Глава тридцать вторая. Часть четвёртая. Это чёрные мыши, как слышно? Приём. Дурная связь, это кровавый водопад, приём.

— Венгера, 212 год после Ноя. Ыёгай. Повстанческий предел. Комната Агнесс. 29 ноября. 10:34 утра —

—.. искусственно ввести тойкура в состояния повторного импульса можно с помощью нескольких манипуляций..        Забормотала Агнесс шёпотом, разбив тем самым напряжённую тишину, как керамическую вазу: громко, резко и без предупреждения.       Бен аж очнулся, подскочив на кровати. Расслышав информацию лишь с третьего слова, он, словно примагниченный, вновь прилип к Эйлер, едва ли не подставляя ухо к чужим губами.       Мозг жадно впитывал настолько сказочную информацию, стоящую, наверняка, нескольких жизней. На ком-то ведь проводился этот чудесный эксперимент, дабы вывести идеальную формулу?        Жаль, что первая часть предложения была не слышна, иначе бы расслабленность рассредоточила внимание, а тревога, острыми когтями впиваясь в кожу, карабкаясь от пяток до кожи головы, вызвала мурашки. Мысли, будто бы стадо буйволов, сбивали здравый смысл, втаптывая в грязь, раз за разом не давая подняться тому даже на локтях.       Тем не менее факт того, что Агнесс не запомнит собственные слова, означал одно: слушать обязательно, вне зависимости от обстоятельств. Стоило, конечно, их выяснить, но.. как тут поговоришь, фактически, с живой куклой? Удивительно— подобное действительно возможно. Мир чудесен и полон неожиданностей.       Если перед ним сейчас создавался запретный пик для искристого пути, то изумляться нечему: это и вправду десятое чудо света, идущее, по своей уникальности, сразу за четырьмя бриллиантовыми кольцами.        Мозг лихорадочно продолжал запоминать каждую деталь, которую тойкурка совершала: хмурилась, кусала губы, чрезмерно тёрла палец, норовя оставить заусенцы. Удивительно, что с такими нервами девушка не обглодала правую руку, как многие любят делать, когда ещё имелась возможность. То ли вкус собственной кожи не привлёк, то ли здравый смысл взыграл.        Учитывая, насколько долго внутри копились эмоции, едва не убившие в один прекрасный момент свою хозяйку, стоило отдать должное: никаких карательных процедур суицидального характера у пострадавшей от цизедства не имелось.        Конечно, воскрешение нельзя отнести к проклинательству, второму из трёх типов цизедства, а потому схождение с ума не должно входить в список побочных эффектов. И всё же.. потерять руку, а затем ослабевать, наблюдая, как силы вместе с надеждами таят на глазах, должно быть невыносимо.       Немая от ужаса, красная от нескончаемых слёз, не желающая есть и пить, спящая буквально двадцать часов в сутки… такой её мозг запомнил когда-то, слишком отчётливо выбив на подкорке тот образ. Больничная рубаха, завязки на которой она не утруждала даже одарить взглядом, красные после слёз глаза и щёки, трясущаяся нижняя губа в приступе приближающейся истерики, залеченная и перемотанная культя, выглядывающая из-под рукава, удлинённого за счёт оголённого плеча. Действие обезболивающих совсем скоро пройдёт, из-за чего посещение окончится через пару минут, оттого картина становилась ещё печальнее: бесконечный сон и боль стали необходимостью, с помощью которых тело чувствовало жизнь. Живот громко урчал, но девушка словно его не слышала. Не ощущала той боли, с которой разрывается желудок и присохший язык пытается оторваться от нёба.        Лишь туманный взгляд остекленевших глаз и бесконечно печальное: « Папа »… стали для Бенедикта настоящим ночным кошмаром, преследующим во снах до этого дня.       Раньше спать с Агнесс в одной кровати значило продрыхнуть до обеда, когда солнце пышным солнечным одеялом накрывает землю, после— тревожным ожиданием чего-то. Кюри не мог признаться самому себе, что натурально боится оказаться тем, кого пришибут в приступе ночного лунатизма. Это значило подвергнуть себя риску, когда его даже не намечалось. Это значило.. увидеть кошмар, а на утро проснуться, словно ничего не было, умыться ледяной водой, шокировав нервную систему, и, наконец, прийти в боевую готовность.       Таки живут все матери, или ему повезло стать родителем особенного ребёнка?       Быть «мамочкой» команды звание не то, чтобы почётное. Скорее обременяющее миллионом разных менеджерских задач, повышающих когнитивное напряжение, доводя нервы до состояния оголённого провода, когда вода способна не потушить пожар, а послушать его началом. —.. тойкур должен находиться в состоянии повышенного напряжения, словно на него, прикованного к стене платиновыми наручникам, несётся станок с циркулярной пилой, у которой уж точно не имеется предохранителя..        Немного помолчав, словно думая над дальнейшим оформлением мыслей, Агнесс проговорила на выдохе: —.. пульс доходит до 180 ударов.        Дальше Бенедикт слушал, затаив дыхание, под конец монолога Эйлер едва не задыхаясь от нехватки воздуза в лёгких. — Искусственный импульс более опасен, поскольку является осознанным. Сами тойкуры не в силах рассчитать собственную мощь, от чего любое действие сопровождается неминуемыми травмами, пока в бессознательном состоянии импульса тела само защищает себя от внешних повреждения, однако может буквально выворачиваться изнутри.       Голос девушки, ровный и тихий, навевал спокойствие и сонливость, нарочно убаюкивая слушателя, однако информация, подаваемая жёстко и вдумчиво, отрезвляла. От услышанного складывалось впечатление: ей надиктовывают. Ну, или она сама цитирует отца. И непонятно, что более жутко: слушать подобное от Элио, который всё это и узнал, или от Агнесс, старающейся в тайне вынести всю имеющуюся информацию. — Не всегда важно, чтобы на теле имелись раны, но если это поможет прийти к желаемому сердечному ритму, то, разумеется, несколько травм не помешает. Самое главное, чтобы тело испытывало нужду в крайней степени защиты, когда мозг уже не справляется с решением логической цепочки выживания..        Девушка замолчала, серьёзно нахмурившись, подобно котёнку, унюхавшему протухшую рыбу. Поджав губы, она свела брови на переносице, пальцами сцепив ладони. Наверняка Элио рассказывал нечто, что не заслуживало огласки, а потому Агнесс предпочла не транслировать постороннюю информацию, сугубо личную, судя по усилиям, которые та прилагала для сокрытия.        Несколько капель пота скатились со лба, разбежавшись разными дорогами: кто через линию челюсти продолжил русло вниз по шее, кто-то остановился, став каплей на носу, пока третья с шипением исчезла.        Бенедикт, внутренне напрягшись, вдохнул побольше воздуха и приложил руку ко лбу тойкурки: терпимо. Стоит только ждать, раз сеанс никак не вредит, но тогда.. почему капля испарилась столь стремительно? Привстав на коленях, упираясь ими в жёсткие пружины кровати, Кюри приложил руку к задней части шеи, проводя ладонью до копчика, залезая под майку.        Да, бескультурно, даже вульгарно, но они, друг друга, как никак, и в более неприглядном свете видели. Стеснение в ситуациях, связанных с ними, не более, чем механизм приличия, позволяющий другим не испытывать неловкости от их поведения. Конечно, наедине они творили, что хотели, однако соблюдали рамки установленной морали: хотя бы не нагие.        Кожа спины, покрытая гладкими шрамами и пушистыми волосками, незаметными даже при солнечном свете, встретили ладонь приятным теплом. Ложная тревога… Опять.        Выдохнув, парень уселся напрочь, взяв девичьи руки в свои, аккуратно разгибая металлические пальцы один за другим с особым трепетом, пристально глядя на лицо напротив. Теперь образ в голове сменился, став едва ли не новым воплощением умиротворения: лицо разгладилось, напоминая умиротворённую статую, губы вновь сдержанно приоткрыты, а груди равномерно вздымаются, ощущая сырость, но вместе с тем и новый приток кислорода.        Картина словно сменила стиль, став совершенно видением одного и того же, но у разных художников: кто-то видел в Агнесс неприкаянную душу, которую терзала плеть жестокой реальности, а некто разглядел в этом истинную красоту. Болезненное против здорового. Боль против покоя. Слёзы против умиротворения. Потеря смысла жизни и его обретение.

В одно окно смотрел всё тот же,

разное время подгадав,

Однажды видел дождь и грязь,

Потом—лоз виноградных вязь.

Когда птицы поклевали, оставив лишь шкурку,

Парнишка с уверенностью натравил на тех Мурку.

И когда первоцвет открыл лепестки,

Бенедикт не умел глаз отвести.

Красота меняется, даже если один смотрящий.

      И, спустя несколько минут томного ожидая, Агнесс, наконец, приходит в себя. Глаз распахивается, буквально вспыхивая, подобно свече в беспросветной мгле, подсвечивая лица обоих. — Привет.        Улыбнулась она мягко, прищуриваясь. Бенедикт, прикладывая едва теплый металл к собственной щеке, потираясь ей о руку, как самый доверчивый и счастливый в мире кот. — Привет.        Глупость этого диалога, пожалуй, не описать и тысячей эпитетов. Смысла в нём столько же, сколько и в драгоценных украшениях. — Нам нужно связаться с Рэем.        Вдруг выдала Эйлер, ни с того ни с сего огласив поразительную идею. Казалось, что та действительно просто возникла в голове, сформировавшись из мелких пузырьков мыслей в общую картину. — Тебе когда-нибудь говорили о том, что твои внезапные идеи.. очень нелинейны? — У нас тут не типы подхода к изучению истории, а вполне серьёзная информация.        И, тем не менее, мягкость чужой улыбки не пропадала и на миг. Чужое замешательство явно не вводило девушку в состояние нервозности. — Я не уверен, что это действительно удастся. В конце концов— мир духов очень нестабилен, а он, к тому же, не самый развитый в духовном плане тойкур, дабы сквозь барьер услышать наше послание. — Тогда… он ведь сейчас должен быть в горах, с семьёй, верно? Там есть Малейса и Мавойхан, почему бы не попробовать связаться с ними? — Рискованно. Мы наверняка не знаем, там ли Рэй. Твои попытки могут усугубить внутреннее старение души. Мне, как врачу, кажется, что эксплуатация души в таких количествах небезопасна. — В таком случае человечеству вообще нельзя двигаться? Мышцы ведь изнашиваются от любого движения. — Физическая нагрузка полезна в умеренных количествах-.. — Вот и я, пожалуй, закончу свою умеренную зарядку. Дай мне пару попыток, хорошо?        Бенедикт, не отпуская её рук, недоверчиво нахмурился, однако в ответ не получил чёткой реакции от Агнесс. В молчаливом согласии Эйлер опустила ладони на уровень живота, изобразив пальцами символ капли. Каждый медитировал по-своему, но именно подобному положению она научилась от Саонапи старшего, который тренировал её дух столь интенсивно, что, казалось, на ней определённо остались бы мозоли.        Минута, две, три. Дыхание тойкурки искристого пути выравнивается и сбивается уже пять раз, а морщинка между бровей залегает активнее. Внутри от беспокойства за близкую подругу сжимается сердце, качая кровь до степени гудения в ушах.        Помассировав виски, Бенедикт прищурился и, вдохнув полной грудью, принялся следить за температурой. Агнесс парой совсем забывалась в медитации и разогревалась до нездоровой температуры, едва не начиная дымиться. Второй раз повторить произошедшее на кладбище не хотелось от слова «совсем». — Это уже шестая. Прекращай.        В директивном тоне оповестил Бенедикт, взяв одну из рук Агнесс в свою, дабы прервать ещё одну, наверняка тщетную, попытку.        Эйлер, напротив, лишь начинает улыбаться, прищурившись, и вместо сопротивления запросто хватает собственной ладонью чужую, сжимая мягко и крепко.       Секунду ничего не происходит, вторую— тем более. Но постепенно начинают долетать обрывки тёплого ветра и шум листвы. Тело окутывает странные волны, обдавая жаром до самых костей.        В следующий миг, открыв глаза, Бенедикт Кюри видит перед собой Малейсу Саонапи, чья душа ужасно шумит, как старое радио, но отчаянно пытается разобраться в чём-то.        Мир духов уникален тем, насколько похож и отличается от реального: огромные площади, не занятые ничем и никем, омываемые лишь тёплым ветров и лучами яркого солнца. Облака временами закрывают землю, позволяя остыть, намеренно делая порывы ветра сильнее и продолжительнее, лаская лица всех присутствующих поблизости. Ноги по щиколотку утопают в незабудках, коими усеяна целая поляна вокруг. Голубая, искрящаяся и звонящая колокольчиком душа лассурнки постепенно обретает свои черты, которые запомнили в памяти подобно непреложной истине. — Я всё искала… связаться, а вы... Совсем скоро мы… с вами.        Голос, надломанный, словно у барахлящей рации, всё равно приятно грел душу. Улыбка сама собой расцвела на лице, но приобрела основной цвет после слов, сказанных четвёртым лицом: — Я скучал… ребята.        Такой же, шипящий вместо нескольких слов, голос, буквально растопил душу до состояния желе. Рэй Коши, собственной персоны, яркий в своём золотом сиянии, появился за спиной Малейсы Саонапи, улыбаясь так широко, что, казалось, уголки рта треснут.        Лёгкий ветерок обдувал со всех сторон. Вокруг… по-настоящему спокойно.