Глава тридцать девятая. Точка невозврата.

      Белое сияние не угасло — оно схлопнулось. Не с грохотом, а с болезненным, выворачивающим внутренности ощущением разрыва ткани реальности. Текиолапси исчез, его задача выполнена: они же оказались вышвырнуты из транзитного небытия, как отработанный шлак.       Холодный, колючий воздух ударил в лицо, пахнущий пылью, гарью далекого пожара и… нормальностью. Нормальностью, которая резала по нервам острее лезвия. Они лежали на жестком, припорошенном грязным снегом асфальте Ыёгая, в тени знакомых, но уже частично разрушенных, стен Центрального Штаба. Здание маячило рядом — аппарат власти, ставший внезапно чужим и далеким.       Тишина. Гнетущая, звонкая. Прерванная лишь хриплым всхлипом Рэя.       Бен стоял на коленях, согнувшись над телом Агнесс. Его ладони, липкие от чужой крови, впивались в подол женской майки, будто пытаясь удержать внутри то, что уже утекло ручьем цизедовой краски на серый снег. В его глазах бушевал ураган — невыносимая боль, шок, искривляющее душу осознание. Кюри не плакал, лишь судорожно глотал воздух, а взгляд его прикован к страшной ране на ее горле. В душе он всё знал. Знал, что смерть необратима. И всё же… пальцы левой руки, дрожа, прижались к холодной коже девичьей шеи рядом с рваной раной. Тусклая искра вспыхнула на кончиках пальцев, слабая, бессильная попытка сшить, восстановить, отменить. Искра погасла. Смерть не отступала. Лишь холодное, безжизненное тело под его руками, с постепенно тускнеющим красно-золотым глазом. Горло перерезано. Невыносимая реальность ударила с новой силой. Слезы, горячие и соленые, наконец хлынули по щекам, смешиваясь с грязью и кровью. Боль в груди сжала тисками, заставив его согнуться ещё ниже.       Рядом с ним, тоже на коленях, застыл Рэй. Он не видел снега, не видел стен штаба, не ощущал холода, проникающего под одежду. Весь мир сузился до одной точки — до холодной металлической руки Агнесс, которую тот сжимал в своих с безумной силой. Живые пальцы впивались в сталь, будто пытаясь передать хоть каплю своего тепла, своего отчаяния. Но рука оставалась холодной и безжизненной. Тело рядом остывало с каждой секундой. Его собственное тело сотрясали немые конвульсии горя. Дыхание вырывалось прерывистыми, хриплыми рыданиями, слишком сильными для звука. Он пытался что-то сказать — имя, проклятие, мольбу — но из перекошенного рта вырывался лишь беззвучный стон. Мир потерял цвет и смысл. Осталась только ледяная пустота в месте, где секунду назад билось сердце его сестры. Отсутствующий правый глаз Агнесс, пугающая пустота вместо него, смотрел в небо — немой свидетель необратимости произошедшего.       В паре метров, на том же холодном асфальте, лежал Итан. Без сознания, бледный, живой. Его грудь слабо, но ритмично поднималась. Снежинки таяли на обросших щетиной щеках.       Время потеряло счёт. Минуты тянулись как часы в ледяном царстве их горя. Звук торопливых шагов по снегу разорвал тишину, как удар хлыста.       Из-за угла выбежали Лиора и Шерон. Их лица бледны от тревоги, но щёки красные от холода и бьющего в лицо ветра. Они искали их?       Зорхан метнула взгляд по кругу. Её глаза, широко распахнутые, мгновенно нашли Итана. Все остальное — кровь, позы Бена и Рэя — на миг отступило перед главным чудом. Она бросилась к нему, падая на колени в снег рядом, сдирая колени под плотными штанами, но… была так счастлива. Её пальцы дрожали, когда девушка прижала их к чужому запястью. Тук-тук-тук. Ритм жизни! Сдерживаемые рыдания облегчения вырвались наружу. — Жив... Жив... О, звёзды, ты жив...       Прошептала она, охватывая его голову руками, прижимая к собственной груди, как самое дорогое сокровище, вернувшееся из бездны. Кошмар, предвещающий горе, оказался ложью. Итан здесь.       Шерон замерла на месте. Её глаза с ужасом скользили по сцене: Итан, под присмотром Лиоры, Рэй, бьющийся в истерике, Бен, скрюченный над... кем-то. Кровь на снегу. Спины друзей, заслоняющие нечто страшное. Она сделала шаг вперед, к Коши и Кюри, а руки осторожно легли на плечо Рэя и напряженную спину Бенедикта. Шой пыталась мягко раздвинуть их, чтобы понять источник горя. — Бен? Рэй? Что...?       Начало вопроса замерло на губах.       Она увидела.       Сперва — пурпурную лужицу, растекающуюся по снегу из-под тела. Потом — бледное, как мрамор, лицо Агнесс, лишенное малейшего признака жизни. И ужасающую рану на горле, зияющую темным ртом под запекшейся кровью. Той самой кровью, что покрывала руки сидящих рядом парней. Холодный блеск металлических протезов, которые так контрастировали с теплом, что когда-то исходило от их обладательницы, бил в глаза.       Шерон отшатнулась, будто получив кувалдой в лице. Собственная рука — живая и теплая — инстинктивно впилась в рот, пытаясь заглушить крик, который рвался наружу. А глаза, полные жизни и ужаса, беспомощно моргали, не в силах оторваться от страшной картины. Взгляд метался от раны к лицу, от лица — к безутешным фигурам друзей, и снова — к ране. «Агнесс... мертва.»       Мысль ударила ледяным молотом. Не просто ранена. Не просто потеряна. Убита. Зверски, окончательно. Их сестра по оружию, по потерям, по выживанию...       Бен, почувствовав движение за спиной, поднял заплаканное лицо. Взгляд, полный немой агонии и невыносимой вины, встретился с потрясенным от Шерон. Он был красноречивее любых слов: «Я видел. Я был рядом. Я не спас. Я... виноват.»              Боль в его груди, сжатая в тугой узел, вдруг взорвалась кинжальным ударом. Он судорожно вдохнул, а левая рука впилась в ткань майки над сердцем. — Агх...!       Вырвался хриплый, животный стон. Цвет лица сменился с пепельного на мертвенно-синюшный. Глаза закатились, теряя фокус. Кюри рухнул на бок, подогнувшись, как подкошенный, а тело скрючилось в немой агонии. Это не просто приступ, а телесное воплощение краха, физический крик души, раздавленной невыносимой тяжестью потери и собственного бессилия. Сердце отказывалось биться в мире, где не было Агнесс.       Холодный ветер Ыёгая подхватил хриплое дыхание Рэя и затихающий стон Бена, разнося их по заснеженной улице — первые звуки нового, страшного мира, где одна из их звезд навсегда погасла.       Вдруг, сквозь собственные рыдания облегчения над Итаном, Лиора услышала новый звук — хриплый, захлебывающийся всхлип, переходящий в безвоздушное клокотание. Она резко подняла голову, а глаза, еще влажные от слез, метнулись к источнику. Бенедикт. Он лежал на боку, скрюченный, лицо синюшное, рот открыт в беззвучном крике, из которого вырывались лишь жуткие, прерывистые хрипы. Задыхался. Жизнь, только что вернувшаяся к Итану, утекала из Бена песчинками.       Решение вспыхнуло в мыслях молнией. Практичность, выкованная годами выживания и заботы, пересилила шок. Зорхан быстро, но бережно приподняла голову Нокса, свернула свою теплую кофту в тугой валик и подложила ему под шею, оставаясь в майке топе. Её пальцы на миг коснулись щеки — живое тепло под кожей мерно пульсировало. Стабилен. — Держись.       Затем она вскочила. Взгляд по инерции скользнул в сторону Агнесс. Увидев бледность, кровь, холодный металл протезов, страшную рану — резко отвела глаза.              Не сейчас. Не это. Не позволить этому зрелищу парализовать. Агнесс ушла. Ее не вернуть.              Приоритеты кричали в ее разуме: «Бен умирает здесь и сейчас. Рэй и Шерон в шоке. Итан без сознания, но жив. Надо действовать.»       Она стремительно преодолела расстояние до скрюченной фигуры Коши и замершей Шой. Не раздумывая, взмахнула рукой. Два четких, звонких шлепка — по щеке Рэя и Шерон — прозвучали как выстрелы в застывшем воздухе. Удар предназначался не для боли, а встряски, чтобы пробить стену горя и ступора. — Слушайте меня!       Её голос, успевший стать мягким и спокойным, сменился на властный тон, резанув воздух сталью команды, заставляя вздрогнуть даже плачущего Рэя. — Итан. Смотрите за Итаном. Не отходите! Поняли?!       Очи, полные невероятной силы воли и отчаяния, буравили их, требуя немедленного подчинения. Лиора не ждала ответа. Его и не было. Рэй лишь глубже вжался в холодное тело Агнесс, а его рыдания стали тише, но ещё безнадежнее. Шерон, прижав ладонь к покрасневшей щеке, смотрела на соратницу пустым, непонимающим взглядом.       Этого хватило. Лиора резко развернулась к Бену. Его хрипы стали тише, слабее. Цианоз нарастал. Адреналин хлынул в ее жилы. Она опустилась на колени, обхватила под подмышки. Он был тяжелым, инертным. Мускулы спины и плеч напряглись до предела. С тихим стоном усилия Зорхан рывком подняла верхнюю часть тела, затем, перекинув чужую безвольную руку через плечо, встала, принимая на себя всю его тяжесть. Кюри безжизненно повис на ней, голова запрокинута, дыхание едва уловимое. Ни секунды на раздумья. Зорхан метнула последний взгляд на троих у тел Итана и Агнесс: Рэй, обнявший мертвую подругу; Шерон, все еще сидящая на снегу, прижавшая руку к щеке; Итан, неподвижный, но дышащий. — Держитесь!       Приказала она и бросилась бежать, подхватывая ноги Бена на руки.       Её шаги, казалось, не соприкасались с землёй. Лиора неслась по снегу, который тут же таял, спотыкаясь о куски асфальта, к ближайшему неприметному зданию, в подвале которого находился вход в Повстанческий Предел. Кюри болтался у неё на руках, его тело — мертвый груз, а жизнь — угасающая искра в горячих руках.       На снегу остались трое.       Рэю плевать. Плевать на команду, на боль от пощечины, на холод, на всё. Его мир сузился до холодного металла и остывающей плоти тойкурки в объятиях. Он прижимался к Агнесс всем телом, как ребенок к матери, уткнувшись лицом в чужое плечо. Рыдания стали тихими, непрерывными, сотрясающими его изнутри. — Агнесс... Агни... прости... прости...       Шептал Коши в ткань футболки, слова растворялись в ткани и умирали. Ему было так невыносимо, физически плохо — тошнота подкатывала к горлу, сердце колотилось как птица в клетке, но ничто не могло пересилить пустоту, которая разверзлась внутри. Взгляд его не видел Шерон, не слышал Итана. Только Агнесс. Только её… замершее сердце.       Шой же сидела на корточках рядом с Итаном. Пощечина Лиоры оставила жгучее пятно на щеке, но боль оказалась ничтожна по сравнению с леденящей пустотой внутри. Она смотрела на Рэя, приникшего к телу, и ее затошнило. Волна дурноты подкатила к горлу, которую та сглотнула судорожно, зажмурившись. Но слёз не было. Они застряли где-то глубоко, как ком колючего льда. — Почему она...?       Выдохнула Шерон, голос — хриплый шепот, едва слышный даже ей самой. — Почему... я... я... «Я что? Я не предвидела? Не остановила? Не была рядом?»       Мысли путались, натыкаясь на страшную картину перерезанного горла. Агнесс... Ее наперсница в этом аду. Та, чья проблема была идентичной. Та, что позволила излить сокрытую много лет душу. Та, что была так упряма, что становилось дурно от простого разговора. Та, что рвалась в бой…       И тогда, сквозь туман горя и тошноты, прорезалась другая, леденящая догадка. Ритуал. Они пытались остановить ритуал Ноя. Но... Агнесс мертва. Итан без сознания. Бенедикт при смерти. Окедия, Тадалья, Райана... Никого нет. Значит... ритуал не просто прервался. Он взорвался. Отдача такой силы... Она стерла Ноя. И стерла его дочерей вместе с ним. Офелия... Её сестра не по крови, враг по судьбе, но защита по сути... Тоже мертва.              Уничтожена цизедовым катаклизмом, который был спровоцирован. Ни победы, ни поражения. Только пепел и невыносимая цена.       Тело содрогнулось от внутреннего холода, сильнее любого ветра Ыёгая. Она беспомощно наклонилась вперед, обхватив руками безвольные плечи Итана. Она прижалась лбом к его груди, чувствуя под щекой слабый, но упрямый стук сердца. Единственная точка опоры в рушащемся мире. Единственное доказательство, что не все потеряно. — Живи...       Прошептала Шерон в ткань рубахи, не зная, к кому обращается — к нему, к себе, к призракам Агнесс и Офелии. — Просто... живи...       Шой закрыла глаза, сжимая мужские плечи так крепко, как будто боялась, что и того вырвет из этого мира ледяной ветер потерь. Рыдания Рэя за спиной стали мелодией к её собственной немой агонии. Она нашла утешение лишь в объятиях с тем, кто не мог её обнять в ответ.       Холодный рассвет Ыёгая заливал кровью и слезами троих живых среди мертвых и умирающих, а Лиора, сгибаясь под тяжестью Бена, уже исчезала в темном переулке, что вёл в подземное царство, где, возможно, еще теплилась надежда на спасение одной из многих разбитых жизней.

— Венгера, 1 год Би Су Врёна. Ыёгай. Повстанческий предел. 26 января. —

      Сознание возвращалось к Бенедикту медленно, словно густой сироп сквозь разбитое сито. Первой пришла тупая, всепроникающая боль — пульсация в висках, давящая тяжесть в груди — уже не кинжальная, но все еще гнетущая, — и ломота в каждой кости. Затем — свинцовые веки. Тихий, хриплый стон вырвался наружу. С трудом ресницы разлепились.       Полумрак. Не кромешный. Справа, на тумбе, плясал одинокий желтый язычок свечи, отбрасывая гигантские, трепещущие тени на низкие каменные своды. Лазаретная комната в Пределе. Воздух пропитан запахами трав, пыли и сладковатой целебной мази.       Попытка пошевелить рукой обернулась немощью. Голова раскалывалась. Кюри повернул ею на подушке, скрипя зубами от усилия.       И увидел.       Эмили. Девушка сидела на табурете у кровати, в зыбком ореоле свечного света. Но целительница не смотрела на пациента. Тело сжалось в комок: колени подтянуты к груди, руки мертвой хваткой обхватывали их, впиваясь пальцами в ткань брюк, словно пытаясь удержать что-то от распада. Голова низко опущена, спутанные волосы пеленой скрывали лицо.       Тишину нарушало лишь мерное тиканье часов в коридоре… и еле слышные, прерывистые всхлипы. Сперва Бену показалось, что шумит в ушах. Нет. Это плакала Эмили. Не рыдала. Тихие, бесконечные слезы горя лились беззвучным потоком. Плечи мелко дрожали в такт каждому сдавленному вдоху. Капли влаги падали с подбородка на колени, оставляя темные островки.       Кюри открыл рот — спросить, что случилось, где все… Слова застряли в пересохшем горле. Этот тихий, сокрушительный плач говорил больше слов. Мужчина замер, наблюдая. Агнесс... Картина мертвого тела, холодного металла рук, зияющей раны нахлынула волной, сжимая сердце новой болью. Эмили плакала об Агнес. Перед глазами стало ясно, как звёздной ночью.       И тогда, сквозь всхлипы, прорвался разбитый шепот. Обращенный не к нему, а в пустоту, к призракам или к самой Кассерс: —Почему... она...       Пауза, новый спазм рыданий. — ...а не я...       Слова повисли тяжело и странно. Бен нахмурился и тут же поморщился от боли в висках. А не я? Что это значило? Почему Эмили говорила так, будто она должна была умереть вместо Агнес? Это непонятная, искаженная логика горя. Кассерс выглядела не просто убитой горем — она олицетворяла собой тойкура, раздавленного невыносимой виной. Но виной в чём? Она же не могла ничего сделать! Она была здесь, в безопасности...       Кюри смотрел на сжавшуюся фигуру. На пальцы, впивающиеся в кожу ног, что вот-вот прорвут ткань. На бесконечные тихие слезы. Это нечто большее, чем скорбь по подруге. Это саморазрушение. Казалось, Кассерс ненавидела саму себя за то, что дышит, за то, что жива, пока Агнес — нет. «Почему не я?» — этот шепот звучал как проклятие, брошенное в собственное отражение. — Я... я просто Эмили...       Голос сорвался на рыдании, едва слышный. — ...а она... она была...       Дальше — только сдавленный стон. Она была сильнее. Ярче. Нужнее. Она была Агнесс.       Бен молчал. Что он мог сказать? Любые слова утешения казались пустыми, бессильными перед этой бездонной ямой самообвинения, в которую рухнула Эмили. Он не понимал источника этой чудовищной вины, но её последствия видел с пугающей ясностью. Целительница сидела у постели, но была дальше всех — в мареве собственного сознания, где выживание стало преступлением. Тонкие пальцы впивались в ткань, будто пытались вырвать саму душу, отдать ее в уплату за жизнь, которой не стало.       Кюри закрыл глаза. Собственная боль — физическая и душевная — сливалась с тихим, сокрушительным горем девушки у кровати. В подземелье, где воздух пропитан пылью и слезами, Бенедикт видел лишь непостижимую муку выжившего. И этот шепот: — Почему не я?       Непонятный и страшный, звенел в тишине громче любого крика. Ответа не было. Только бесконечная тяжесть чужой, необъяснимой вины и холодное эхо утраты, окутывающее раненого Кюри и страдающую Кассерс в пляшущем свете одинокой свечи.

***

      Комната в Повстанческом пределе напоминала разбитую скорлупу драконьего яйца после бури. Беспорядок царил абсолютный: одежда Рэя валялась комьями на холодном бетонном полу, словно сброшенные шкуры; тарелка с нетронутой, засохшей кашей стояла на табурете, покрытая пылью отчаяния; осколки разбитой кружки лежали в углу — немой свидетель недавней вспышки яростного бессилия. Приглушенный свет одинокой масляной лампы на тумбе отбрасывал длинные, корчащиеся тени, которые сливались с реальной болью, наполнявшей пространство. Воздух ощущался спертым, густым от слез и непроветренной агонии.       На узкой койке, в самом центре этого хаоса, находились Рэй и Малейса. Они не просто сидели — а срослись в единый, дрожащий организм горя. Рэй поджал ноги, пока его спина была сгорблена, как у старика. Малейса устроилась перед ним, почти на коленях, спиной к разгоряченной груди. Его руки — дрожащие, с белыми костяшками от напряжения — мертвой хваткой обвивали её талию и плечи, прижимая к себе так сильно, будто хотел сделать щитом от невыносимой реальности. Юношеское лицо уткнуто в шею, в спутанные белые волосы. Тело сотрясали глухие, прерывистые рыдания, вырывавшиеся наружу с хриплым звуком, будто кто-то рвал изнутри мокрую ткань. Слезы текли непрерывным, горячим потоком, смешиваясь с потом на шоколадной коже, оставляя соленые дорожки на плече. — Не-е-ет…       Вырвалось у него, больше стон, чем слово. Голос был сиплым, изломанным, как будто горло резали стеклом.        — Не мо-о-жет… Несса… она же… она же вот… вот…       Коши судорожно всхлипнул, пытаясь вдохнуть, но воздух со свистом рвался сквозь спазмированное горло. — Видел… видел ее… глаза… пустые… холодные… как… как у рыбы…       Гротескное сравнение вырвалось само, отражая ужас, засевший в мозгу. — А руки… руки ее…       Он сжал кулак на груди Малейсы, изображая жест, но пальцы лишь впились в ткань её рубашки. — Холодная! Стальная! Раньше… раньше она хоть иногда… была тёплой! Как… как труп уже тогда… а я… я не понял… не поверил… ду-у-рак! Дурак!       Малейса не пыталась успокоить словами. Она и сама плакала. Тихими, беззвучными слезами, которые текли по щекам и капали на руки Рэя, сжимавшие её. Но руки — крепкие, слегка мозолистые — были заняты другим. Одна лежала поверх его сведенных судорогой пальцев на её животе, легко поглаживая, пытаясь разжать тиски горя. Другая поднята, и ладонь мягко, но настойчиво гладила Рэя по голове, по влажным от слез и пота волосам, снова и снова, как успокаивают безумца или раненого зверя. Собственное тело, прижатое к нему, было твердой скалой, принимающей на себя удары чужого отчаяния. Саонапи чувствовала, как сердце колотится, подобно бешеной птице, о стенки грудной клетки, как дрожь проходит по всему его существу. — Ш-ш-ш…       Выдохнула она ему в шею, едва слышно, больше дыханием, чем звуком, упираясь затылком в плечо. — Я здесь… Рэй… я здесь… держись… просто… держись… — Держаться?!       Взвыл он, резко дернув головой, его мокрое лицо на миг показалось в свете лампы — искаженное болью, опухшее, с безумным блеском в глазах. — За что?! Зачем?! Она должна была держаться! Агнесс! Она… она смеялась… помнишь? Так громко… так… так живо! А теперь… теперь…       Он снова опустил лицо, а его тело согнулось дугой от нового приступа рыданий. — Пустота! Внутри… все вырвано… выжжено! Она… она была моим… моим…       Слово застряло, слишком огромное, слишком страшное, чтобы произнести. Сестрой? Другом? Частью души? — Всем! А теперь… холод… и этот… этот проклятый…       Его рука дернулась, словно хотела оттолкнуть невидимый призрак. Малейса лишь крепче прижалась к возлюбленному, пальцами продолжая свой неустанный, успокаивающий ритуал на его голове. — Знаю…       Прошептала она, и голос, наконец, дрогнул от слез. — Знаю, солнце… Больно… Очень больно… Дай… дай ей уйти… отпусти…       Это не о забвении, а о принятии необратимости. — Не могу!       Зарычал он, почти зверем. — Не хочу! Она… она должна быть здесь! Должна! Это ошибка! Ной… эта тварь… он… он украл! Забрал её у нас! И я… я не спас… не…       Голос снова сорвался на беззвучные, разрывающие душу рыдания. Малейса закрыла глаза, чувствуя, как собственные слезы текут быстрее. Она просто держала Рэя, поглощая его боль своим телом, своей любовью, своей немой верностью. Они— два острова в море горя, связанные цепью взаимного страдания и необходимости друг в друге.       В дверном проеме, приоткрытом ровно настолько, чтобы видеть, но не нарушать, замерли две фигуры — Шерон и Эдон.       Шой стояла, вцепившись пальцами в косяк. Лицо, обычно собранное, было бледным, как пепел, а в глазах, таких живых и теперь бездонно-печальных, отражалась пляшущая тень лампы и сцена немыслимого горя внутри. Она видела спину Рэя, сгорбленную в агонии, видела руки, сжимающие Малейсу как последнюю соломинку, видела тихие слезы девушки, ее успокаивающие жесты. Видела беспорядок — осколки разбитой жизни. Видела пустоту, где должна была быть Агнесс. Ком в горле мешал дышать.       Эдон стоял чуть позади, его фигура казалась особенно грузной от неподвижности. Обычно каменное лицо было опущено, тяжелые веки прикрывали глаза, но резкая складка горечи у рта выдавала состояние. Его большая тёплая рука лежала на плече Шерон — не для поддержки, а как якорь реальности, знак, что он здесь, разделяет тяжесть этого зрелища.       Они не произнесли ни слова. Никаких все будет хорошо. Никаких он сильный, справится. Слова казались кощунством здесь. Они просто смотрели. Дышали тем же спертым, слезливым воздухом. Чувствовали эхо чужого, всепоглощающего горя, бьющееся о стены маленькой комнаты.       Шерон вздохнула — тихо, прерывисто, почти неслышно. Эдон слегка сжал ее плечо. Они переглянулись. Взглядом, полным немой боли, понимания и беспомощности. Взглядом, говорившим: «Ничего нельзя сделать. Только пережить. Или не пережить.»       Тихо, как тень, Мэйсон отвела руку от косяка. Эдон снял свою руку с плеча. Они отступили на шаг. Дверь, скрипнув едва слышно, закрылась перед ними, оставив Рэя и Малейсу наедине с их разбитым миром, мерцающей лампой и неумолимыми, корчащимися тенями на стенах. Эхо рыданий Коши, заглушенное дверью, все ещё вибрировало в каменных стенах коридора, как последний стон умирающей надежды.       Сырые стены Предела вобрали последний звук из комнаты Рэя, как пористая губка. Воздух застыл тяжелой, влажной плитой, пахнущей каменной пылью и... привкусом провала. Редкие лампы беспокойные блики по потолку, похожие на мечущихся в ловушке светляков.       Шерон отпрянула от двери, спиной врезавшись в холодный, покрытый испариной камень. Она стояла, вжатая в стену, ее руки сжаты в бессильные кулаки у бедер. В горле стоял не ком — раскаленный гвоздь стыда. Она знала. Знала все, что Эдон знал. Знала, что Эмили знала. Знала холодный блеск протезов Агнесс и тепло собственной целой кожи. Знала главное: там, в Белом Пространстве, их помощь не дошла. Ключ... Замок Итана... Их отчаянные попытки пробить эфир, послать силу, предупредить... Все разбилось о мертвую тишину ответа. Они бесполезно жестикулировали перед зеркалом Пустоты, пока квартет внутри истекал кровью.       Она резко встряхнула головой, будто стряхивая паутину кошмара. Губы растянулись в напряженный, безрадостный оскал. Голос, когда тот сорвался, звучал хрипло, с натужной легкостью: — Ну хоть…       Кашлянула она, слишком громко для тишины. — …хоть ключ не сломался от наших стараний, а?       Шой постучала костяшкой пальца по своему виску, жест был нервным, вымученным. — Мозги бы точно потекли… от такого… такого напряжения мысли…       Шутка повисла в воздухе пустым, звенящим эхом. Она заглотнула воздух, глаза, полные немой мольбы, впились в Эдона: «Хоть кивни! Скажи, что мы хоть что-то сделали!»       Мэдон стоял неподвижно. Его массивная фигура была как скала. Глаза — обычно терпеливые, как сточенный водой камень — смотрели на нее. Не осуждая. Не поддерживая. Просто видели. Прямо. Насквозь. Видели сквозь этот жалкий фарс бравады, сквозь стальную скорлупу командира, сквозь тонкую пленку самообмана. Видели ту самую пустоту — глухую, беспросветную тишину в ответ на их отчаянные ментальные крики через ключ. Тишину, которая и была главным предательством.       Под этим тяжелым, немым, всезнающим взглядом что-то в Шерон сломалось. Оскал исчез, сменившись маской чистого, нефильтрованного страха. Не перед смертью Агнесс. Перед собственной ничтожностью. Перед картиной их самих — её, Эдона — яростно сосредоточенных у ментального радио, посылающих сигналы в бездну, пока настоящая битва кипела в сантиметрах от них, за непроницаемой белой пеленой. Их попытка помочь оказалась фарсом. Жалкой пародией на действие. — Мы…       Прохрипела она, голос провалился в низкий, надтреснутый визг. — Мы кричали…       Шерон схватилась за голову, пальцы впились в волосы, вырывая пряди. — Кричали в эту… эту проклятую безделушку!       Шой тряхнула воображаемым ключом. — А там… там тишина! Как… как в могиле! А она… Агнесс… она умирала! И мы…       Тело содрогнулось конвульсией, будто от удара током. — Мы даже помех не услышали! Эдон! Ни хрипа! Ни щелчка! Просто… пустота! Как будто… как будто никто и не пытался!       Рыдания накатили не плачем, а тихим, удушающим ультразвуком отчаяния. Она согнулась вдвое, схватившись за горло, будто пытаясь вырвать из себя тот самый бесполезный крик. Звук вырывался глухим, булькающим всхлипом сквозь сведенные челюсти. Слезы не катились — они били фонтаном, смешиваясь с пеной бессилия у рта, заливая воротник. Она забилась в тихой, разрушительной конвульсии, судорожно дергаясь, задыхаясь от спазм в горле и невыносимого груза вины за их глухую, бесплодную попытку. Стыд резал душу, как тупое лезвие.       Она чувствовала себя клоуном, разоблаченным перед немым, всевидящим судьёй — Эдоном, который знал: они пытались, но их попытка звучала эхом в вакууме. — Прости…       Выдохнула Шерон в пол, беззвучным шепотом пепла. — Не… докричались…       Последние слова растворились в хлюпающем, захлебывающемся хрипе. Она потеряла опору, рухнула на колени, потом распласталась на боку, свернувшись в дрожащий эмбрион на ледяном камне. Тело билось в безмолвном, но сокрушительном припадке стыда, сотрясаемое внутренним взрывом. Каркас командира рассыпался в пыль. Осталось только содрогающееся, залитое слезами и слюной ничто, раздавленное тяжестью кричали в глухую трубку, пока они умирали.       Эдон молча шагнул вперед. Ни звука. Ни полу вздоха. Он опустился на одно колено рядом с бьющейся в агонии тенью. Его руки — не для утешения, а для принятия груза провала — твердо, без колебаний обхватили её. Одной рукой приподнял плечи, другой — притянул к своей широкой груди, вжав её искаженное гримасой стыда лицо в грубую ткань рубашки. Он накрыл рыжий затылок ладонью, словно защищая не от мира, а от гула той самой мертвой тишины в голове. Мэдон не утешал. Не давал забыть. Просто нес этот крест безмолвной вины. Крепко. Непоколебимо. Его тело стало бункером, который поглощал всю дрожь, все судороги, все тихие, рвущие душу всхлипы. Дыхание было ровным, глубинным, как гул подземных пластов, контрастом чужому захлебывающемуся кошмару. Он знал. Знал гул той же мертвой тишины в своих ушах. Знал долю своей беспомощности. И в своем молчании держал оборону против их общего краха.       Они оставались так: немой бастион стыда и разбитый сигнальщик на холодном полу подземелья. Без слов. Без оправданий. Без сигнала прием. Только соленый привкус их общих слез и глухая, звенящая тишина, в которой эхом висел единственный, невыносимый вопрос:              Что тяжелее — крик, не услышанный никем, или тишина, ставшая соучастницей смерти?