it’s aching each time that i think of you

you heard the news, sweet child i've slaughtered all them swines

Мутит. Она оглядывается по сторонам в поисках уже знакомого силуэта. Сидит, сгорбившись, и наблюдает за происходящим вокруг осторожно и отстранённо, будто и нет её, да и не было никогда — всё иллюзия, выдумка. Скорбь обернулась злобой, а злоба выматывает. Ей кажется, что она и как говорить уже не помнит, понимает только, как мычать и скулить. Может, и языка нет? Не заметила, что у неё его тоже вырезали. Эва корчится, крепче обхватывая свои колени, а взгляд сам тянется к пальцам, заставляет проверить, на месте ли ногти. «Вот, на месте, какое счастье», — хмыкает, доставая из-под них засохшую кровь. — Ты не убивала, ведь так? — спрашивает у неё Ливий с такой уверенностью, что она не может не ответить то, что он хочет услышать. Факт, что она шезму, совсем не означает, что она убийца. Про её имена, про её предназначение и служение Ливию знать не обязательно. Тем более, если ей придётся убить и его. Лекарь заботливо убирает ей волосы за ухо, щипает за нос, и Эва видит беспокойство в его глазах, пусть он и пытается скрыть его играющей на губах ухмылкой: — Хорошо ли ты ешь, милая госпожа? Не забывай о таких вещах, — она слабо улыбается и кивает, на деле даже не помня, когда последний раз жевала что-то, кроме своих щёк.

***

В воздухе пахнет гнилью, избежать стойкого запаха в носу невозможно — вонь повсюду. Гнилью несёт от неё самой. Сначала её рвёт, после покрывает волдырями, исчезающими на утро, а во снах приходит он, по-наставнически качает головой и садится рядом, аккуратно смывая выступивший пот и стирая большим пальцем дорожки слёз, называет как угодно, но не Эвтидой. Во снах ли? Не столь важно, если въевшаяся в кожу мерзость пропадает, и она ощущает его запах, позволяющий ей блаженно закрыть глаза и уснуть. Сколько бы ни плевалась, сколько бы ни шипела, рядом с ним дышать легче. Его не нужно видеть, чтобы чувствовать в костях, в мышцах и в крови. Избавиться от него не выйдет — она-то пыталась, делая хуже только себе. Со временем Эва вновь предстаёт перед зеркалом, и отражение больше не смотрит на неё затравленно и испуганно. — Ненавижу тебя, знаешь? — Знаю, Эме, разве может быть по-другому? Он. Найденный во рту язык не может повернуться и назвать его настоящим именем. У него это получается лучше. Оно растворяется в просторах её шеи, пока он ведёт языком вниз. Она цепляется за его плечи, разбиваясь в прикосновениях, но её части срастаются за мгновение. За всеми масками, которые она успела натянуть, просыпается та, кем ей суждено быть. Руки Меренсет, словно окровавленные щупальца, пускают корни в волосы Сета, ведут настолько нежно, что по каждому позвонку спины бегут мурашки, а диафрагму скручивает, и он тяжело выдыхает, обессиленно роняя голову. Она ловит его губы своими, зубами пуская кровь, трётся о его щёку, как пёс, наконец дождавшийся хозяина. Перед глазами мелькают лица тех, кто пал от её руки, но, будь всё проклято, она убьёт в разы больше, если из их тел сможет проложить дорогу в его вечные объятия. И когда он проводит лезвием по её бёдрам, выводит известные лишь ему узоры, поддевая выступившие капли крови и размазывая их по коже, она ластится к нему ещё сильнее, одобрительно постанывая. Исфет, как же она скучала. И как же много она готова для него сделать.