5 глава

Нори добавили в несколько чатов быстрее, чем он успел об этом вспомнить. Первый был официальным и состоял из членов родкома и Ангелины Викторовны, второй — без учительницы, а третий и самый проблемный вмещал в себя весь родительский полк. Не успел Нори осознать, на сколько фронтов ему придется работать, в последнем чате накопилось около ста сообщений с вопросами взволнованных матерей: а домашку задали, а почему электронный дневник не работает, когда сдавать деньги на подарки учителям и планируются ли экскурсии в этом году… все, что прозвучало на классном часе, задавалось вновь. Учительница на все отвечать не успевала, и мужчина помог бы ей, если бы не спешил. Встречу Нори назначил сам. Выбрал одно из самых приличных заведений Иоаннесбурга, разослал приглашения и перед выходом успел созвониться с Энтери. Брат, услышав его планы, сначала посмеялся, но потом посерьезнел, почти менторским тоном поясняя Нори, во что может вылиться эта затея. — Ты всегда пытался оградить меня от глупостей, — улыбнулся Нори мягко, — но все же не учи меня, Энти-эн. Я бы начинал эту авантюру, если бы не знал, как наилучшим образом ее провести. — Ну прости, — хмыкнул брат. — Никак не привыкну, что ты уже взрослый. — Не забывай, кто из нас старше. — Всего-то на несколько лет. В нашем возрасте эта разница давно должна была стереться от незначительности, а ты не применешь напоминать мне об этом… да почти каждый раз! Нори засмеялся, параллельно натягивая пиджак и приводя в порядок в волосы. Энтери фыркнул в трубку: — Хорошо, что хоть Четери не строит из себя невесть что. Отбил он тебе ребра? — Отбил, — не стал расстраивать его Нори. — И правильно. — Как отец? — Плохо, — после небольшой паузы ответил Энтери. — Становится затворником. Тася пытается его расшевелить, и он не может отказать ей в коротких прогулках по саду, но не больше. Ему лучше, когда приходят друзья, но… нет, брат, я не прав. Я очень за тебя рад. Живи, пожалуйста, как можешь. Не ставь на себе крест. Ты слышишь? — …да, — ровно ответил Нори. — Да. Мне нужно спешить, Энти-эн. Звони мне. Он отключился. Нори в последний раз окинул себя взглядом, смотря в зеркало, и глубоко, даже как-то отчаянно вздохнул. *** — Думаю, нам стоит выпить, — улыбнулся Нори, закрывая меню и откладывая на край стола. — Стоит, — тут же согласилась Наталья, не взглянув на подруг. — Отметим наше знакомство, поболтаем… — И поделимся мыслями о грядущих инновациях в ваших узких кругах, — подхватил мужчина. — Вы могли подумать, что я свалился вам на голову, потому что мне нечего делать, но… — Ну конечно мы так не дума… — Но, — не дал он себя перебить, — раз это уже случилось, не обойдется без необходимых перемен. Я уже не могу смириться с нескольким количеством вещей, хотя не так долго начал углубляться во внутренние течения школы. Например, — он кивнул официанту, принесшему заказ, по привычке жестом отпуская его, словно тот был слугой, — если родители с первого раза не запоминают сказанное им на собрании, я бы записывал их на видео или составлял небольшой конспект с основной информацией, который можно было бы закрепить в чате на неделю. Также с домашним заданием — пока не решили проблема с э-ле… электронным дневником, ее можно отправить в чат, чтобы не мучить Ангелину Викторовну лишней работой. — Почему бы детям самим не записывать задание? — возмутилась Мария, складывая на груди руки. — Разве им не диктуют ее? — Но твой и сам редко записывает, — осторожно вклинилась Евгения, сидящая справа от Марии, с сжатыми в большой кулак руками между колен. — Мой — раздолбай, за ним глаз да глаз нужен, пусть за ними и смотрят! Не могу же я над головой у него сидеть еще и в школе и талдычить, чтобы он все записал? Я этим должна заниматься? Может, в конце концов, учителя будут лучше за этим следить? Особенно Ангелина Викторовна, внезапно вспыхнувший светоч педагогики, блин! — Ни у кого не нужно сидеть над головой, — слегка недоуменно возразил Нори, со скрытой мечтательностью во взгляде поглядывая на бокал, но пока не касаясь его, — я озвучил это предложение, чтобы облегчить задачу всем. Я не совсем понимаю, зачем требовать от третьеклассника такого уровня концентрации, которой у него еще нет… это дети, и в порядке вещей, что мы будем их подстраховывать. К тому же, Мария, неужели вы не сверяете написанное в дневнике бумажном с дневником электронным? — Ну так оценки смотрю и… заодно уж… ну ладно вам, короче! — Ладно, — улыбнулся он. — Наталья, вы молчите. Женщина вздрогнула, но быстро напустила на себя непринужденный вид. — А мне нечего сказать. У вас вот, кажется, заготовлена целая речь, так почему же вы медлите? Неужели это все? — Она звучала наигранно небрежно и меланхолично, что совершенно сбивало Нори с толку. Исходя из услышанного им на собрании, она должна была доставлять ему проблемы, перебивая и высмеивая порывы. — Ну да, пожалуйста, — подогнала его Мария, подавшись вперед и сложив локти вдоль тарелки, — не просто же так вы нас задабриваете, водя по ресторанам. Мужчина тонко усмехнулся. — Кто-то из родителей может быть сопровождающим на экскурсиях. Я бы мог, если никто не против. Организацию также готов взять на себя. Школьный автобус, резервирование билетов, сбор денег, обратная дорога… — Обычно этим занимаюсь я, — скромно вклинилась Евгения, вскинув руку, как школьница. — Но, если хотите, я могу уступить… — Только если это не доставляло вам удовольствия. — Да кому эта возня вообще может доставлять удовольствие? — хохотнула Мария. — Ладно организационные штучки, но бродить по музеям с малышней… — Да, — отведя взгляд, шепнула Евгения. — Никакого удовольствия… Ее словно стало меньше в пространстве: спина согнута, руки неловко опущены на колени, одно из которых нервически подергивалось. Нори, конечно, выгоднее было бы оставаться с учительницей в относительном уединении, но ему не хотелось бездумно переть вперед, не замечая никого по пути — девушка очевидно расстроилась перспективе уступить ему. Нори осторожно накрыл ее ладони рукой, располагающе улыбнулся, склонив набок голову. — Значит, ничего не остается, как ходить вдвоем, раз хотим мы оба. Евгения повеселела и кивнула робко, сдула локон, упавший на лоб, и тут же смутившись детскому жесту. У Нори как камень с души упал. Ощущение, что он отобрал у ребенка конфетку, развеялось. — Да ты серьезно? Тебе это действительно нравится? Я думала, это так, заняться нечем… или что ты так прикалываешься. — Мария засмеялась отрывисто. — Да нет, я… — Странная ты, оказывается! Есть же время с детьми шляться невесть куда. — Маш, все. Ты ведешь к конфликту, — предупредила Наталья равнодушно, копошась в сумке. — Кто, я?! — И еще. Поделитесь номерами всех учителей и контактами родителей, чтобы я сопоставлял номера с именами и фамилиями? И мне нужна краткая информация, может, документы на детей. Есть ли сироты, дети из неблагополучных семей или не-но… ненорматипичные. — Нет, слава богу, что они забыли в нашем классе? — вспыхнула Мария, переглянувшись с Марией, но, не получив поддержки, продолжила бушевать. — Вы вообще знаете, в чем заключаются обязанности комитета? Это похвально, конечно, что вы так серьезно подошли к этому, но лезете не в свое дело. Какие документы? Зачем вам это надо? Нори приподнял брови, в упор глядя на Марию. Его терпение, до тех пор не знавшее границ, начало трескаться, и с каждым мгновением к одним трещинам прибавлялись другие, прорезывая прочную, но вот-вот готовую расколоться гранитную толщу. Его глаза почти незаметно изменили оттенок, сливаясь с недопитым вином в бокале. Губы расползлись в разные стороны. — Я хочу быть уверенным в том, что для друзей моего сына соблюдены все условия. Какие бы ни были эти друзья. Хочу, чтобы небольшой коллектив, призванный помогать учителю, все же помогал ему, а не создавал новых проблем. А еще самое отвратительное, что ему только приходилось наблюдать, это люди, вцепившиеся за ничтожный огрызок власти так, словно они только ради этого и жили, высасывающие из нее все до последней капли и третируя окружающих, ни на минуту не давая забыть о своем статусе. Однажды обретя власть, они не смогут смириться с ее лишением и будут жить, по инерции травя всех вокруг, кичась самопровозглашенным авторитетом. Но этого он не сказал. — Мы пойдем, перекурим. — После установившейся паузы спокойно бросила Наталья, поднимаясь с места. — Маша? — Да еду только принесли, слушай… — Маша? — с небольшим нажимом произнесла она, и Мария встала без разговоров. — Ну да, правда. Салат же не остынет! — хохотнув, женщина махнула оставшимся рукой и мелкими шажками побрела за подругой. Нори с Евгенией остались наедине. Она посмотрела на него извиняющимся взглядом, но тут же опустила его на тарелку с салатом — не стала брать что-то отличное от остальных, хотя меню осматривала долго и обстоятельно. — Извините за прямой вопрос, но вам и вправду комфортно сейчас… и в целом? — Да, — преувеличенно скоро ответила она и кивнула головой так, что Нори увидел ее затылок. — Да, что бы вы не подумали. Они не сахар, но я не к ним шла, а так… как бы сказать… ради дела! Не то чтобы я была особо идейной, дело было в другом. Но не вступить я не могла, особенно когда им не хватало человека. Нори молча кивал, чтобы не прервать поток речи. - Они все держатся за место... и я тоже... как будто бы нам нечем будет больше заняться, понимаете? Без этого. Вся жизнь в детях. Столько лет в школе, где легко представить, что ты нужная, и... и... постоянно получать подтверждение этому. Здесь не может быть полутонов, нельзя плохо сделать работу, если очень стараешься... все выверенно, все правильно. И ты уже не такая пустотная. В тебе есть, как бы, смысл. Не злитесь на них. Ведь у каждого есть своя причина, почему он здесь. Как и у вас. Вскоре вернулись Мария с Натальей. Последняя прервала Евгению на полуслове, даже не взглянув на нее: — Валяйте, Нойрентин. Не знаю, зачем вам могло это понадобиться, но, боюсь, у нас нет шансов не дать вам информацию. В высказанное вами я не верю. Что вам мешало активно участвовать в жизни школы раньше? Вы появлялись совсем нечасто, столько же, сколько и другие отцы, а сейчас вдруг строите из себя активиста. Чего ради? Я в такое не верю. К тому же, вам мало того, что вы слету стали частью комитета, так вы еще и хотите возглавить нас и повести маленький полк с резво развивающимся флагштоком. Еще раз: чего ради? Какой у этой женщины был резон вступать в родком, если не управлять, контролировать, подминать под себя? — Вы слишком мнительны, — просто ответил Нори на ее тираду, поднимая бокал и покачивая в руке, — и заведомо неприязненны ко мне. — Я слишком переживаю за своего ребенка. И не хотела бы, чтобы незнамо кто знал, где он живет и какая у него ситуация в семье… — Ну-у-у, ты загнула! — протянула Мария, выпучив глаза. — Маша, я сейчас говорю, — отрезала Наталья, не взглянув на подругу. — Значит, так… — Значит, так, — в тон ей ответил Нори, вставая и выходя из-за стола. — То, что меня интересовало, я уже получил — кажется, вы согласились помочь мне с документами и другими не менее важными вещами. А ваши подозрения насчет моих намерений я нахожу беспочвенными. Загляните в карточку Марка, если сомнения все же возникают. Причины, по которым раньше я редко посещал школу, останутся делами, касающимися лично моей семьи, но, великие боги, нет никакой тайны в происходящем. Я провожу слишком мало времени с сыном из-за работы. Накопилось слишком много внутришкольных проблем, которые вскрылись, когда детям сменили классного руководителя. — Например, какие? Что, кроме незаписанных заданий, подходит под ваши критерии? — В школе есть психолог? — Нори ткнул пальцем в небо. Как выкрутиться, если психолог работает и процветает, он не знал. — Нет, — спасла его Евгения, о которой он успел забыть. — Из одного этого факта проистекает множество вопросов. — Я узнаю, в чем ваша загадка, Четери. Я не угрожаю вам, но мне это не нравится… я хочу, чтобы мой ребенок был в безопасности. Я хочу, чтобы ничто не скрылось от моего взгляда. Понимаете? То, что вы озвучиваете, звучит здраво, но мы совсем не знаем вас, чтобы слету передать все полномочия… в общем, председателем вам пока не бывать. Я отдаю этой школе уже третий год своего времени, это будет просто смешно. Нори только тогда заметил, что идеальным срезом ее каре можно было полоснуть по коже, как бритвой. Звучала она, впрочем, соответствующе. — Понимаю, — Нори впервые за день улыбнулся так, что стали видны зубы, — удачи. И да начнется бой. *** Работать было действительно трудно, но трудность заключалась не в детях — Ани и подумать не могла, что ее доконают бумаги и непонятливые родители. Она догадывалась, конечно, что ее работа не обойдется без бюрократического ада, но то, с чем ей пришлось столкнуться, оказалось в стократ хуже, чем она могла вообразить. За первые несколько дней ей пришлось заполнять как минимум: протокол родительского собрания, план воспитательной работы, социальные паспорта семей, заявление на продленку, на питание, в том числе она занялась составлением маршрута каждого ребенка из школы до дома, обновила информацию о посещениях детьми внешкольной занятости, рабочую программу учебных предметов, и, конечно, подписала заявление о принятии нового члена родительского комитета. Четери Нойрентина. Сплетни, касаемые решению мужчины о вступлении туда, она не поддерживала. Да и сделала бы усилие над собой и постаралась не думать о нем совсем, если бы… С того самого дня, когда начались ее полноценные рабочие дни, Четери тут и там мелькал в школьных коридорах, улыбаясь каждый раз, когда проходил мимо. Она почти осязала его присутствие, издалека чувствовала запах и чуть не вздрагивала от красноты его волос, бросающихся в глаза при его появлении. Но ладно, если бы он просто слонялся по школе, ее не должно было это интересовать, в конце концов, у каждого свои дела… Но он ей помогал. Не только в чатах, за что она была ему чрезвычайно благодарна, но и вживую. Как только Ангелина осталась в кабинете одна, закончив уроки, он постучался и вошел со стопкой макулатуры. — Ангелина Викторовна, — поздоровался он раскатисто. — Я уточнил у вашей коллеги о необходимой документации и все распечатал. Ани поднялась со стула, сдержанно кивая, но не удержалась от удивленного взгляда. — Спасибо вам. Но зачем это, мистер…? — Просто Четери. Разве я, как ваш помощник, не должен сделать все возможное, чтобы облегчить вам работу? — улыбнулся он. — К тому же, я не сделал так уж много. — Кажется, ваша работа заключается не совсем в этом… вы не обязаны всегда быть под рукой. Вам ведь даже за это не платят. — Мне не нужна плата, — его улыбка стала шире. — Если только она не заключается в вашей благодарности. Голос Ангелины стала тверже: — Без нее не обойдется. Но мне нужно работать. — Если что — я рядом, — легко согласился он и вышел, прикрыв за собой дверь. Не соврал. Он был где-то рядом абсолютно буквально, будто не работая нигде вовсе, и волшебным образом оказывался за спиной каждый раз, когда она устало прикрывала глаза и тянулась прикоснуться к болящему лбу, пока никто не видел. Он оказывался сбоку, молча протягивал бутылку с водой, интересовался, все ли в порядке и не нужно ли ему попросить таблетки у школьной медсестры, сочувствовал нагрузке, в общем, вел себя совершенно несносно. И Ани уже собиралась приструнить его, если бы в конце одного из рабочих дней — благо, продленку еще не организовали, и детей уже забрали — в ее кабинет не ворвались Наталья и Мария. Настроенные очень серьезно. Тут стоит уточнить: с детьми, по сравнению с бумажками и родителями, было легко. Ани не понимала Марину с Люком, первая реакция которых после новости о решении Ангелины заняться начальными классами была произнесенная почти хором фраза: «Нааачалка? Зачем?» Во-первых — она просто любила детей. Во-вторых — доподростковый возраст для Ани были более… привлекательным. Здесь достаточно было вспомнить ту же Марину. И Полину. Да и Алинка с Каролишей тоже не сахар. Ангелина понимала детей и жалела их. Без пяти минут детсадовцев загоняли в рамки четырех стен классной комнаты, сажали за парты и заставляли держать руки «полочкой». Те, кто не ходил в подготовишки, так совсем не могли адаптироваться первое время к навалившимся на них правилам, условностям и оговоркам. И Ани не раздражалась на забывчивых, вскакивающих посреди урока, громких и даже на грубых, потому что кто мог дать бессловесное разрешение на разговор с учителем в таком тоне? Родители, которые при ребенке и с ребенком говорят так дома. Больше проблем всплывало при взаимодействии с коллегами и родителями. Не успела Ани смириться, что кому-то действительно есть дело до ее семейного положения, и прийти к выводу, что один прозвучавший голос не определяет интересы большинства, как ее спокойствие пошатнулось всего лишь одним днем. Наталья, не здороваясь, засмеялась и поставила массивную сумку на парту. — У нас проблема, Ангелина Викторовна! Мария подперла собой стенку, ковыряя ее носком ботинка. Руки скрестила, глядела недобро. — Добрый день. Что-то случилось? — Ну конечно случилось! Иначе мы бы сюда перлись?! — Угомонись, Маш. Все просто… недавно у вас был классный час, так? — И руководство попросило вас поговорить с детьми о чеем…? — наводила ее на ответ Наталья, растягивая слова. — О семье. И ее ценностях. — Рубила Ангелина, не желая говорить ей в тон. — Урок прошел отлично, дети задавали вопросы. Я провела его вместо литературы, но задала задание, оно продублировано в чате благодаря… Четери. Оно небольшое. — Я же не об этом… — прошептала Наталья с кислым видом, держась за сумку, как за щит. Или оружие. — Я о содержании разговоров. Дочь рассказала мне, что вы говорили о том… о возрасте… о том, когда в семье появляются дети! — Список вопросов был специфичным, — согласилась Ангелина. — А вы его не могли пропустить? — вставила Мария. — Какой-то смрад. — Не могла. Я должна была об этом поговорить, как и другие учителя. И большой проблемы я в этом не вижу. Я была корректна. — Вы это называете корректностью? — Тише, Маш. Ангелина Викторовна хочет сказать, что для нее озвученное чем-то странным не является, что для нее это в порядке вещей… разве мы можем винить в этом человека? У каждого свой опыт… — О чем вы говорите? — холодно прервала ее Ангелина, которая устала от этого диалога с первых секунд. — О ваших словах! Катенька сказала, что вы много раз подчеркнули, что нет регламентированного возраста для родов. Что, конечно, поколение их и наших родителей рожали рано, но с каждым годом идет тенденция снижения родового возраста, и что в этом нет ничего плохого из-за того, что люди более ответственно подходят к такому серьезному шагу… вот скажите: вы серьезно? Вы правда так считаете? — Я не должна была говорить, что считаю. Я говорила то, как на самом деле есть. Стоит только открыть статистику. — Какая статистика! Ну что вы внушаете нашим детям? — Не говорите со мной в таком тоне, успокойтесь. Если вы намерены продолжать говорить со мной так, мы закончим общение. Наталья обомлела. — Что вы говорите! Мария добавила: — Нифига себе! — В чем именно состоит ваша претензия? Мы обсудили с детьми, что к рождению ребенка нужно быть готовым, о материальной обеспеченности, хорошем психологическом состоянии… что это большой шаг, к нему нужно готовиться. — К чему готовиться, к чему? — Наталья широко улыбнулась — все равно что оскалилась, и впилась ногтями в сумку, оставляя глубокие лунки на светлой коже. — Какая психология? И бабушка, и дедушка, бери да рожай… у нас-то такое было? — Мы же не будем ставить детям в вину, что у них все это есть. — Ангелина Викторовна, я не просто так это говорю, ну, это же смешно, вы внушаете нашим детям, что они могут родить, когда захотят, и настаиваете, что для этого нет возрастных рамок! Однако, вы думаете, что после двадцати пяти так легко родить? Вы правда так считаете? Может, вы просто надели розовые очки, чтобы только не думать, что ваш поезд уже уехал? Дверь раскрылась так, что ударилась об стену. Все вздрогнули и обернулись ко входу, где стоял директор, челюсть которого, подергивающаяся от возмущения, уходила все ниже и ниже. — Вы… — простонал он, для равновесия опираясь… о руку Нори, оказавшегося рядом. — Вы что… несете? Наталья взвизгнула чересчур оптимистично для сложившейся ситуации. Обняла сумку, покрутила в руках, улыбнулась обворожительно и мило. — Мы общались! — Вы общались?! — переспросил Степан Валерьевич, зачесывая жидкие волосы назад. — Это вы так общались? Как базарные клуши? — Ну, Степан Валерьевич, зря вы так о торговках, — как бы невзначай осадил его Четери, — они ведут себя намного сдержаннее и культурнее, чем эти женщины. — Ну да, конечно, простите, Четери… Наталья, мы с вами поговорим. Мы серьезно поговорим! Ангелина Викторовна, примите извинения от меня, понимаю, что у вас не было текста для доклада, указ от департамента пришел так внезапно, и у нас не было выбора… — Вам не за что извиняться, — отрезала Ангелина, неожиданно растерянная, и пыталась нивелировать сконфуженность уверенными интонациями. — Степан Валерьевич, у меня нет к вам никаких претензий. Как и ко всем из присутствующих. Претензии возникают только у других. Ко мне. — А речь Ангелины Викторовны я бы напечатал и зачитывал бы детям всех классов со сцены актового зала, — улыбался Четери довольно и даже весело. — Очень жизненно важная информация, особенно для тех, кто до сих пор ее не усвоил. Ани бросила на Нори взгляд, какие-то секунды глядела в упор, колко, обвиняюще, как тогда, на собрании — потому что она могла бы справиться и сама. За нее не надо было заступаться. За нее не надо было решать. Но все же сейчас это оказалась очень кстати. Она благодарно улыбнулась ему и проговорила одними губами: — Спасибо, Четери. Но она не преминула сообщить, как только они остались одни: — Четери, вы также не должны защищать меня от нападок… — Ангелина Викторовна, — он почти незаметно приблизился, и, казалось, удержал себя от попытки нависнуть над ней, — я не оставляю подобное поведение взрослых людей без внимания и не люблю, когда ссорятся. — Вы руководитель? — хмыкнула она и в ответ на его кивок все же улыбнулась. Почти незаметно. — У вас профдеформация, Четери. Меня не нужно защищать. Я справлюсь сама. — Конечно, — согласился он. — Женщины Рудлога очень самостоятельные и стойкие, в отличие от коренных жительниц Песков. Его реакция заставила ее нахмуриться. Его интонации, изгиб губ и шеи… это было снисхождение? Ирония? — Неужели вы еще не привыкли? Мужчины Рудлога в этом отношении схватывают быстрее. Брови Четери взметнулись вверх, уголки губ медленно, как бы извиняюще расползлись, пряди, словно тоже в немом изумлении, медленно выползли из-за ушей, а в завершение композиции грянул гром — он рассмеялся. Широкие плечи мелко затряслись, глаза — прикрылись, брови — изогнулись. И невозможно не смотреть. Боги! — Я вас понял, Ангелина Викторовна. Иногда меня подменяет Владыка Песков с сообразным ему воспитанием. Но вы можете похвастаться тем же, и даже больше — в вас вовсю пылает истинная королева Рудлога, ни на секунду не оставляя пост. Тогда, кажется, ей сделали комплимент, и она даже позволила этому быть, не осадив Четери. Он очень ей помог, хотя она бы отлично справилась сама. Но это был не последний случай, когда мужчина перед ней отличился. И не самый яркий. Отношения сразу не задались с учительницей параллельного класса, третьего «А». Ангелина была слишком хорошо воспитана, чтобы озвучивать, что она думала об этой девушке, но каждый раз после встречи с ней она мимолетно прогоняла в мыслях «она все еще работает?» и не стыдилась этого ни на йоту. Она редко ставила на людях крест. Могла прямолинейно дать понять, что кто-то неинтересен ей, но всегда подчеркивала, что ей конкретно, и для человека не потеряно ничего, кроме, разве что, нее. Но иногда, очень редко, ей встречались личности, которые были, как ей казалось, конвенционально глупы. Ну не могло быть так, чтобы кем-то этот человек воспринимался как здравомыслящий и социально стабильный. Против этой дамы все не в меру сдержанное существо Ангелины восставало, рвалось и выплескивалось из чугунного чайника с километровыми стенками в толщину. Ее, как в насмешку, тоже звали Ангелина. Она была младше Ани лет на пять, работала в школе столько же. И… о боги. Как же она кричала. Этот гулкий, разлетающийся по этажу истеричный крик заставлял учительницу вздрагивать, когда как дети, уже привыкшие, даже не поднимали голову на шум. Ее как будто резали ножом, кипятили в котле и секли огненными простынями одновременно — и так и не изгнали вселившегося демона, иначе Ани этого объяснить не могла. Она не начинала визжать, постепенно набирая мощь, а резко взрывалась смертоносным кратером, и расплескивала слюни, как лаву. Когда-то их соседи затеяли ремонт и на протяжение недели сверлили стену, так даже это пронзительное жужжание не могла сравниться с воплями другой, странноватой Ангелины. Вспомнились слова Марка. — Учительница, а вы знаете, как визжат кабаны, когда их режут? — как-то поинтересовался он на голубом глазу, с задумчивым видом осматривая приоткрытую дверь класса. — Нет, — ответила Ангелина, и после небольшого промедления все же настороженно уточнила: — А ты?.. — И я нет. Но наверняка похоже. Мальчик был прав. Ани наблюдала за ее учениками — обычные, адекватные дети. Один в один как ее. Так почему она не кричит, а та — надрывается так, что хочется всунуть наушники? И почему родители закрывают на это глаза? За ту неделю, что Богуславская провела в школе, она уже видела плачущих на переменах школьников. Но она не могла видеть каждого ребенка, у которого сквозь плачь прорывается длинный отрывистый вздох, словно поднимающийся по невидимой лестнице до нового срыва, более звучного и горестного, чем предыдущий. Но Ани не вмешивалась, надеясь, что кто-нибудь из детей в итоге пожалуется и последуют меры. Но ничего не происходило. Ни один родитель даже не пришел. И учительница, может быть, не стала бы спешить, если бы эта девушка не накричала на Марка. Марк был шебутной, смешливый, любил внимание, но не был ершистым и невоспитанным. Напротив — сговорчивый, приятный мальчик. Ани успела проникнуться к нему за недолгое время, и она не понимала, чем он это заслужил. На перемене он также носился, как и другие дети, запускал попрыгунчики в пол и стены, устраивал шуточные потасовки и даже неохотно соглашался сыграть с девочками в «летел лебедь». Но коллега Ангелины из толпы выделила именно Марка. — Мальчик, иди сюда! Иди! — она схватила его за локоть и выдернула из толпы, поставив перед собой. Притом заранее визжала, даже не попытавшись решить ситуацию мирно. — Ты зачем его толкнул? Скажи, зачем?! Тебе делать нечего? А если бы ты ему что-нибудь порвал? Что, думаешь, одежда из воздуха берется? А деньги берутся просто из банка? Отвечай! Марк так опешил, что не смог сказать ни слова. Ответил мальчик Вова, который, якобы, чуть не обрел прорехи в жилетке в нескольких местах. — Да мы играли просто, он сильно не тянул! Да и… да и… я и сам тянул! — А ты помолчи, не выгораживай. Ты посмотри на него, защищает! Может, тебе просто нравится этот мальчик, а, Вов, ты его с девочкой спутал? Вон, какая коса у него! Эту историю, сбиваясь и задыхаясь от возмущения, рассказали Ани дети. Марк сидел за партой, словно в воду опущенный, и ковырял пальцем уголок тетради. Конечно, такое она проигнорировать не могла. И позвонила Четери. Тот пришел так быстро, как будто не уходил из школы, и сразу направился к Марку, присел перед ним. Выслушав, что случилось, посмотрел на Ани глазами, заплывшими красным, с серьезно сведенными бровями. — Не буду вас больше отвлекать. Ведите урок, Ангелина Викторовна. Я разберусь. — И снова взгляд на Марка, уверенный, обещающий защитить во что бы то ни стало. От урока она выкроила пять минут, чтобы поговорить с детьми о случившемся, объяснить, что уважение ко взрослым — это важно и фундаментально, но иногда даже они бывают не правы, и в таких случаях нет ничего зазорного в том, чтобы себя защитить. — Я бы мог! — отчаянно вскричал Марк, ударяя ладонями по парте и тут же пряча их, складывая на груди. Он откинулся на стуле, жмурился, выглядел подавленно до крайности. Ник пытался его поддержать, трепал по плечу, подсаживался ближе, но мальчик был неутешен: его унизили перед всем классом. — Дети, — выдохнула Ани, надеясь, что не совершает ошибку, — вы думаете, что Марк похож на девочку? Класс взревел одним порывом, очень слаженно и без вздоха: — НЕТ!!! Дальше слышались отдельные фразы: — Совсем же нет! — Да не бывает таких сильных девочек… — Да какая он девчонка?! Я с девчонками даже не разговариваю! И в самом конце прохрипел Ник, неловко поправляя очки тыльной стороной ладони: — У нее самой короткая стрижка. Значит, она что, мальчик?.. Только тогда Марк улыбнулся, а Ангелина выдохнула. Параллельно с происходящим в классе она слышала голоса, доносящиеся из коридора, и некоторые фразы звучали очень отчетливо. Четери пер, как танк, не давал учительнице уходить от ответа и пытаться перевести тему. Сыпал вопросами: «Еще раз, что вы ему сказали? Что это значит? Вы имели в виду, что он не должен носить длинные волосы? Вас не интересуют культурные особенности отдельно взятых стран — что уж говорить о вопросах этики? Чего вы добивались от моего сына?» Кажется, Ангелина явно ощущала злорадство. А еще — гордость. Глупость, конечно… Если раньше голос Четери звучал, как полированная водными приливами галька, бьющаяся друг об друга, теперь вместо нее раздавался натуральный камнепад. «Я не буду обращаться к директору, если ситуации не захочет распространять мой сын. Но если мне еще раз придется стать свидетелем такого, неважно, с кем, пускай с другим ребенком, я буду вынужден навестить с вами под руку все инстанциям, которые можно, чтобы вас уволили и выдали волчий билет на обучение детей от рождения до совершеннолетия. Надеюсь, мы выяснили этот момент?» Он улыбнулся, Ангелина знала это, чувствовала нутром. Улыбнулся без зубов, тонко и изящно, и, должно быть, склонив голову так, что пряди попадали на лоб. Поправить бы, чтобы не выглядело небрежно… О, боги! — А теперь — окружающий мир, — резче, чем нужно было, провозгласила она и поскорее отвернулась к доске.