mammy’s hero

tears o'er a tin box oh, jesus christ, he wasn't to know like a chicken with a fox he couldn't win the war with ego

Мужская фигура барахталась в груде подобных ей тел, неумело, почти по-детски ползла, отбрасывая со своего пути конечности едва дышащих или уже не дышащих вовсе и скользя по ним из-за разлитой повсюду их же крови. Её было так много, что земля, где её вообще было видно, превратилась в кровавую, металлически пахнущую кашу. Груда стонала — иногда завывала, иногда молила, иногда просто шептала и просила, чтобы страдания прекратились. Издалека можно было заметить смельчаков, пытающихся из неё выкарабкаться, испытать судьбу и выжить, но груда засасывала их обратно, после заходясь от безумного, пробирающего до костей и обозначающего обречённость хохота. Дрожь в руках растекалась по всему телу, и Эва топталась на месте, затравленно стуча зубами. Взгляд метался из стороны в сторону, но никак не мог сфокусироваться — избежать вида крови не получалось, ей казалось, что красным залито всё вокруг. Закатное солнце, словно издеваясь и упрекая, мозолило глаза теми же оттенками, и Эва стыдливо опустила голову, принявшись разглядывать руки и ноги в поисках чистого участка кожи. Внимание привлёк раздавшийся вдалеке, но резанувший по ушам предсмертный вой. Ужас вернулся на прежнее место, в налитые воском, тяжёлые от ставшей постоянной усталости глаза. Это сделала она. Это всё сделала она. Она. — Какой вид, — рядом появился он, и Эва заметила, как чудесно он вписывается в вышедшую композицию. С его волосами ласково играл ветер, пока её влажные пряди лезли в рот и цеплялись за лицо, оставляя красные полосы. Взгляд Сета заинтересованно обводил местность и сверкал рубиновым. Покровитель был доволен. Эва не выдержала и разочарованно шмыгнула носом. — Неужели совестливо? Глупая ты, — оскалился, но вместо злобы на лице у него расцвела озорная ухмылка, почти мальчишеская, шкодническая и до невозможности привлекательная. В мгновение зародилось желание порадовать его, заслужить похвалу, будто кто-то иной овладел её телом и скорее льнул в объятия божества. Сет лишь ухмыльнулся ещё больше. — Глупая, но такая хоро-о-ошая, — ноги уже подкосились, слова побежали приятным импульсом, отбивая ритм её сгнившего сердца. Глаза непроизвольно закатились от удовольствия, когда он без осторожности запустил ладонь ей в волосы и сжал, разом вытягивая из головы все мысли не о нём. — А теперь нам пора идти, — Сет с толикой нежности оглядел её с головы до ног и, не скрывая довольной происходящим усмешки, натянул на неё капюшон, перед этим мазнув пальцем по её щеке: — Ещё и отмыть тебя нужно ведь, шезмочка.

***

Эва вытянула ноги и потянулась, плеская воду в глаза. Глубоко вздохнула, собирая в себя всю таящуюся тяжесть, и окунулась, оставшись в таком положении. Сет раскинулся в кривом потёртом кресле и смотрел куда-то в стену. Насмешливость пропала с его лица, уступив место бесконечному, незыбкому спокойствию. Недосягаемый, он существовал где-то совсем далеко, за гранями её сознания и восприятия. Эва растерянно фыркнула и резко встала из воды. Капли равномерно стекали по телу, пока она продефилировала в другой конец комнаты, демонстрируя мужчине все приобретённые за недавнее время шрамы. Сет смотрел на неё предельно внимательно, когда та обернулась в грубую ткань, ничего толком не прикрывающую, и села неподалёку, расчёсывая пальцами волосы. Оба молчали, и с каждой секундой молчание давило всё сильнее, воздух постепенно выбивало из её лёгких, в горле образовывался мерзкий ком. Багряно-красный закат не удалось смыть со всей грязью, кровью и потом. Эва не сделала ничего плохого, правда? Помимо всех зверств. Нет, это сделала не она. Не она. Кто-то другой. Сет её руками или, быть может, мать своим отчаянием, когда нарекла её этим злосчастным именем. Что подумала бы о ней мать сейчас? Восхитилась бы? Или испугалась? Она знала и помнила её так плохо, что любая реакция могла быть возможной. Эва зажмурилась и сильно прикусила язык, за долгое время ей отчего-то захотелось плакать. Осознавала ли эта незнакомая женщина на что обрекает собственную дочь? Её бедная, несчастная любовь. Любовь ли? Происходящее сбивало Эву с толку, с каждой секундой всё больше запутывая. Вся её преданность оборачивалась насилием, жестокостью, удушающей одержимостью. Она так желала отыскать в этом хоть что-то божественное, но находила только горечь да своё задавленное, разрушительное естество. Чувствовала, как оно раскалывается напополам, и части судорожно давят друг друга, как ей больно и как ей хочется, чтобы это бессмыслие завершилось. — Эме, это и есть ты. Несмотря ни на что, это всё ещё ты, — Сет нарушил молчание, поймал на дурных мыслях, но вместо Сета на неё смотрела та груда тел, что мешалась на фоне заката. Смеялась так задорно, так неистово, и Эва, улыбнувшись, засмеялась ей в ответ. Смех смешивался со стенаниями, безумными и хлюпающими. Обнажив зубы, она хохотала, давилась слюной, нелепо повизгивая и заставляя Сета морщиться в отвращении. — Я знаю, о чём ты думаешь, Меренсет. Ты не умрёшь, пока я этого не позволю. Её хохот стал ещё громче и заполонил всё пространство, заложил уши. Жребий брошен.