Глава сороковая. Смесь бесконечного с вечным.

— Венгера, 3 года Би Су Врёна. Дэстары. Задний двор дома Коши. 1 июля —

      Лето в Дэстарах расцветило мир буйством красок и жарким солнцем. Воздух над головами тойкуров трепетал от зноя, наполненный густым ароматом свежескошенной травы, сладкой пудрой цветущей сирени и аппетитными запахами с праздничного буфета. Яркие полотнища треугольных гирлянд трепетали на легком ветру между старыми кленами, отбрасывая пляшущие кружева теней на изумрудный газон. Из радио лилась зажигательная волна музыки — ритмичный, заводной бит, заставляющий пульс учащенно биться в такт.       Сердцем праздника стал газон, превращенный в импровизированную танцплощадку. В самом центре, сияя счастьем, кружились Рэй и Малейса. Коши, в идеально сидящем белом смокинге, уже сбросил пиджак и галстук, рубашка расстегнута на пару пуговиц. Его лицо, давно утратившее следы той пугающей опустошенности, светилось широкой, беззаботной улыбкой, но глаза помнили, а оттого не сияли, а скорее… мерцали. Малейса в легком, струящемся платье цвета летнего неба смеялась, запрокинув голову, ее руки обвивали шею мужа. Они танцевали неуклюже-прекрасно, отплясывая точно под ритм, совершенно не заботясь о шагах, захваченные вихрем собственной радости.       Волна чужого счастья подхватила и гостей. Столики под навесом и в тени деревьев пустели один за другим. Люди самых разных возрастов — от Усагири и Дарии до Эгиты и Кейстута, от давних и новых знакомых — все вливались в общий поток, смеясь, хлопая в ладоши, подпевая знакомому припеву. Яркие пятна платьев, рубашек, сверкающие улыбки, ритмичный топот по траве — всё сливалось в единый, пульсирующий калейдоскоп жизни.              Едва не опоздавшие на церемонию Лиора и Итан танцевали измученно-нежно, пытаясь экономить силы для обратного пути. А тот, как всем известно, начинался через три часа. Работа в совете двенадцати, как и предполагалось, стала как огромным скачком, так и полным провалом: если новые главы государства хотели всё вернуть в прежний строй, то им предстояло ещё с десяток лет изнурительной работы.       Но среди всего веселья имелся подобный этим двоим ещё один островок тишины. Тот незыблемым посреди этого моря счастья. За столиком, ближайшим к эпицентру танца, сидел Бенедикт Кюри.       Он стал контрастом окружающему ликованию. Все тот же бледный оттенок кожи, словно мало что изменилось под этими двумя годами солнца. Короткие, угольно-черные завитки волос аккуратно уложены, но не могли скрыть привычной усталости в глубокой тени под глазами. Строгий костюм — темно-серый, почти черный — сидел безупречно, но пиджак снят и аккуратно висит на спинке стула. Белая рубашка с расстегнутым воротником казалась слишком ярким пятном на его фоне.       Глаза не следили за танцующими. Они оказались прикованы к пустому стулу справа. На спинке его, кем-то бережно прикрепленная, виделась простая карточка с начертанными от руки словами: Место Агнесс.       В ладони Бена, лежащей на колене, мерно перекатывались несколько тяжелых монет. Солнечный луч, пробившись сквозь листву, на миг поймал их, и яркое золото вспыхнуло ослепительным холодным огнем. Монеты старые, тяжелые, с чуть стертыми гранями — не просто деньги, а память, отчеканенная в металле.       Кюри медленно поднял правую руку. Луч солнца скользнул по ней, выхватывая не кожу и сухожилия, а гладкую, отполированную до зеркального блеска сталь. Металлические пальцы, точные, не знающие дрожи, сжали золотые кружки. Движение было медленным, почти ритуальным. Он протянул руку через узкий просвет между стульями. Стальные суставы с легким, едва слышным шелестящим звуком разжались. Золотые монеты, одна за другой, глухо зазвенев, легли на плетеное сиденье стула Агнесс. Они лежали там, яркие и нелепые на пустом месте, немые свидетели невозможной выплаты.       Бен откинулся на спинку своего стула, словно это простое движение отняло все силы. Плечи его слегка ссутулились. Он сполз ниже, утонув в жестком плетении кресла. Усталый взгляд скользнул от звенящего золота на соседнем сиденье к кружащейся на солнце паре. Рэй подхватил Малейсу на руки, и Саонапи, оставившая свою фамилию во время регистрации, закинула голову со смехом, который, казалось, достигал самых облаков.              На мгновение в глазах парня мелькнуло что-то глубокое, невыразимо сложное — не горечь, не зависть, а тихая, знакомая до боли тяжесть.              Он вздохнул. Негромко. Глубоко. Звук едва слышен под залихватский припев и топот ног. Но в этом вздохе была целая вселенная памяти, боли и… странного, горького выполнения долга. Губы, бледные и тонкие, шевельнулись, формируя слова, адресованные не пустоте, а тени, сидевшей на том стуле, чье имя увековечено на карточке. Голос стал тихим, хрипловатым, словно ржавая шестеренка, сдвинутая с места после долгого покоя:        — Ты выиграла.       Пауза. Глаза снова метнулись на счастливых молодоженов. — Они действительно поженились.              И в этом простом утверждении, произнесенном над звенящим золотом на пустом стуле под ослепительно-веселым летним солнцем, звучал весь немой диссонанс их мира. Жизнь шла вперед, яркая, шумная, пьянящая. Люди любили, танцевали, праздновали. Но некоторые пустые стулья, выплаченные пари и стальные руки навсегда оставались немыми памятниками тем, кто заплатил высшую цену за то, чтобы этот танец под открытым небом стал возможен. Радость звенела в воздухе, но эхо потери тихо лежало на плетеном сиденье, отливая холодным золотом.

— Венгера, 4 год Би Су Врёна. Дэстары. Кладбище. 24 июня. —

      Холодное, предрассветное небо висело над кладбищем тяжелым, влажным покрывалом. Воздух, еще не прогретый солнцем, пахнет перезревшей травой, сырой землей и восковой горечью увядших цветов на могилах. Серая мгла цеплялась за старые надгробия и скелеты голых деревьев в дальних углах. Над землей стелился низкий, колючий туман, скрывающий подножия памятников.       Могила Агнесс Эйлер выделялась непривычной ухоженностью. Камень — темный, отполированный гранит — был чистым, без следов мха или времени. На нём четко читалось имя, даты и простой символ — язычок свечи. У основания лежал свежий венок из летних полевых цветов — синих васильков, белой ромашки, алых маков, а в вазе стояла охапка белых ирисов, принесённая сильно раньше кем-то… особенно расстроенным. Работа тёти и кузины, не оставлявших свою погибшую родственницу в забвении, не выглядела вымучено. Казалось, само место дышало не горечью утраты, а тихой, упорядоченной памятью.       Бенедикт стоял перед камнем, руки глубоко засунуты в карманы расшитой джинсовки. Он смотрел не на имя, а куда-то сквозь камень, в серую пелену тумана. Год, прошедший с того лета, не добавили красок его лицу — оно оставалось прозрачно-бледным, высеченным из усталости. Лишь черные завитки волос и тень щетины на резко очерченных скулах напоминали о жизни. В глазах, цвета ночи, не было слез, лишь глухая, знакомая тяжесть — не разрывающая сердце, а придавившая сверху, как плита. Он просто существовал. Дышал этим влажным воздухом. Чувствовал ноющую пустоту там, где когда-то билось что-то живое — и от потери Агнесс, и от потери... того Рэя, что когда-то был его другом, а не тенью прежнего себя.       Его взгляд скользнул в сторону, туда, где стоял Коши. Но не у могилы Агнесс.       Рэй замер у свежей насыпи. Земля ещё не осела, дерн лежал неровными пластами. Скромный временный памятник из неотполированного камня гласил: «Малейса Саонапи. Любимая. Свет моих дней». Прошло три месяца. Три месяца, которые Рэй не мог, не смел сюда прийти. Теперь же тут стоял; плечи ссутулены, руки бессильно повисли вдоль тела. Коши не плакал. Не шептал. А был пуст. Полностью, абсолютно пуст. Словно всю плоть и душу вынули, оставив лишь оболочку, застывшую перед ямой, поглотившей его солнце. Ветер шевелил слишком длинные, секущиеся на концах волосы, но лицо оставалось неподвижной маской, лишенной не только счастья, но и самой способности чувствовать боль. Призрак, вызванный к могиле.       Бен медленно подошел. Трава хрустела под ботинками, звук оказался неприлично громким в этой гнетущей тишине. Он опустился на одно колено рядом с Рэем, не на землю насыпи, а на утоптанную тропинку. Живая, теплая рука легла на холодное, окоченевшее плечо Рэя, стоящего на коленях. Прикосновение было твердым, неуклюжим, но не отменимым. Голос Кюри прозвучал тихо, ровно, как чтение давно известного приговора: — Это должно было случиться...       Пауза. Туман впитывал слова. — Мы все смертны.       Рэй даже не вздрогнул. Его глаза, мутные, как болотная вода, не оторвались от имени на камне. Он не отрицал. Не спорил. Лишь заговорил голосом плоским, безжизненным, словно доносился тот издалека, через толщу воды: — Меня… предупреждали… Мавойхан предупреждал…       Ржавая шестерня памяти скрипнула. — …а я… я не поверил…       Глаза на миг сфокусировались на буквах имени. — Малейса… не выполнила волю богов… которую на неё возлагали…       В его тоне нет обвинения, лишь констатация фатального промаха, как в отчете.       Бенедикт сжал плечо чуть сильнее. Его собственное лицо оставалось строгим, непроницаемым, но в глубине глаз мелькнула старая, знакомая боль. Голос зазвучал категорично, почти жестко, отсекая путь к иллюзиям: — Выполнила бы — всё равно умерла. Это часть жизни таких тойкуров.       Он сделал паузу, заставляя эти слова вонзиться в немую пустоту Рэя. — Ты успел прожить с ней столько счастливых моментов…       Кюри повернул голову, глядя прямо в профиль Коши, пытаясь достучаться. — Неужели… неужели ты не счастлив? Хотя бы за те моменты?       Рэй медленно повернул лицо. Глаза их встретились. В карих нет ни злобы, ни тоски. Только бездонная, ледяная пустота. Блондин покачал головой, движение выглядело тяжелым, механическим. Губы шевельнулись: — В моём сердце нет счастья, Бен.       Он коснулся пальцами груди, над тем местом, где должно биться сердце. Прикосновение отрешенное, словно к чужому телу. — Там… вообще сердца нет.       Тишина сгустилась, стала осязаемой, тяжелой. Туман лип к коже. Бен замер на мгновение, а металлические пальцы правой руки непроизвольно сжались в кулак. Потом тот резко встал. Движение решительное, срывающее оцепенение. Он встряхнулся, словно сбрасывая с себя влажную хмарь кладбища. Его взгляд, все ещё усталый, но теперь сфокусированный, острый, устремился не на могилы, а куда-то за ограду, в сторону начинающего светлеть неба.       Он протянул руку к Рэю. Не живую левую, а правую — ту самую, стальную, отполированную до холодного блеска. Ладонь оказалась раскрыта. Жест— не просьба о помощи, а вызов. Предложением пути. Голос Кюри прозвучал четко, звонко, режущим туман клинком: — Есть информация, что в Лейосе нашли яшмовый эликсир.       Он смотрел прямо в пустые глаза лучшего друга, не позволяя тому отвернуться. — Ты со мной?       Рэй замер. Пустые очи скользнули с протянутой руки на лицо Бена. Что-то дрогнуло в этой маске. Не надежда. Не интерес. Растерянность. Глубокое, животное недоумение. Куда? Зачем?              Он медленно, неуверенно поднялся. Колени дрожали, но выдержали. Он стоял, качаясь, как подкошенное дерево, глядя на стальную ладонь, как на непонятный артефакт.       Пять секунд. Тишину нарушал лишь шорох их дыхания да далекий, едва уловимый гул просыпающегося города. Пять секунд абсолютной пустоты в глазах Рэя. Потом… губы шевельнулись. Словно сами по себе. Голос тихий, прерывистый, как сигнал плохой связи, но слово прозвучало: — Да.       Бенедикт кивнул, коротко, резко. Без улыбки. Просто констатация. Кюри не убрал руку, давая Коши время собраться. Потом развернулся и зашагал по тропинке прочь от могил, не оглядываясь, но чувствуя, что Рэй, медленно, шатаясь, плетется следом.       Они вышли за пределы кладбища, оставив за спиной серые камни и тяжелый воздух. Над восточной чертой города разрывалась алая полоса рассвета. Первые, жидкие, но неумолимые лучи пробивали туман, золотя верхушки дальних домов, цепляясь за пыльные листья придорожных кленов. Воздух здесь чище, холоднее, пах железом и дальней дорогой.       И тут, точно в такт их шагам по гравию, донесся знакомый звук.              Чух-чух… Чух-чух…              Ритмичный, уверенный, нарастающий. Где-то за поворотом, на окраине Дэстаров, подходил к городу утренний поезд. Он привёз ночных рабочих со смен. Поезд вез движение, шум, жизнь — все то, что они оставляли позади у могильных плит.       Бенедикт Кюри шагал навстречу рассвету и звуку поезда. Рэй Коши брел за ним, как тень, еще неживая, но уже сдвинувшаяся с мертвой точки. Вот так и закончилась… эпоха.              Вот так и началась новая. С пустотой в груди одного, усталостью другого, холодным металлом вместо руки и призрачной надеждой на яшмовый эликсир где-то в Лейосе. Под «чух-чух» подъезжающего поезда и холодные лучи нового, не обещающего ничего, кроме пути, дня.