6.Осколки замороженного солнца

Пьеро боялся. Пьеро действительно боялся — того, чего не делал вот уже пять сотен лет. Он боялся за Кэйю. Проклятие запечатано в его теле, и он сомневался, что ребёнок королевских кровей отделался простым бессмертием. В тени величественного замка, где мрак и свет переплетались в танце теней, Пьеро, главный исполнительный директор организации, погрузился в глубокие раздумья. Его лицо, обычно выражающее уверенность и решимость, сейчас было искажено тревогой. Он сидел за столом, на котором лежали старинные карты Тейвата, а также свитки с записями о Глазах Бога. Внимание его было сосредоточено на одном — на судьбе четырнадцатилетнего Кэйи. Проклятие, наложенное на юного принца, стало предметом его беспокойства. Кэйя, обладая невероятными способностями и потенциалом, отмеченный ещё в раннем возрасте, вновь оказался под угрозой. Вернее сказать — он всегда ходил по тонкому лезвию меча: оступиться — упадёт, остановиться — умрёт.

***

В мерцающем свете заката, когда небосвод раскрашивался в нежные оттенки розового и золотого, Царица, облачённая в великолепное одеяние из тончайшего шёлка, подошла к Пьеро. Её глаза, как глубокие озёра, отражали мудрость веков, и в них таилась надежда. Она знала о проклятии Кэйи, нависшем над ним, как тень, готовая поглотить свет его души. — Пьеро, — произнесла она мягким, но уверенным голосом, — его судьба висит на волоске, и лишь смелость и мудрость способны отсрочить эту тёмную участь. — Знаю, — только и смог сказать Пьеро. Уж ему-то, как никому, было известно всё тёмное и ужасное, вся страшная подноготная прошлого. — Но я… Я должен ему помочь. — И поднял глаза на свою Госпожу. В глазах смешались надежда и обречённость. — Верь в себя и в силы, что окружают нас. Пьеро, полный тревоги и сомнений, смотрел на неё с надеждой. Царица продолжала: — Взгляни на мир вокруг: каждое существо, каждая звезда на небе — это часть великого замысла. Глаз Бога — древний артефакт, способный открыть тебе истину и дать силу Кэйе противостоять проклятию. «Если Кэйа получит Глаз Бога, то эта сука поймёт, что он жив. Что его род существует. Что она не завершила дело до конца». Словно прочитав его мысли, Царица добавила: — Помни, Пьеро, Глаз Бога — не просто предмет. Это отражение внутренней силы. Если он овладеет им, овладеет своим даром, долгому бесчинству Селестии настанет конец. Он должен преодолеть свои страхи и сомнения. Верь в его свет и следуй за ним. С этими словами она легонько коснулась его плеча своими нежными пальцами. В его сердце впервые за пятьсот лет разгорелось пламя надежды, освещая путь к спасению. — Я помогу ему в этом пути, — произнесла Царица с лёгкой улыбкой. — Но помни, лишь он сам может изменить свою судьбу. С этими словами она исчезла в воздухе, оставив после себя лёгкий аромат цветов и ощущение волшебства. Глаз Бога Без него юноша будет обречён.

***

В зал мягкой походкой вошёл Дайнслейф. Пьеро лишь окинул его взглядом, собравшим надежду, отчаяние и лёгкую толику презрения. — Дайнслейф, — начал он. Его голос был тихим, но полным решимости. — Его время уходит. Дайнслейф одарил его проницательным взглядом. Ни первый, ни второй не хотели говорить. Всё и так было ясно. Но молчание не могло длиться вечно. Вопросительно выгибая бровь, решается спросить: — И что ты предлагаешь? — Нечто большее, чем вопрос. — Что ты задумал? Выражение лица Пьеро помрачнело. — Единственный способ — Глаз Бога. Дайнслейф нахмурился. — Ты ведь прекрасно осведомлён, что нельзя заставить его просто появиться. Их не выдают Архонты, это знак свыше. Селестия вновь обратит на него свой взор. — Я понимаю, — ответил Пьеро, его голос стал более настойчивым. — Но если ничего не сделать, он останется под ещё большей угрозой. И в этот раз он может этого просто не пережить. Но для этого нам нужно создать ситуацию, которая заставит его пробудить свои истинные силы. — Довести его до грани смерти? Ты совсем рехнулся? — Нам нужно создать искусственную угрозу. Нападение его друга. Битва, где он будет вынужден использовать все свои силы для выживания. Желательно не привлекая внимания Альбедо. Дайнслейф вздохнул. — Ты рискуешь не только жизнью Кэйи, но и отношениями между ним и его другом, а ещё и психологической сохранностью Альбедо! Ты помнишь, кто его мать. — Помню, — произнёс Пьеро с тяжестью в голосе. — Но мы не можем позволить Альбедо узнать о нашем плане. Он никогда не согласится на такие меры. Он слишком привязан к Кэйе и будет пытаться защитить его любой ценой. Дайнслейф долго смотрел на своего давнего друга, смотрел, пытаясь разглядеть в нём ложь, шутку, анекдот, да что угодно! Но он прекрасно знал, что Шут, какая ирония, больше не шутит. Дайнслейф лишь бессильно опускает голову. Другого варианта нет. — Ну и каков твой план? В глубине души они понимали: несмотря на все усилия и продуманные шаги, они играли с огнём. Судьба Кэйи была в их руках, и исход этого рискованного плана оставался неопределённым. — Прошу, — произнёс тихо Дайн, глядя в окно на закат солнца, — не то просьба, не то молитва.

***

В тени величественных гор, где ветер шепчет древние легенды, два подростка — Кэйа и Тарталья — оказались на грани судьбоносной схватки. Четырнадцатилетние подростки, переплетённые судьбой с Фатуи — организацией, известной своим могуществом и безжалостностью. Тарталья с его неукротимым духом и стремлением к власти был полон амбиций и готов был идти на всё ради достижения своих целей. Он знал, что в мире, где сила и влияние имеют решающее значение, слабость не прощается. — Кэйа подался на место предвестника, — шептали в разных уголках огромного дворца. В Тарталье вспыхнула ярость. Животрепещущая, сжигающая всё на своём пути. Кэйа, его названый брат, за его спиной решил приблизиться к солнцу. Казалось, что он просто наплевал на его собственные усилия и жертвы. Его предали. Он много трудился, чтобы заслужить уважение и признание внутри Фатуи, и вдруг кто-то, кто казался ему менее достойным, может получить то, о чём он мечтал. Не в силах сдержать эмоций, Тарталья решил бросить вызов Кэйе. Он знал, что это не просто схватка — это была битва за признание и место в мире, который они оба стремились изменить. В тот момент, когда Кэйа тренировался на скалистом утёсе, сосредоточенный и погружённый в мысли о будущем, Тарталья, словно буря, обрушился на него с яростью. Его глаза горели от гнева и решимости, а слова сыпались, как острые ножи. — Ты думаешь, ты достойнее меня?! — закричал он, его голос эхом разнёсся по окрестностям. — Ты же знаешь, сколько усилий мне стоило стать частью Фатуи! Я боролся за каждую каплю признания! А ты просто так получишь всё на блюдечке с голубой каёмочкой? Кэйа, ошарашенный и не понимающий причин такого нападения, попытался успокоить друга. — Тарталья, я не собираюсь становиться предвестником! Но его слова падали в пустоту. Тарталья был охвачен яростью. Его Глаз Бога сверкал в свете солнца как предвестие надвигающейся бури.

***

Следующие часы пролетели словно мгновение. Лязг и свет мечей отражались во все стороны. Кэйа из последних сил проорал: — Я не буду сражаться с тобой! Собрав всю свою силу и элементальную энергию, Тарталья нанёс сокрушительный удар. Ветер завыл вокруг них, будто сам мир чувствовал напряжение момента. Удар был настолько мощным, что даже самый опытный Капитано не смог бы его пережить. Кэйа почувствовал, как земля уходит из-под ног: он был отброшен назад с такой силой, что не смог удержаться на ногах. Тарталья натянул тетиву лука, вливая в стрелу остатки энергии Гидро, и отпустил. Стремительно просвистевшее лезвие Чайльда обжигает и память, и грудину, но в крови отравой растекается холод. Холодная энергия заполнила тело Кэйи, заставляя его сердце биться быстрее. Он знал, что должен защититься от ярости друга, но решил принять смерть от своего брата. Стылая, морозная энергия отрезвляет до прозрачной ясности. Архонты, кроме невообразимой жестокости и беспристрастности, имеют ещё и отвратительное чувство юмора, и Пьеро, наблюдавшему за этой картиной, хочется расхохотаться в лицо решившему, что ему, Кэйе, замёрзшему в своей шаткости, для полного счастья не хватает именно Крио Глаза Бога. …в розницу, литрами — святая вода, устлан молитвами путь в никуда… Воцарилась тишина — два друга, оказавшиеся по разные стороны баррикад, осознали всю сложность своих путей. Теперь их судьбы были связаны не только борьбой, но и выбором, который им предстояло сделать. Чайльд тяжело рухнул на колени, чуть скользя по местами мокрой, местами покрытой инеем траве. Их молчание было наполнено нерешительностью и страхом потерять то, что они когда-то имели. Их взгляды встретились, в глазах обоих читалось понимание того, что они стоят на пороге чего-то большего.

***

Альбедо весь побледнел от ужаса. В его груди, казалось, что-то перевернулось и тяжёлым камнем рухнуло куда-то в желудок, а мир за один миг потерял свою прежнюю чёткость, став размытым, как растёкшаяся по влажному холсту акварельная краска. Пьеро самолично даёт указание Кэйе ещё раз наведаться в Монштадт и найти «братика Альбедо». Очевидно, Пьеро, как и все остальные, не ожидал, что проклятие, тянущееся уродливой тенью за спиной от самой родины, у ребёнка взорвётся чернилами, теперь скрытыми за тканью повязки, и накроет с головой слишком скоро. Хотя и позднее, чем у других. Если всё правильно подсчитать, проклятие по-настоящему настигло его на шестнадцатом году жизни. Глаз Бога лишь слегка облегчил его. Теперь Альберих не тот дружелюбный ребёнок, без опаски подходящий к любому прохожему. Он больше не смеётся, от локонов фантомно пахнет железом, а в глазах такая знакомая и понятная ненависть, что становится тошно. Пережиток многочисленных покушений. Такая персона, как «названный сын Шута», не могла не привлечь внимание. Многочисленные новые шрамы украшают всё тело. Под повязкой — несколько росчерков тёмно-красных тонких полос. Он расчесал кожу в кровь, стараясь избавиться от неприятного зуда. Сбивчивые истины толкаются, вырываются из закоулков разума, пока Альбедо с горечью понимает: бегство закончилось. Скоро «справедливые» небожители вынесут свой приговор, отсроченный на долгие века. Слёзы мерцают на щеках, подсвечиваемые едким химикатом, а пальцы беспокойно расчёсывают шею — то ли желая избавиться от напоминания о его уродливом происхождении, то ли желая прекратить существование человека в целом. Он всегда справлялся со стрессом так. При этом до бессонных ночей и до ползущих паразитами в голову навязчивых мыслей будет бояться потерять его в очередной раз. С нежностью и теплотой во взгляде наблюдать за ним, живым, чувствуя за рёбрами странную щемящую боль, которую долгое время унять будет ничем невозможно. В голове набатом пульсирует лишь одна мысль. Скоро его, единственного оставшегося в живых потомка королевских кровей, ждёт расплата. И в этот раз Селестия будет точна в своей казни.

***

В «Доле Ангелов» играла Лира. Вернее, её имитация — грань между божественным даром и издевательством, когда пальцы барда выбивали такие аккорды, от которых хотелось то ли плакать, то ли убивать. Кэйа вошёл, стряхивая с плаща выдуманный снег. Постояльцы шептались — испуганно, сбивчиво, перебивая друг друга: — …говорят, она из Фатуи. — Сама Предвестница явилась в Монштадт! — Искала какого-то барда. Спрашивала про зелёный берет. — Да вы что, это же тот, который вечно в таверне… Синьора? Нет, та не стала бы опускаться до расспросов. Значит, кто-то другой. Он перевёл взгляд на сцену, где Венти беспечно перебирал струны, наигрывая что-то тягучее, будто не замечая ни слухов, ни взглядов. Или делая вид. Кэйа поднялся, подошёл вплотную и опёрся ладонью о край сцены, нависая тенью над бардом. — Мне нужно с тобой поговорить. Венти поднял глаза — пьяные, наигранно беззаботные. В них плескалась вечность. — Ваше сиятельство, я человек маленький, только пою и пью. Какие ко мне вопросы? — Царица, — Кэйа не повышал голоса, но в тишине таверны его слова прозвучали как приговор. — Она уже встречалась с тобой? Венти даже бровью не повёл. Только пальцы на струнах дрогнули, извлекая фальшивую ноту. — Предвестницы не интересуются бардами. — Эта интересовалась. — Кэйа приблизился, нависая тенью. — Я не вхож в дела великих мира сего. — Врёшь, — тихо сказал Кэйа, наклоняясь к самому уху барда. — Ты всегда врёшь. Твоя улыбка не стоит той боли, которую ты носишь в глазах. Я хочу узнать правду. Венти молчал. Секунду, другую. Здесь, в полутьме, его лицо перестало быть маской. А потом он легко соскочил со сцены, взял Кэйю под локоть и вывел в заднюю комнату, подальше от чужих ушей. — Ты хочешь знать, зачем она приходила? — спросил Венти тихо. — Тебе, как никому другому, должны быть известны её мотивы. Контроль. Угрозы. Проверка, не переметнулся ли я на другую сторону. Тишина стала вязкой. Венти поднял голову, и в его глазах — вечно пьяных, наигранно ленивых — мелькнуло нечто древнее, усталое до боли. — Ты думаешь, я твой враг, Кэйа? Кэйа помолчал, потом провёл рукой по лицу — устало, срывая напускную броню. — Я… — Он запнулся, будто каждое слово давалось через силу. — Я не должен был так с тобой. В таверне, при всех. Это… методы Фатуи. Грязные. Я обещал себе не опускаться до этого, но… — Но ты один из них, — закончил Венти беззлобно, почти печально. — Но я один из них, — эхом отозвался Кэйа. — Прости. За допрос. За тон. За то, что веду себя как… — Он не договорил. Венти вдруг рассмеялся — светло, по-мальчишески, и у Кэйи что-то кольнуло в груди. Слишком знакомо. — Ты извиняешься, — бард покачал головой. — Среди Предвестников? Да ты редкость, капитан. — Это ничего не меняет. — Меняет. — Венти стал серьёзным. — Знаешь, она могла просто поговорить. Та, что приходила. — Он посмотрел куда-то в стену, сквозь время. — Она уговорила Чжун Ли. Уговорила — не принудила, не угрожала, не шантажировала. Говорят, они пили чай и говорили о контрактах. По-человечески. Кэйа прищурился. — Ты хочешь сказать, что если бы она пришла с разговором, а не с угрозами… — Я бы ответил тем же, — закончил Венти. — Но меня не спрашивают. Предвестники не умеют спрашивать. Они берут, допрашивают, давят. — Он вдруг замолчал, глядя прямо в глаз капитана. — Но ты ведь не такой, правда? Ты тот, кто извиняется. Кэйа отвернулся первым. — Не будь наивным, бард. — Не буду, — легко согласился Венти и уже на выходе, когда Кэйа толкнул дверь, бросил ему в спину тихо: — Но ты всё равно не такой, как они. И однажды это тебя спасёт. Или погубит. Кэйа вышел в ночь, не оборачиваясь. Венти остался один, провёл рукой по золотистому локону, и в его зрачках на миг отразилась бездна — та, в которой пятьсот лет назад спал маленький принц с вырванной памятью. «Я спас тебя тогда сном, — подумал он. — Смогу ли спасти теперь, когда ты проснулся?» — Ему снятся наши разговоры? — тихо спросил Альбедо, вышедший из темноты улиц, зная, что Барбатос слышит. — Не все. Я берегу его там, где могу. — Хоть ты и бог, Венти, ты не можешь уберечь его от всего. — Нет. Я тот, кто однажды не успел. В этот раз — успею.

***

Лаборатория Альбедо пахла горькими травами и отчаянием. Дайнслейф стоял у окна, разглядывая небо, которое помнило больше, чем любой из ныне живущих. Альбедо «встречает» Дайнслейфа уже поздним вечером. Кэйа, пока пребывал в Монштадте, местом своей ночлёжки сделал лабораторию Альбедо и в данный момент бегает по поручениям Предвестницы. В подробности его бурной деятельности алхимик не вдавался, что явно не радовало внезапного ночного гостя. — Ты своими руками рушишь надежду этого мира, — сказал он алхимику. — Всё же, — будто и не слыша Дайна, говорит Альбедо, — нет в мире ничего более хрупкого, чем идеалы и справедливость. И я должен защищать его, ибо только идеалы и справедливость помогут выстоять против самого сильного, самого чёрного врага. — Ты же понимаешь, что то будущее, которое ты пророчишь ему, не случится? — выгибая бровь, с презрением отвечает Дайн. — Сейчас ты рассказываешь семнадцатилетнему лбу всякие сказочки, наверняка позабыв, что этот шутник лично приказал не говорить ему НИ-ЧЕ-ГО. — А что, если нет? Дайнслейф послал ему пустой взгляд. — Что? Рот Альбедо резко дёрнулся, будто он пожалел, что сказал. Ему потребовалась минута, чтобы найти в себе смелость заговорить снова. — А что, если его место не там? — Пятьсот лет отсутствия в твоей жизни повредили твой заражённый проклятием мозг? — перебил его Дайн. — Он принц. Утверждать обратное для тебя столь же оскорбительно, сколь и невежественно. — Что, если Селестия отпустит его? — спросил Альбедо. — Его место тут, но он не обязательно должен принадлежать этому миру. Если он не будет вмешиваться в дела Селестии, Барбатос может взять его под защиту ветров. Не будет иметь значения, куда он пойдёт. — Альбедо указал на свою шею и лишь на один миг посмотрел на свои руки, закрытые от посторонних глаз перчатками. — Этого может быть достаточно, чтобы он был здесь. Здесь. Для каэнрийцев, чьё существование омрачено неведомыми страданиями, каждый день как Судный, слово «здесь» имеет шаткое и довольно плачевное осознание реальности. — Возможно, — бросил на него взгляд Дайнслейф. — Может быть. Ты неразумное дитя. Ты забыл про себя. Селестия увидит его мёртвым или превращённым в нечто, прежде чем отпустит! — сказал Дайн и провёл рукой по воздуху. — Возможно, заслужил бы сочувствие граждан и дополнительное преимущество в оставшейся миссии. — Давай хотя бы сейчас не будем омрачать его заботами и сожалениями. Ты считаешь, что его проклятие станет силой, с помощью которой он свергнет богов. А я думаю, что это лишь глупая насмешка Селестии в придачу к сумасшедшему отцу. Я знаю, что это такое, когда конец уже близок… Жаждать увидеть, чтобы дело твоей жизни было сделано, или хотеть получить тот единственный ясный ответ — и быть готовым на всё ради этого. Как обернётся будущее — неизвестно, попытки повлиять на что-то — безрезультатны, какой путь выберет Кэйа — предугадать невозможно. Ты, — тычет он в грудь Хранителя, — разговаривал с ним один раз. — Упрёк. — Ты не можешь утверждать, на что он пойдёт. Предвестники… изменили его взгляд. Он больше не светится той излишней наивностью, как пятьсот лет назад. Он вырос, что не светит никому из нас. Повисло молчание. Долгое, гнетущее. Старший не хотел признавать ошибочность своих суждений, другой же был уверен в правоте своего довода. Внезапно глаза Дайна округлились. Он резко поднял голову и начал шевелить губами, будто не в силах произнести ни звука. Тихо, едва различимо, слова всё же слетели с его губ. — Ну и что ты придумал? В тишине лаборатории, наполненной мерцающим светом алхимических колб и таинственными артефактами, Альбедо стоял перед Дайнслейфом, его лицо отражало серьёзность момента. Вокруг них витал запах свежих трав и металла, создавая атмосферу сосредоточенности и ожидания. — Проклятие встроено в его кровь, — произнёс он. — Каждый подарок, каждая нить привязанности — это риск. Чтобы разорвать, нужно… Нужен дар. Не сила. Дар. Что-то, что он отдал по своей воле пятьсот лет назад и помнит об этом лишь сердцем, но не разумом. Альбедо замер над шаром, где пульсировал бледный свет, мягко обнимая лепестки цветка. Альбедо достал его. Внутри, за стеклом, застыл бутон, который не завял за столетия. Память. Частичка души, запечатанная в момент, когда Кэйа ещё верил в завтра. — Он не должен разбиться, — выдохнул Дайнслейф. — Иначе воспоминания хлынут хаосом. Убьют. — Поэтому я его храню. Никто из них не заметил, как скрипнула дверь — на волосок, на тишайший вздох. Кэйа ушёл так же бесшумно, как пришёл. Но сердце колотилось в горле, и он едва не споткнулся на лестнице.

***

Кэйа, стоя у массивной двери, прислушивался к разговору Альбедо и Дайнслейфа. Его сердце колотилось в груди, когда он уловил каждое слово, произнесённое между двумя… Друзьями? Знакомыми? Тишина вокруг казалась почти невыносимой, нарушаемой лишь лёгким шуршанием бумаги и звуками стеклянных колб. Он знал, что не должен был быть здесь. Не должен стоять за дверью, не в силах сделать и шага, прислушиваясь к тихой речи голосов. Кэйа всегда чувствовал себя немного потерянным, будто что-то важное ускользало от него, тихим шёпотом преследуя следом, нависая зольной тучей над головой. Но не только это выявляло странность. Украдкие взгляды Пьеро. Шараханья Капитано. Взгляд Дайнслейфа в те их короткие встречи, выражающий всегда неподдельные сожаления. Он всегда просил прощения. Не вслух. Не для всех. Слова Альбедо о воспоминаниях и последнем подарке задели его за живое, словно тонкая струна внутри него задрожала. Скрываясь в тени, он смотрел через небольшое окно на Альбедо, который с увлечением объяснял Дайнслейфу свои планы. Кэйа чувствовал, как что-то неприятное и зловещее проникает в его сердце. Утерянные воспоминания. Его воспоминания. Он не понимал, почему его прошлое было таким смутным и размытым. Образы плачущих людей. Запах гари. Солёные дорожки слёз, прожигающие раненые щёки до костей. Мои воспоминания. Они знают. Всё знают.

***

Отец разбудил его резко. Сумасшедшие искры, пляшущие почти перекрывали синеву звёздных глаз. Кэйа не помнил свою мать. Не знал, как оказался здесь. Здесь? Нескончаемый лес, запах моря и шуршание маленьких животных где-то в глубине. Отец быстро накинул на него плащ. После… Бирюзовые глаза, смотревшие удивлённо и испуганно. Последние слова отца и… Боль. Ужасающая. Прожигающие его глазницы — воспоминания. Вот оно!

***

Он остановился у небольшого пруда, наблюдая за отражением луны в воде. Порочный круг ненависти и смерти должен быть разомкнут — это Кэйа хорошо уяснил из разговора алхимика и хранителя. Рука не дрожит. Лёд морозной дымкой ластится к руке, опаляя сердце холодными иглами: кто же уничтожит твою ненависть? Кто же подарит тебе свободу и покой? Проклятие, почуяв слабость, ударило. Сначала — иглы в затылке. Потом — жжение в глазнице, будто кто-то водил раскалённым железом по шрамам. Потом — голоса. Ты умрёшь здесь, принц. Никто не придёт. Никто не спасёт. Кэйа упал на колени, вцепившись в землю. И когда тьма почти поглотила сознание, рядом опустился Альбедо — бесшумный, как всегда. — Дыши. — Он влил в рот Кэйи горькую жидкость, и боль отступила, оставляя тупую пульсацию. — Я здесь. Не смей проваливаться туда. Кэйа чувствовал себя сломанной игрушкой, которую чинно-благородно будут чинить чужие руки.

***

Доведя Кэйю до лаборатории, Альбедо ушёл за новым зельем. И в эту минуту ворвался Чайльд — растрёпанный, с горячечными глазами. — Синьора мертва, — выдохнул он, не здороваясь. — Капитано собирается за ней. Кэйа поднял взгляд. — А Скарамучача? Чайльд нахмурился, мучительно припоминая. — Кто? В комнате похолодало. Кэйа вскочил, ощущая, как реальность крошится в пальцах. — Скарамучча. Шестой. Сказитель. Мы вместе пили в Ли Юэ. Ты… ты должен его помнить. Тарталья молчал. И молчание это было страшнее любого признания. — Не помню, — наконец прошептал он. — Ни лица. Ни имени. Будто… его никогда не существовало. Кэйа медленно поднялся. В его взгляде что-то оборвалось. Он сделал шаг назад и, словно в забытьи, наткнулся на стеллаж. Колба с шаром — с цветком, с последней улыбкой Каэнри’ах — сорвалась вниз и разлетелась вдребезги. Свет вспыхнул невыносимо. А потом наступила тишина. Воспоминания хлынули потоком. Крик матери. Холод отцовских рук, сжимающих плечи. Золото на чёрном — герб, сгорающий заживо. Лицо Альбедо — не этого, из прошлого, без примеси чужой расчётливости. И боль. Столько боли, что мир пошёл трещинами. — Кэйа! — Альбедо ворвался в лабораторию, а следом — Дайнслейф. — Кэйа! Что ты… — Замолчите. — Голос капитана был чужим. Не предвестника, не рыцаря. Принца, очнувшегося после пятисот лет летаргии. — Вы все молчали. Годами. Вы врали в глаза, перевязывали мою голову, кормили сказками, а я был… слеп. Глуп. Ваш кукольный принц с вырванными нитями. Со стёртыми воспоминаниями. Дайнслейф протянул руку: — Кэйа… — Нет! — Кэйа отшатнулся, и в его глазах полыхнуло древнее, почти забытое пламя. Альбедо побледнел. — Пойми… Мы хотели защитить те… — Защитить? — Кэйа рассмеялся — горько, разбито. — Вы лишили меня — меня. Сказал он. И ушёл. Не оборачиваясь.

***

На утёсе ветер выл так, словно оплакивал всё, чего уже не вернуть. Кэйа стоял на краю, глядя в бездну, и впервые за много лет не боялся. Потому что бояться было нечего. Худшее уже случилось. Вернулась память. А вместе с ней — понимание, что друзья, боги, враги — все они лишь пешки. И только он, последний принц погибшего королевства, держит в руках нить, которая либо свяжет этот мир, либо перережет его окончательно. Снег пошёл внезапно — крупный, холодный, будто Крио Архонт решила напомнить, что даже в Монштадте не бывает вечного лета. Кэйа подставил ладонь. — Я помню, — прошептал он ветру.

***

Где-то далеко, в Чертогах Вечной Мерзлоты, Пьеро сжал кубок так, что золото хрустнуло. — Он вспомнил. Царица молчала. И молчание её было тяжелее любого приговора.