но… Блядь. Сбивчиво. Бестолково. Плохо. Но аль-Хайтам молчит; глазеет на него, и кажется — возможно, только кажется, — что уже не так убивающе холодно. — Короче, блядь, — голос неожиданно крепнет; Кавех ощущает, как внутри точно разорвался крохотный вулкан. — Я пытаюсь честно доделать свою работу и уйти. И чтобы мы запомнили друг о друге ну хоть что-то хорошее, понимаешь?.. Я не хочу опять сраться. Я не хочу опять обсуждать то, что мы всё равно уже проработать не сможем. И я… блядь… слушай, я очень стараюсь быть удобным и делать так, чтобы тебе не было со мной плохо! Ты мне помог! Я ценю это! Мне… мне важно, на самом деле, чтобы после всего дерьма мы могли бы быть друг другу… хоть кем-то… — осекшись, он бессильно машет рукой, понимая, что эту мысль уже не продолжит. — Не суть. Я стараюсь, неужели ты не видишь? Но я действительно не хочу… — он запинается, жадно вдыхая, — не хочу сейчас… это всё обсуждать. Не хочу. Не готов. Не хочу опять ругаться, а потом молчать друг на друга. Слушай, да ты ведь всё понимаешь, понимаешь, к чему это приведёт, но всё равно ни с хуя посреди разговора — начинаешь вспоминать, что было тогда, хотя знаешь прекрасно, что я не могу быть адекватен, что мне будет безумно больно, да какого хера, Хайтам?! Тишина такая неловкая, такая звенящая… какая обычно и бывает после подобных тирад, переходящих на крик. — Ну… да, конечно, — глухо, негромко и как-то скрипуче произносит аль-Хайтам. — Конечно, мне-то совершенно не больно, если я не рыдаю, не скулю и не бьюсь в истерике. Кавех вскидывает голову; огненным хлыстом полосует по сердцу, и сдержать себя уже почти невозможно, но — аль-Хайтам отрывает от груди руку, предостерегающе поднимает ладонь: — Ладно, ладно… Я понял твою мысль, — он глубоко вздыхает. — Ты в чём-то прав. Кавех в последний момент глотает на языке «спасибо» в ответ. Ужасно, омерзительно. И тишина — навроде анестетика. — Расскажи тогда мне лучше про Сангема-бай. Что конкретно у вас произошло? — Да ну… — Кавех ощущает странное, почти пьянящее облегчение — какое бывает, когда огромная опасность обошла стороной; хотя… не уверен уже ни в чём: ни в том, что огромная, ни в том, что обошла. — Ещё скажи, что в новостях это не читал, — дежурно, как-то почти для проформы усмехается он. — В новостях я много чего читал. Но совершенно уверен, что не прочёл там о том, что было на самом деле, — аль-Хайтам плотнее скрещивает руки на груди. — Так расскажешь? — Да в общем-то особо и нечего рассказывать, — устало откликается Кавех. И в последующий час — полностью опровергает собственный тезис. Поначалу говорить тяжело; поначалу этот лёд во взгляде аль-Хайтама — будто бы подрубает крылья, заставляя осекаться; но со временем… да что там, буквально на глазах — сменяется интересом. Кавеха заебал этот маятник до жути, но об этом он подумает потом. А сейчас — вспоминает, вспоминает вслух и увлечённо обо всём, что было; как Дори его нашла, как предложила ему проект, о котором он не смел и мечтать, тем более — так рано; как он был с головой погружён в работу, почти не ел, почти не спал и чувствовал себя невозможно счастливым; как они с Дори любили под конец рабочего дня посидеть вместе, что-нибудь выпить — и поговорить, хотя говорил, конечно, большей частью он, а она — слушала, слушала… …он понимает, конечно, что был тогда идиотом; что сам, наверное, подставился; но чёрт возьми — и это не мешает вспоминать о тех встречах с тоскливо-щемящим восторгом, и даже аль-Хайтам — спасибо, — здесь не практикуется в остроумии. И вообще, спрашивает мало, даже для себя; и в основном… как ни удивительно… тоже — слушает, слушает. Кавех рассказывает, как его обвинили впервые; как он отреагировал; что было дальше; что было дальше, дальше и дальше, и да, блядь, это всё ещё выкручивающе больно — но уже, кажется, не настолько. Он не уверен, стадия принятия ли это — но, определённо, уже не та стадия, которая была ещё пару недель назад; впрочем, конечно, всё равно хуёво — и рассказ о финале этой истории выходит на порядок менее цветастым, чем остальное. И только закончив — Кавех поднимает взгляд на аль-Хайтама, осознав, что, кажется, ещё с того момента, как перешёл к пересказу обвинения, лишь сосредоточенно изучал узор на ковре. Аль-Хайтам смотрит внимательно. Цепко. Чуточку прищурясь, и всё-таки ехидные искры играют в уголках его глаз. Он резко, рывком поднимается, садясь на кровати и скрещивая ноги; и на его приблизившемся лице — Кавех может разглядеть каждую иронически-недоумевающую морщинку, и вообще, всё это выражение, которое… непередаваемо. Правда. Аль-Хайтам прикрывает лоб рукой; несколько раз вдыхает ртом, будто намереваясь что-то сказать, — а затем осекается, усмехаясь потерянно и странно. Кавех понимает уже, к чему всё; понимает, что сейчас — услышит много гадостей, и скорее всего — выжигающе ядовитых, и возможно даже — вполне заслуженных. Аль-Хайтам наконец набирает побольше воздуха в грудь, опускает руку — и произносит: — Так. То есть. Сангема-бай с чего-то наняла тебя, едва покинувшего филиал Академии, строить свой дворец. Была с тобой очень мила, но часто подпаивала и любила слушать, что ты рассказываешь, когда пьян, а ты был и не против. А после — ты обворовал её на какую-то титанически смешную сумму. А после — заявил, что ничего подобного не делал. А после — всё-таки сознался; да и не только ей лично, но и официально в суде… Я ничего не упустил? Кавех угрюмо сжимает зубы. — Фактически — нет. — И за всё за это ты — внезапно совершенно — заработал штраф, достаточно крупный, чтобы тебе пришлось продать апартаменты, и огромный репутационный урон, и… — Аль-Хайтам замолкает, глядя куда-то на плинтус, и пару секунд будто собирается с мыслями, а затем опять поднимает голову — и спрашивает очень выразительно, артикулируя нарочито: — За-чем. Кавех, конечно, другим словом бы это сформулировал; и от этого — почти смешно, до того это всё нелепо. — Зачем что? — Зачем всё. Зачем ты всё это сделал. Кавех прикрывает глаза. Пружинисто встаёт со стула; скрестив руки на груди, начинает расхаживать по комнате. — Ну смотри, давай по порядку, — с несильной, но всё-таки скребущей горло злостью произносит он. — Зачем я согласился этим заняться? Тут ответ, я думаю, очевиден… — он чуть медлит, не зная, стоит ли сейчас быть искренним, — это было, ну… один из самых интересных проектов, над какими я когда-либо мог работать. Зачем я с ней пил и общался? Ну… тут скорее не зачем, а почему. Как, впрочем, и в большинстве твоих вопросов; тебе вообще всегда было свойственно эти термины путать. …не удивлюсь, если ты не понимаешь до сих пор, что люди что-то чувствуют почему-то, а не зачем-то. — Мне просто это нравилось, — дёргает плечами Кавех. — И да, конечно, я видел, что она меня изучает, что ей больше нравится слушать, чем говорить, но… Не знаю. Она мне была симпатична. И если честно, я ощущал, что это взаимно. Ну не тратила она бы на меня столько времени, если бы ей было совсем не интересно. Не приезжала бы так часто, не угощала бы меня бухлом, не сидела бы со мной вместо того, чтобы осматривать стройку. Уверен, ей тоже нравилось меня слушать; ну или, как минимум, как бы она это назвала… — сердце чуточку колет тоской, — казалось забавным. Что тебя удивляет? — Гм. С учётом того, что мы оба знаем, что было дальше, я лучше промолчу. — Мудрое решение, пожалуй. Ну так вот… — он чуть теряется, невольно убыстряет шаг, — а касательно того, что было дальше… Бля. Знаешь, это сложно. Очень сложно, на самом деле. Ну то есть… Он снова с размаху плюхается на стул, который недовольно покачивается в ответ, закрывает лицо руками — и зло, почти торжественно простанывает: — Да проебался я! Просто пиздец проебался, вот и всё, иначе и не скажешь! Это, наверное, самая наитупейшая хуйня, какую я в жизни делал, — и тут же настороженно вскидывает взгляд из-под ладони, ожидая, что аль-Хайтам непременно захочет возразить; но тот смотрит внимательно, с какой-то горечью, без тени насмешки на лице. — Я… не знаю даже, как объяснить, как это вышло… На автомате? По привычке? Мне нахер не нужны были те деньги, мне платили достаточно, да и не это было главное тогда. Бля, ну ты же знаешь, я и так всегда эти бумажки душные не любил, а тут вообще — на кураже был несколько месяцев, вообще не там мозгами, совершенно! Ну подвернулась скидка, ну было там в смете что-то другое… и я не то чтобы прям не заметил, но бля… Он плотнее прикрывает глаза. Если честно, ему сейчас очень стыдно. — А потом, когда Дори… Сангема-бай и её человек… партнёр… короче, когда меня первый раз к ногтю прижали, там тоже гадостно вышло. Они такие… главное, даже, знаешь, — Кавех морщится, — главное, я понимал ведь даже, что они мне… ну, готовы ещё навстречу пойти. Жалеют, наверное, — с презрением выплёвывает он. — Но это всё обставили так… Мол, а может быть, ты просто пролошил? Просто забыл? Просто перепутал? Ничего-ничего, не волнуйся, мы всё понимаем, ты ж неопытный дурачок без минимальной компетенции, а в первый раз всем сложно! Это… бля, мне тяжело объяснить, но это реально было мерзко. То есть… как-то… снисходительно, как-то подчёркнуто даже вот любезно — и мерзко. Одновременно. А я подвыпивши ещё был, и меня просто в клочья бомбануло. Плохо помню даже, что орал… что-то вроде того, что сам разберусь, найду виноватых, что я глубоко оскорблён таким… — он сглатывает, ощущая, что горло практически душат всхлипы, — таким мнением о своей работе… Глаза предательски щипет. Кавех глубоко и медленно дышит, не отнимая рук от лица, не запрокидывая голову, не меняя позы. Его слёзы за время дружбы аль-Хайтам наблюдал столько раз, что уже и не вспомнишь; но сейчас… сейчас не хочется это показывать. Совсем. Глупо реветь из-за истории, которая уже произошла. В которой ты сам виноват. Которую давно уже должен был бы прожить, принять и отпустить, если бы умел хоть чуточку думать головой. Глупо-глупо-глупо. — Она ещё, — тихо говорит себе в ладони Кавех, пытаясь выровнять голос, — она ещё потом сказала, что якобы я подставных виноватых хотел найти… Ну сука… Никого я подставлять не собирался, конечно. Не знал, что делать. Признаться — стремался. Несколько дней молчал, а потом… потом всё, она подала в суд… Вот тут Кавех уже понимает отчётливо — пора, однозначно пора замолчать, чтобы не разрыдаться. — А ты не знал разве, что у неё железобетонные принципы на эту тему? — доносится до него голос аль-Хайтама. — Это для неё один из любимых вариантов проведения досуга. Засудить кого-нибудь из сотрудников, кто посмел, грубо говоря, украсть из офиса коробку скрепок. Долго, муторно, показательно — и в итоге, вполне вероятно, с очень скромным приговором, потому как Сангема-бай не результат нужен, а процесс, во всех смыслах слова. И возможность в ходе этого процесса щедро намекать, публично и не очень, что вот она-то не потерпит ни коррупции, ни воровства, ни кумовства, ни бюрократии… не то что, сам понимаешь, некоторые. — Теперь уже знаю, — угрюмо хмыкает Кавех; под ключицами лижет злостью — и это придаёт сил наконец опустить руки, ощутив, что слёзы отступили. — Адвокат рассказал. — То есть ты, подожди, — аль-Хайтам выглядит удивлённым, практически растерянным, — то есть ты, серьёзно, ты даже не только на неё работал, но и, понимая, насколько это влиятельный человек, постоянно с ней пил, общался, считал приятелем, но… даже не удосужился навести справки и разобраться, как себя правильно вести? — Я тебе уголовный розыск, чтоб справки наводить? — чуточку огрызается Кавех. — Кое-что о ней знал, конечно. Но прежде всего меня волновало, что она как заказчик своей репутации не запятнала. А выяснять всю подноготную, моральные принципы и политические взгляды… это уж увольте. — Не знать о политических взглядах Сангема-бай — это… — …совершенно нормально, если мы просто общались на другие темы! Точнее, как… Да, в основном я трепался, она слушала. Но что такого-то, если это устраивало нас обоих?.. Она неглупая, она комфортный собеседник, а я не какой-нибудь вражеский шпион, чтобы рисковать разболтать какую-то великую тайну! Хотя она, возможно, думала иначе, но… — Кавех медленно выдыхает, — ладно, не важно. Да и блин, ну ничего бы не поменялось, если бы я с ней не… дружил, — он иронично, со злобой выделяет голосом последнее слово. — Может, только в худшую сторону… наверное. Аль-Хайтам задумчиво молчит. Эмоцию, которая угадывается сейчас на его лице, Кавех назвал бы, наверное… недоумением. Пожалуй, так. — А почему признался… — уже глуховато, блекло подытоживает Кавех. — Ну, в разговоре с До… с Сангема-бай, — какая дурацкая, спотыкабельная для языка фамилия, — просто оно само собой всё вышло. Да и я надеялся, что обойдётся… А потом… ну блядь, а как думаешь, а что я должен был сделать, если реально был виноват? И прекрасно понимал это. Ну блядь. Мне адвокат советовал, кстати, в несознанку уйти, хотя бы для репутации — мол, соврал ей, что это я, надеясь откупиться, до суда не доводить, а теперь… — Кавех опускает голову и прикрывает глаза, ощущая, как потяжелели веки; опять стыдно. — Но блядь… смотрелось бы всё это так жалко. Не знаю, как такое смог бы… да от себя бы потом блевать тянуло. И что сказать-то было? Что реально проебался, не уследил, дурачок некомпетентный? Или действительно подставить кого-то? Или просто по-тупому в отказ уйти — ничё не знаю, ничё не видел, и при этом… при этом ей в глаза смотреть, ну серьёзно?.. Так. Нет, не плачем; мы всё-таки не плачем. Впрочем, сейчас уже не особо и тянет; просто горло саднит как-то грустно и дребезгляво. — Я не ебу уж, что она обо мне думала, а я… я к ней реально хорошо относился. И так теперь вести себя с ней, когда сам проебался, было бы… ну, совсем мразотно. Я бы тогда подтвердил, фактически, что она всё сделала правильно, — он ощущает, как голос начинает чуть позванивать, — что со мной так можно… что со мной так и надо. Но только… блядь, если честно, в тот момент я на неё был пиздец как зол. Поэтому, кажется… у меня и признательная речь, и последнее слово тоже не очень так… извинительные вышли, вряд ли… она там что-то уловила. Скорее наоборот даже… ну бля, как в том анекдоте, про «Эльмирчик, а ну-ка три раза попроси прощения», помнишь?.. Кавех даже удивляется сначала этому непривычному звуку. Но подняв голову, видит, что аль-Хайтам смеётся — причём искренне, даже не пытаясь замаскировать это под аккуратно-ядовитую ухмылку; и Кавеху тоже на мгновение становится легко — так, что он неуместно улыбается во весь рот, и слёзы, застывшие где-то у глазных яблок, невидимо гаснут. — Нетривиальный у тебя ассоциативный ряд, конечно, — замечает аль-Хайтам, успокоившись. — Реалистичный. Я видеозапись потом смотрел из зала суда. Пиздец. И короткое молчание уже не кажется напряжённым. — Ну, в общем, так вот оно всё и было, — произносит Кавех. — Потом уже… ну, потом ты знаешь. Да и вообще, она ещё с того своего звонка не общалась со мной иначе, кроме как через юристов. Но мне… — он снова не знает, нужна ли сейчас искренность, и снова выбирает простейший путь, — мне хотя бы перед ней сейчас… не очень стыдно. Да и не только перед ней… Он не то чтобы осекается — просто позволяет фразе затихнуть; нет, столько искренности, наверное, даже самому ему сейчас не нужно. — Я не знаю, что сказать, если честно, — медленно произносит аль-Хайтам, разглядывая покрывало. — По поводу всей этой истории. Пытаюсь понять твою логику поведения, но откровенно тебе скажу, безуспешно, причём — этак, знаешь, категорически, до удивительного безуспешно. Будто что-то из другого измерения, где законы логики вроде и должны быть, но их не получается осознать. Ты какой-то… непостижимый, Кавех. — Непостижимый долбоёб. Как красиво ты это сформулировал. — Ну. Заметь, не я это сказал. — И на том тебе спасибо. И Кавех опять предательски ловит себя на… даже не мысли, а понимании скорее: именно здесь, именно в компании этого человека — с которым они час назад опять едва не разругались, — даже такие дерьмовые истории вспоминать отчего-то легче. — Короче, как видишь… перспектив у меня теперь в Сумеру никаких нет, — может, не стоит поднимать эту тему, но чёртово опять сбежишь всё ещё обидно свербит внутри, — ну, кроме дешёвых анонимных коммишек. И то… я не то чтобы о себе много как о художнике думаю, но… если раскручусь, имя сделаю — людям интересно станет, кто я в реале. Может выйти очередной скандал. Будто мне этого было мало… и так уже не отмыться. Он плавно откидывается на стуле, и это неожиданно комфортно; чёрт… лучше его спине не бывало, наверное, с тех пор, как он продал мебель из той квартиры. — Шумиха утихнет, но в архитектуре мне теперь тут точно все дороги закрыты. Так что… видимо, да, надо уезжать. — И зачем? Чтобы там можно было перебиваться дополнительно ещё и дешёвыми уличными портретами, стоя на бульваре целый день в любую погоду, что ли? — Вообще-то тоже вариант не такой плохой, — чуть обиженно замечает Кавех. Хотя, конечно, сейчас вариант этот таковым не звучит — но аль-Хайтаму не понять, наверное, как можно просто стосковаться по людям, по их словам, движениям, жестам; по возможности просто взять и улыбнуться прохожему, не рискуя назавтра читать о себе в жёлтых пабликах. — Ну так он одним из основных для тебя выглядит в случае эмиграции. Либо да, другая очная работа, но, вероятнее всего, ещё слабее связанная с твоей специальностью. Риск быть узнанным в лицо там будет меньше, несомненно, хотя я и такого бы не исключал. Если говорить о Фонтейне, то наши люди нередко туда ездят на конференции. А Мондштадт неплохо развит в плане медицины, да и банальный туризм у нас пока что достаточно популярен. — Аль-Хайтам снова распластывается на кровати, на этот раз в более открытой позе: подложив ладони под голову, с явным удовольствием вытянув ноги. — Но хорошо, ладно. Этой вероятностью пренебрежём. Но неужели ты правда думаешь, что у тех, кто захочет взять тебя на какой-то серьёзный проект, не будет под рукой интернета?.. Или что им не придёт в голову ввести твоё имя в поисковик — и прочесть о тебе всё то же самое, что можно прочесть и в Сумеру?.. — Им хотя бы этими потрясающими новостями не жужжали в уши пару месяцев кряду, — хмуро хмыкает Кавех, понимая, что замечание не лишено резона. — Не спорю. Я об этом и говорю — простые обыватели, скорее всего, в массе своей будут не в курсе, кто ты такой. Но ты же сам понимаешь, архитектор — не художник на парочку иллюстраций, в роли которого сойдёт и аноним, лишь бы умел рисовать. Умные люди в любой стране перед тем, как нанять тебя, наведут справки и наверняка узнают твою историю. Рабочим вариантом выглядит разве что полная смена имени, вместе с дипломом и прочими документами, но тогда возникнут другие проблемы: с портфолио, с тем, чтобы объяснить, чем ты занимался все годы после окончания обучения… Боюсь, в наш век интернета всей правды полностью ты всё равно не скроешь. — Ты не утешаешь. — Да я и не пытаюсь, — просто откликается аль-Хайтам. Кавех начинает злиться. — Ну хорошо, хорошо. Допустим, ты во многом прав, только нахера ты мне сейчас говоришь всё это? Подчеркнуть, в каком я дерьме? — он раздражённо мотает головой, откидывая с лица пару прядей. — Сам-то что бы сделал на моём месте… ну, не считая того, что ты бы, разумеется, — он почти честно пытается быть не ехидным, но нет, не выходит, — в такую ситуацию, конечно, не попал бы в при-инципе?.. Аль-Хайтам щурится; по-прежнему не поворачивает головы, продолжая созерцать потолок. — Ну, я бы на твоём месте, пожалуй… — он начинает с характерной усмешкой, а затем осекается, серьёзнеет как-то, будто и впрямь задумался над вопросом. — Не знаю, если честно. Но в такую… да, в точно такую ситуацию я определённо бы не попал, думаю, ты не будешь спорить. Но речь сейчас о тебе. — И что, и зачем она, эта речь?.. Аль-Хайтам по-прежнему издевательски спокоен и будто всё ещё наслаждается тем, что может себе сегодня позволить в середине рабочего дня так внаглую валяться на кровати. Потягивается, разводя в сторону локти; запрокидывает голову, приминая пухлую подушку, и отвечает почти лениво, будто сидит сейчас где-нибудь на вершине горы, любуясь пейзажем: — Кавех, если честно, я тебя не узнаю. Я ведь прекрасно помню, что когда мы с тобой учились, ты был именно тем человеком, который способен убедить кого угодно и в чём угодно. Причём заговаривал зубы так, что жертва искренне этим наслаждалась, считая тебя приятным обаятельным юношей, а своё решение — полностью добровольным и осознанным, — он усмехается, причём, кажется, чуточку печально. — Тебе напомнить, как ты за два дня договорился о смене комнат, да так, что нам ещё кучу продуктов оставили в благодарность? Или как ты приходил на экзамен, где знал от силы несколько билетов, по предмету, который не посещал ни разу за семестр, — а потом возмущался на весь коридор, что тебе поставили «хорошо», а не «отлично»?.. — Ну… — Кавех чуточку смущается; хотя, признаться, на похвалу это не особо похоже ни по интонации, ни по содержанию, но отчего-то всё равно неловко. — Скажешь тоже. Далеко не всегда так было, мне просто везло иногда на преподов. Ну и блин, да… при таком раскладе это реально бесит. Когда тебе, по сути, весь билет сами рассказали, на допвопросы сами ответили, оценку поставили только за то, хорошо ли ты слушал… но при этом не пять. Обидно, знаешь ли! — Ага. Только другие, кому везло на тех же самых преподов, потом на весь коридор точно так же громогласно ныли, как их завалили эти звери. Бля. Кавех не понимает, если честно, куда и почему так резко повернул разговор, но это… странно. Этак по-хорошему странно, именно так, за что он, в числе прочего, всегда любил их общение; но блядь… сейчас, всё-таки, какая к чёрту уже разница?.. — Слушай, да чего уж теперь? Мы с тобой… давно уже не студенты, — и эту фразу произносить не очень приятно. — Мы здорово изменились. — Мне иногда кажется, что меньше, чем ты думаешь. — Кавех на корню душит мысль о том, что аль-Хайтам этими словами себя компрометирует… ну, здорово так. — Знаешь, я… — он чуточку морщится, будто ему тоже не очень приятно такое говорить, — я, конечно, совершенно не в восторге от общительных словоохочих покупателей, которых поначалу обрабатываешь ты, а разбираться с ними потом приходится мне. И даже за то небольшое, казалось бы, время, которое нужно, чтобы осмотреть и погрузить товар, меня умудряются окатить просто литрами ненужной информации, — аль-Хайтам щурится так, будто демонстрирует потолку, что очень недоволен его поведением. — Но вообще, если честно… Где-то с год назад я пытался продавать свои вещи самостоятельно. Да, объявлений было меньше, да и на сообщения и звонки я… гм… отвечал не так активно, но… Честно признаюсь, такой скорости, как у тебя, мне и не снилось. Да и судя по тому, что я читал на форумах о том, как шёл процесс у других людей, озадачившихся таким вопросом… Ты до сих пор неплохо умеешь убеждать, Кавех. Даже если потом с этими твоими убеждёнными крайне тяжело и неприятно общаться. Что там про комплименты, неотличимые от оскорблений?.. Кажется, это опять оно. — Я… кххх… ладно, давай будем считать, что я польщён, — несколько сумбурно откликается Кавех. — Но если не секрет… как это связано с тем, с чего мы начинали? Аль-Хайтам пытается, кажется, пожать плечами; в его позе, конечно, выходит не особо. — Убеди их, — коротко отвечает он. — Слушай, я не верю, что для тебя это такая уж проблема. Да, у тебя пятно на репутации, но давай честно, она и в Академии у тебя была далеко не идеальной, особенно по тамошним меркам, но это тебе не мешало. Ты тогда умел придумать, почему тебя на парах не видели ни разу за год, но это не мешает тебе с огромным уважением относиться к предмету. Ты сейчас умеешь аргументированно обосновать, — кажется, он прячет улыбку, — почему мой тренажёр для становой тяги, который и приобретён-то был подержанным, выглядит так, словно его ногами били, и в итоге продаёшь его дороже, чем я когда-то купил. Ты что, не обратишь историю с Сангема-бай в свою пользу?.. Кавех опускает голову. Ему, если честно, чертовски приятно это слышать; но всё-таки… как ни крути, а аль-Хайтам всегда обитал чуточку в своём мире. Он, возможно… недооценивает то, что сейчас происходит; да Кавех тоже, в общем-то, недооценивал ещё недавно совсем. — Слушай, Сангема-бай — не препод, на чьи занятия полгруппы клали хер, и ему хочется теперь видеть, что хоть кто-то его предмет ценил, несмотря на это. Не понимаешь, что уровень совершенно другой? Думаю, если я ещё раз всплыву в архитектуре где-нибудь в пределах Сумеру… да даже, может, ты прав, что и не только… — Всплывай не в архитектуре, — и чёрт, опять эта странная способность не перебивать будто, а продолжать фразу. — Я никогда не замечал за тобой, признаться, чтобы для тебя клином свет сходился только на этой области; то же рисование, кажется, тебе интересно не меньше. Поменяй сферу деятельности, найди что-то другое. Сангема-бай, может, и хотела опорочить твоё имя как архитектора, но я сомневаюсь, что она будет преследовать тебя вечно и единственным выходом станет эмиграция из Сумеру. Не обижайся, но больно много о себе мнишь. О. Как вовремя, именно в тот момент, когда Кавех уже решил, что ему действительно пытаются сказать что-то приятное; спасибо. — А в том, что для работы в новой сфере крайне важен твой опыт в архитектуре, а тогда тебя просто бес попутал… или ошибочка вышла… или что ты там в таких случаях говоришь… думаю, людей ты убедить сможешь, — так же прохладно продолжает аль-Хайтам, мастерски балансируя на грани похвалы и хамства. — Но вообще, я полагаю, ты мог бы сделать больше. — В плане… — Поговори с Сангема-бай. Кавех кривится: — О чём мне с ней разговаривать?.. — О, да брось. Ты мне сам недавно излагал, что ты за время вашего общения успел ей сделаться симпатичен, и обрати внимание, я в этом даже не усомнился, — деловито, чуть тише подмечает аль-Хайтам. — Потому что вполне могу в это поверить. Касательно тебя — могу. И да, между вами произошёл до безумия некрасивый конфликт, но если вы раньше… хоть сколько-то… были близки друг другу, почему ты считаешь, что сейчас нет никакой возможности примириться? — Потому что… э… не знаю, потому что она подала на меня в суд?! Потому что её шавки раззвонили это дело буквально везде, куда дотянулись, а она была и не против?.. — Полагаю, что шавки свои собственные… большинство, во всяком случае, — с едва уловимым снисхождением, будто известную истину, поясняет аль-Хайтам. — Не все, но таковых немало. Им попросту нужны слухи и зрелища, не столь существенно, о ком и какой степени правдивости, и уверяю тебя, саму Сангема-бай в таких изданиях обсуждают на много порядков чаще, нежели твою светлую персону. Кавеху вспоминается тот пост о её отдыхе; он совершенно не фанат жёлтых пабликов и не знает, что там в моде, но… вероятно, да, тезис не так уж далёк от истины. — Но что касается непосредственно её самой… Знаешь, лично мне кажется, что она человек хотя и принципиальный — причём порой категорически, непоследовательно и почти алогично, этого не отнять, увы, — но в то же время достаточно адекватный и определённо неглупый. — Ну уж если неглупый — у меня точно нет никаких шансов, — криво улыбается Кавех. — Почему же? А я бы сказал, что скорее наоборот, — аль-Хайтам впервые за разговор поворачивает голову, скользя по Кавеху неожиданно холодным и цепким взглядом. — Когда неглупый человек симпатизирует кому-то, и уж тем более дорожит им, считая своим другом, — он, вероятно, знает, почему это делает. И имеет для этого серьёзные причины. И более того, вероятно, того, другого человека, тоже считает достаточно умным — а значит, они вдвоём могут сделать что-то, чтобы конфликт их не рассорил навсегда, разве нет?.. У Кавеха на секунду пересыхает в горле. Не важно. — Боюсь, ты переоцениваешь близость отношений между мной и Дори, — кашлянув, произносит он. — В конце концов… она просто привозила мне вино, я пил, я трындел о чём-то, она слушала. Ну и параллельно я строил ей дом. Ну и как-то ничего больше. — Он ждёт ответа пару секунд; и не дождавшись, и так и не решившись поднять глаза, добавляет: — Хотя… если честно, ты предлагаешь любопытные вещи. Подумаю над этим. Спасибо. — Обращайся, — глухо откликается аль-Хайтам; и Кавех, наконец смотря на него, видит, что тот уже опять разглядывает потолок, сосредоточенно и плавно, почти медитативно. А затем — аль-Хайтам рывком садится, опуская ноги на ковёр: — Ладно. Разговор был занимательный, но мы несколько заболтались. Нужно что-то успеть до того, как меня настигнет карающая длань Академии в лице аль-Бехнама, — произносит он без тени усмешки. Поднимается с кровати, подходит к балкону: — Пошли? — Пошли. Аль-Хайтам опять распахивает балконную дверь, впуская в комнату ещё больше света.