Глава 7

Готье Кирштайн. Кенни Марикон. Долл Кирштайн. Лола Эльтер. Зуза Меллер. Он смеялся, мама. Он смеялся и говорил и снова смеялся этот человек. Но он же марлиец, сказал я. Как он может создавать демонов. Элди теперь вместо марлийцев, сказал он. Раньше демонов создавал король теперь будем мы. И смеялся, мама, как он мог смеяться? 757 год — Что, охренели? — марлиец их не боялся. Может быть, надеялся, что скоро они тоже одемонеют. Может быть, потерял страх вместе с совестью. Но он не боялся, болтал, не затыкаясь, ухмылялся разбитыми губами. — Конечно, вам не говорят такого, что ваш обожаемый король демонов штампует. А думаете, что значит — «потомок Имир»? То и значит! Что он может хоть сколько титанов наплодить — не из воздуха, ты не думай. Из вас, элдей. В каждом из вас сидит демон, понятненько? В каждом из них. В каждом — и достаточно одного вдоха, достаточно желания далёкого короля, чтобы… и каждый из демонов, вышедших из моря, каждый из демонов, жравших людей на полях войны… — Замолчи! — крикнула Нора вместо него, обрушивая на связанного удар за ударом. — Замолчи, замолчи, замолчи! Пленный сплюнул кровью и осколком зуба. — Что, не нравится? Конечно, не нравится. Правда — она такая, глазки режет, а? Ничего, теперь короли дело прошлое. Мы их с парохода истории сбросили, такие дела, ялда. Теперь мы сами вместо ваших королей будем. — Мы? Он знал ответ, на самом деле, просто хотел его услышать ещё раз. Нет, не хотел. Ему было нужно его услышать, но он не хотел, совсем, категорически. Потому что этот ответ был как плевок на мамину могилу, на могилу неведомо где погибшего отца. Плевок в лицо бабуле и отцу Генриху, и даже деду… — Марлийцы. Ваше время прошло, ясно? Теперь мы будем миром ворочать. А вы… зачем вам быть? Попревращаем вас в титанов и на врагов бросим, хоть какая польза будет. — Ты говоришь, как элдиец, — и снова он промолчал, а его слова сказала Нора. — Ты тупая, ялда? Я сказал: элдийцы больше не нужны. Мы вместо них. Марлиец был уже мёртв, а они всё сидели около его трупа, как заколдованные. Нора по-детски обняла коленки, Жан молча пинал стену. Они неправильно вели допрос, они убили пленного вместо того, чтобы доставить его начальству… — Знаешь, я однажды видела короля, — глухо сказала Нора. — Правда? — Ага. Я маленькая была, меня на приёмы не брали, — как-то невпопад пояснила она. — А потом пригласили ко двору на морскую прогулку. Мама так радовалась, такая честь, такая удача… проигравший король — всё ещё король, шли разговоры о переселении в летний дворец или что-то такое, и мы попали в список приглашённых, это можно использовать… Она смотрела прямо перед собой, как будто читала с листа. — Марлийцы, конечно, победили, но вас тоже много оставалось, верно? — Вас? — Ну, элдийцев. Мы-то из Хидзуру. Люди солнечного журавля, мать его ети… Хидзуру…далёкие острова, где нет нормальных законов, все люди — дикие язычники, а правит ими военный генерал. Этим островитянам было плевать на безумного Фрица, нечестивую Имир или страдания марлийского народа, они торговали оружием — наверное, и мамаша Норы надеялась на вкусную сделку. — И вот значит мама обняла папу, он работал… на посла в Марлии, кажется? Знаешь, я редко думаю, что он наверное там живёт где-то, как ни в чём не бывало. Может быть, оплакивает нас, может быть, завёл новую семью… — она шмыгнула носом и утёрлась рукавом. — Мама обняла папу и мы отправились на корабль. Так красиво всё, сходни украшены красным и золотом, по ним ковры постелены… «Ах госпожа Азума, какие прелестные девочки — Ох король Фриц, вы мне льстите»… — И что? Он тоже плыл на корабле, но не с королём, конечно. Его корабль вышел из гавани позже, через несколько дней. — И мы причалили к островку, и все сошли на берег… — К Парадизу? — К островку! Парадиз совсем потом был. А короля провели на пригорок — оба Аккермана, наш Ленни и его папаша, Амшель — и тут короля начало корчить, страшно, совсем как дядьку Кирштайна. Корчило, корчило, корчило — и вдруг никакого короля, только здоровенная, с дом, голая баба с вислыми сиськами, присела вся, словно поссать собралась… а потом она закричала. Нора крепко обхватила себя за плечи, пережидая дрожь. — Она кричала — тоненько так, как комарик, неожиданно тихо, знаешь, и мир вокруг словно… он ломался, и строился, и снова ломался. И я видела, как люди с корабля меняются, становятся словно мёртвыми. А потом страшная баба снова стала королём, Аккерманы его на корабль проводили, и мы тоже пошли… и мёртвые с пустыми глазами. Стеклянными. У них были стеклянные глаза, как у дорогих кукол в витрине — Жан хорошо помнил. — Я Норико вообще-то, — вдруг сказала она. — Нормальное человеческое имя, Норико. А мать сказала: «Нам нельзя выделяться». Продала сестёр Аккерманам. Назвала меня Нора. Знаешь, что по-вашему это значит? «Бездомная»! — Как будто тебе нужно напоминание, — невольно согласился Жан. — Понимаешь, да?.. Все эти откровения требовали чего-то в ответ, и Жан просто сказал: — А я вот марлиец. 854 год Когда Микаса исключительно на рефлексах отскочила в сторону, у Леви мелькнула мысль, что это дурной сон. Он и сам двигался, подчиняясь вбитой на подкорку науке. Нечто отлетело обратно в угол от удара тяжелого сапога, тут же раздался жалобный сип. Леви не церемонился ни с титанами, ни с людьми, ни с неведомым мьерда. Кенни был той еще задницей, но умение выживать вколотил намертво: видишь опасность — бей. Выживешь — разберешься. В крайнем случае извинишься. Ладно, про извинения он не говорил. Опасность не шевелилась, но Леви подошел ближе, на всякий случай отвесил еще один пинок и только после этого отошел к напарнице, застывшей у выхода. Куча хрипло взвыла, но вой оборвался так же резко, как начался. Микаса, на лице которой читались ужас и омерзение, вцепилась в его ладонь и уставилась на это нечто. Нечто сжалось и закрыло голову окровавленными кистями. Леви достал свободной рукой из-за двери кристалл поярче и вытянул его вперед. Быть капитаном Разведкорпуса - это постоянно сталкиваться со смертью в ее самой отвратительной ипостаси. К этому невозможно было привыкнуть, но можно было смириться, в конце концов, Леви никогда не относил себя к трепетным девам. Однако сейчас ему стало не по себе. Марко с его «покрылись язвами по самые кохонес» откровенно преуменьшил масштаб проблемы: задравшийся широкий рукав открывал тощее предплечье, на котором зияла крупная открытая рана, покрытая грязно-бурыми струпьями по краям. В глубине раны, среди гнили и порванных жил, виднелась желтоватая кость. Источник запаха предстал перед ними. Живой полуразложившийся труп. — Шайссе, пор ке коньо? — вырвалось у Леви. Микаса распахнутыми глазами разглядывала безумное зрелище. Парень — об этом говорили жалкие остатки щетины на лице — оперся на стену и приподнял голову, открывая себя во всей красе. На осунувшихся щеках виднелись кровавые синяки, язва на щеке прогнила насквозь, и теперь там виднелся зуб. На изуродованных, покрытых трещинами губах, пузырилась пена. Лохмотья, бывшие некогда рубашкой, покрытые запекшейся кровью и — не хотелось об этом думать — блевотой и дерьмом, свисали с тощего тела. Ноги, натурально мослы, не везде были обтянуты кожей, та отслаивалась, отходила рваными скукоженными кусками, обнажая жилы, мясо, кости. На открывшемся теле повсюду были крупные волдыри, наполненные чем-то буро-зеленым, часть из них полопалась, и жижа стекала, оставляя за собой разводы. Потрескавшаяся кожа на теле приобрела грязно-желтый цвет, вызывая вполне уместные ассоциации с мочой: под больным начала собираться лужа. Парень подтянул к себе колени, уткнулся в них подбородком, обхватил руками голову и тихо, безнадежно, на одной ноте, завыл. Леви присмотрелся и понял, что кисти тоже не везде целые — вместо двух пальцев были обломанные куски костей. Ни одного ногтя, и часть пальцев тоже давно начала гнить. За свою жизнь Леви видел немало мертвецов. Начиная от трупа матери, рядом с которым проторчал три дня, пока его не утащил Кенни, заканчивая пожеванными кусками тел сослуживцев, причем порой эти куски были уже несвежими. Видел и давнишние, видел личинок, копошащихся в пустых глазницах, и червей, пожирающих гниющую плоть. Но эти мертвые тела не выли, не кидались, не шевелились. И у них не было живых — пусть и мутных — глаз. Парень снова что-то захрипел, заскулил, заелозил скрюченными пальцами по голове и начал выдирать оставшиеся редкие волосы, те сходили с кусками кожи, обнажая окровавленный череп. И все это под бесконечное завывание на одной ноте. — Да, — выдавил Леви. — Это точно не холера. И даже не оспа. Микаса крепче вцепилась в чужую руку, не пытаясь сдерживать дрожь. Казалось, после всех лет в Разведкорпусе чувство страха притупилось — сколько она видела смертей товарищей, сколько неслась вперед, вспарывая острыми лезвиями неподатливую плоть титанов? А нет, вот оно, заставляет руки дрожать, а ноги — подкашиваться. Имир Прародительница, что это? Как такое может быть? Парень сфокусировал взгляд на Микасе — когда-то глаза у него были ярко-голубые. Они и сейчас, помутневшие и полные боли, смотрелись совершенно неуместно на этом лице, обтянутом обрывками кожи, покрытом потеками крови. До них донесся хриплый шепот: — Больно… убей… меня… Микаса заметила, что лицо Леви окаменело. — Выйди, — сказал он. — Нет, — она мотнула головой и протянула свой платок. — Как хочешь. Обратный путь прошел в молчании.

***

Микаса долго стояла под холодными струями. Как будто вода могла вымыть из нее увиденное. Заставить забыть живое разлагающееся, хриплый вой, шепот изуродованных губ, кончики которых приподнялись в попытке улыбнуться, подбодрить их. Хруст костей и потухший взгляд. И глаза капитана, когда он прикрывал ее платком чужое, мертвое лицо. И то, как он держал ее руку, пока они шли до дома. Можно смыть хотя бы удушающую вонь, которая теперь мерещилась ей на собственной коже даже после того, как она три раза намылилась. Смыть… Как смыть это из памяти? «Взять себя в руки и продолжить жить», пронеслось в ее голове. Не забывать, просто жить дальше. Обещать себе, что она сделает все возможное для поимки тех, кто раскладывал тут гнилые орешки. Если их есть — твоя жизнь закончится вот так. И ведь этот человек — не первый, кто испытал… это. Вполне возможно, погибший — Микаса наотрез отказывалась считать произошедшее в больнице убийством — был плохим, возможно, он творил страшные вещи. Но никто не заслуживал такой ужасной смерти. Решительно выключив воду, Микаса оделась и вышла в комнату. Леви сидел за столом и мрачно смотрел в окно. — Пишешь командующей Ханджи? — она заметила лежащие перед ним письменные принадлежности. Судя по почерку, в отличие от нее, капитан уже успел прийти в себя. — Долго. Медикам Разведкорпуса в Митре. Микаса задумалась, отгоняя жуткое воспоминание. — Там могут быть йегеристы. — Могут. Но мы обязаны сообщить. Если эта штука попадет в столицу, нападение Женской Особи покажется легким развлечением на вечер. — В Митре давно не было эпидемий… — В последние десять лет точно. Это тут регулярно. Были. — И больных всегда запирают? Леви кивнул. Марко говорил чистую правду, в Подгороде были даже случаи, когда больных просто убивали и скидывали в Провал. Или не убивали, просто скидывали — один хрен из Провала еще никто не выбирался. Радикальные способы борьбы с эпидемиями были самыми эффективными. — Ужас какой, — Микаса поежилась. — Зато действенно. И еще… — он нахмурился. — Кажется, я слышал о таких случаях. Не помню точно. Леви снова склонился над письмом. Хорошо, что это была дурь, а не болезнь. Плохо, что у него недостаточно полномочий, чтобы вызвать весь Разведкорпус и Гарнизон для массовки и устроить полномасштабную облаву. Поставив точку, он мрачно отложил ручку. Часы показывали восемь. Ужинать не хотелось — не после увиденного. Микаса уткнулась в книгу и уже минут пятнадцать невидяще пялилась на одну страницу. Мыслей не было, и Леви уже думал скомандовать отбой, когда раздался стук в дверь. Микаса вскинула глаза, в которых читался вопрос: хватать нож, прятаться, прыгать в окно? Он покачал головой в ответ. Хотели бы напасть — уже бы разбили стекло и выбили дверь. И кого вообще могло принести, кроме Дейва, который с утра сообщил, что Мари не придет? — Открой уже, комэ мьерда, не прикидывайся, что никого нет дома! — раздался сиплый голос. — не заставляй меня лезть в окно! — Чэффо? Когда тот, кого Леви назвал чэффо, зашёл в комнату, Микаса посмотрела на гостя с легким любопытством. — Комэ мьерда, ты совсем не вырос с тех пор, — несмотря на слова, улыбка на лице гостя была вполне искренней, а единственный глаз горел радостью. — Микаса, эту эволути фаут зовут Тим. — А это твоя сорра, я в курсе. Рад встрече, я знаю этого недомерка уже лет двадцать. Микаса кивнула, продолжая смотреть на незваного гостя. Вообще, она придерживалась мнения, что незваный гость хуже Женской Особи, но этот определенно вызывал проблеск симпатии. — И за это время не придумал ни одной новой шутки. Что ты здесь делаешь? — Ходили слухи, что ты хорошо устроился сверху, но вот ты здесь, — Тим без приглашения сел на стул. Микаса подумала, что теперь знает, у кого Леви подхватил привычку игнорировать прямые вопросы. Если, конечно, было не наоборот. — Не нальешь? — Соскучился по чаю? — Проще у Барончика кредит выпросить, чем у тебя алкоголь, там хоть шанс есть. Леви хмыкнул и отправился на кухню. — Многое поменялось с тех пор, как ты свалил, — Тим отхлебнул чай и одобрительно кивнул. — Как узнал? — Не хмурься, морщины появятся. Воробей. — Я прокололся? — Не недооценивай моего пацана, он своих за два квартала чует. — Понял… — И да, я не знаю, чему ты там его тогда научил, но этот птенчик недавно сопернику кусок уха откусил. — Хм. — Комэ мьерда, ты как всегда — скажешь два слова и думай, что ты хотел сказать, — Тим щербато ухмылялся. Над глиняными кружками поднимался пар — Леви и его гость пили напиток температуры расплавленного металла. Перед Микасой тоже стояла кружка, но далеко не такая горячая. — Не общайся, — отрезал Леви, проводя кончиками пальцев по ободку. — Расскажи про Барончика и прочих. — А, это я легко, — Тим взял кружку, плюхнулся на диван в стороне от Микасы, даже не попытался придвинуться. Вольготно развалился и с удовольствием отхлебнул еще. — Где-то через год после вашего с твоими дружками исчезновения появился Марко. Быстро сколотил сильную банду. Переманил к себе твоих старых друзей. Микаса думала, что увиденное в больнице долго будет стоять перед глазами, но беседа с Тимом заставила сосредоточиться. Разговор тек спокойно и мирно. Шок пусть и медленно, но отпускал. — Они живы? — Не уверен. Давно их не видел. Слушай, а те твои дружки… — Мертвы. — Мьерда. Прости. Дырку, через которую вы вылезли, кстати, потом обвалом завалило. — Закрыли тему. Расскажи про Марко. — Ох, сам к Провалу топаю. Он наверху вроде как живым товаром приторговывал, но погорел, когда хотел добыть узкоглазку, как твоя подружка. Не фартануло, да на него еще и облаву устроили… Эй, ты чего? Подчиненная была белее снега и сжимала трясущиеся руки. Леви на всякий случай подошел поближе — какие девианты могут резвиться в этой голове, ему было неизвестно. Правильно подошел — она вскочила, и Леви тут же толкнул ее обратно. — Сидеть! — рявкнул он, и та сжалась в комочек. — Тим, свали на кухню. Тим скрылся за дверью, и Леви сел рядом, приобняв Микасу за плечи — ее начинало трясти уже целиком. — Что случилось? — Это… Это он. Из-за него умерли мои родители! — с трудом выдавила она. Леви вспомнил, что знал о подчиненной, и вздохнул. Не было печали — девианты примчали. Прижав к груди лохматую голову, он прикрыл глаза. — Давай сперва разберемся с делом, а потом решим. Он видел, как она с трудом пытается выровнять дыхание. Впрочем, в силе юной разведчицы он не сомневался никогда, и правильно. Уже через пару минут она решительно вытерла глаза и выпрямилась. — Я в порядке. Тим, возвращайтесь! Тим зашел обратно и плюхнулся на диван. — Продолжай, — у Микасы вырвался рваный вдох, и Леви сильнее сжал ее руку, чувствуя чужие мозоли. — Ща. Короче, — Тим шумно хлюпнул чаем. — Когда на него облаву устроили — он вроде как толпу народа перерезал. — Я вспомнил, — кивнул Леви. — Тогда весь выпуск кадетов разошелся по Гарнизону и Полиции, в разведку даже не предложили вступать. Эрвин впервые на моей памяти ругался. — Ну вот, — Тим вдруг улыбнулся. — О нем у нас впервые услышали, когда он начал банды под себя нагибать. И на весь город объявил, что наведет тут порядок. — Звучит как какое-то мьерда, — заметил Леви. Микаса не шевелилась и, кажется, дышала через раз. — Не знаю, как звучит, но слово он сдержал. Перевешал за кохонес всех несогласных, устроил куло в дальних районах, с тех пор они оттуда носу не кажут. Леви удивленно глянул на Тима, но тот только кивнул. Угомонить дальние районы было сродни чуду вроде победы над шифтерами оптом — утырки оттуда были натуральными садистами, а когда укуривались, выходили и устраивали резню. — Ну и подмял под себя все крысиные и грибные фермы. Не знаю, что он там делал, но скоро крысы стали жирнее, а грибы — крупнее. Барончик тогда возмущался, но после беседы и пары переломов смирился. Теперь даже доволен. И животами от некачественной крысятины уже давно никто не мается. — Я заметил, — безрадостно сообщил Леви. — Знаешь, комэ мьерда, — Тим вздохнул. — Можешь думать что угодно, но я был бы не против, если бы этот пэццо ди мьерда появился у нас раньше. Глядишь, у меня оба глаза были бы на месте. Сам видишь, у нас стало спокойнее. Конечно, он видел. Видел, что та же Мари ходит к ним без охраны. Что калек стало меньше, хотя сперва он подумал, что лишних просто поспихивали в Провал. И их никто ни разу не попытался убить, а крысы, которые жарились у компании на площади, были на редкость крупными. — Ну вот, — продолжил Тим. — Так и живем. Он еще с верхом торговлю наладил, у нас даже теперь порой еду оттуда можно получить. Даже эти… как их… такие круглые и кислые… — Яблоки? — Ага. Их. Их распределяют по тем, кому плохо. — Серьезно? Тим снова серьезно кивнул. — Ну а когда у вас куло настала — Марко предложил вашим помощь. И цены выставил не такие высокие. С тех пор прям хорошо стало. Он еще уголь наверх продает и прочую муть. Теперь понятно, почему Мари не растерялась при виде крупы. Раньше он думал, что просто приходилось пару раз сталкиваться. Похоже, не пару. Микаса дернулась и почувствовала, что ее руку аккуратно поглаживают. В голове всплыла фраза «Обязаны жизнями», которую сказал тот, лысый. — Я… не понимаю, — прозвучало жалобно, но злость куда-то улетучилась, оставив взамен растерянность. Сказанное Тимом упорно и никак не укладывалось в голове — похоже, последствия шока. Слишком много информации за один вечер. — Что? Не знаю, что там у вас за полла настала. Дейв говорил, конечно, то ли землетрясение тряхнуло, то ли, не знаю, наводнение, ну и жрачки вам люто не хватало. Много мы помочь не могли, но уж чем могли. Леви, тебе же понравились наши деликатесы? — Угу, — мрачное бурчание капитана невольно напомнило о тренировках. — Вкус детства. Так вот чем кормили кадетов и что раздавали на улицах. — Что?! — вскинулась Микаса. — Когда нас позвали в кадетский корпус, я все думал, почему у каш вкус такой знакомый. Просто крысиный бульон. А на улицах в каши добавляли местные грибы и водоросли — слишком незабываемый запах. Кавардак в голове приобрел масштаб катастрофы. Крысы? Еда в кадетском училище? Она вспомнила огромные кастрюли, источающие странные ароматы, и жижу с прозеленью, которую наливали беженцам на улицах. С голода это казалось изысканным лакомством. Хотя на вкус была та еще титанятина, но хоть что-то было. Выходит, Подземный город пусть и не по доброте душевной, но спас от голодной смерти сотни людей? — И знаешь, узкоглазка, — обратился к ней Тим. — Хрен бы мы чем могли помочь, если бы не Марко. До его прихода самим еле хватало. — Я… Не знаю… — Потом подумаем, — Леви кажется прочитал ее мысли. — И как вам наши угощения? Говорят, вы с аппетитом не только крыс жрали, но и мох. — Ты про гнилую дурь слышал? — Микаса поморгала и прикусила щеку в попытках сосредоточиться. Речь зашла о том, ради чего они здесь. Лицо Тима исказилось. В глазах мелькнула боль, кисти обхватили кружку так, что показалось, что несчастная посуда вот-вот треснет. Леви аккуратно разжал побелевшие пальцы и отобрал бедную кружку. — Анка у коновалов. Леви, — тот напрягся. За все время знакомства Тим назвал его по имени только один раз, когда благодарил за спасение Воробья от шайки из соседнего района. — Найди их и убей. Чтобы взять себя в руки, Тиму потребовалась пара минут. Микаса никак не могла понять, как местные так легко переходят от слез к смеху и обратно — раз и снова улыбка. Раньше она думала, что на такие эмоциональные сальто способна только Ханджи. — Заходите послезавтра ко мне, расскажу что смогу. Угощу по верхнему разряду. И вообще, не придешь — будешь последним хуфтерой. Все, бежать надо, а то Воробей сожрет все, что дома есть, в сыром виде. А я ему даже люлей не смогу выписать, он вертлявый стал, как ты в молодости. — Ясно. Дверь хлопнула, и они остались вдвоем. — Как? — беспомощно спросила Микаса, не в силах избавиться от гнетущих мыслей. — как это вообще возможно? — Твоего Йегера спасать проще. — Он не мой. — Немой Йегер — это моя мечта в последние четыре года. Молчание затянулось, Леви убрал кружки и уткнулся в очередную книгу. Микаса пыталась справиться с бурлившими в голове мыслями, но никак не выходило. Капитан был прав — нестись вслед за Эреном было проще. Не нужно было думать, принимать решения. Долгие годы ее единственной задачей было заботиться о единственном близком человеке, остальное неважно. Она была готова на все, чтобы выполнить данное Карле обещание. А теперь, что делать теперь? Мстить? — Я хочу его убить. Но… Не понимаю, — тихо сказала она, разбивая тишину, и заметила, что Леви отложил книгу. — Раньше здесь было куда хуже, — голос капитана звучал с сочувствием. — Я все думал, что не так. Успел забыть. Вот что с самого начала смущало. Дейв никогда не улыбался. Тим… пару раз, когда на своего пацана смотрел. — Как здесь было раньше? — Микаса снова задрожала, и ее укутали одеялом. — Отвратительно. Кровавые разборки и голод. И много смертей. — Даже звучит страшно. Кажется, страшнее титанов, хотя… — она вздрогнула. — Не титаны сделали трущобы такими, а люди. — Я все равно хочу его убить, — сказала Микаса, вытирая глаза. Какое-то время она только глубоко дышала, пока мысли бились в голове, как мотыльки над кристаллами. Она вздрогнула, когда услышала его ответ. — Понимаю, — недоумение, видимо, слишком явно отразилось на ее лице, потому что он пояснил. — Мой дядя. Помнишь разборки в Митре? Он был во главе отряда, похитившего Йегера. Та еще мразь. Подобрал меня у трупа матери, научил выживать и свалил. Я хотел его убить, да и он убил бы меня без колебаний. От его рук погибло много наших. — И что? — теперь уже Микаса потянулась и взяла его за руку, чувствуя ответное пожатие. — Я не смог. Кенни умер у меня на глазах, и это было больно, — он помолчал, и Микаса уже подумала, что разговор закончен, но он снова заговорил. — Если ты решишь убить Марко, я тебе помогу. Но я против. Потому что в Подземный Город вернется славная атмосфера прошлого. Я ни разу не слышал, чтобы кто-то сумел здесь продержаться дольше пары месяцев, а этот правит несколько лет. — Мне… надо подумать, — прошептала она, зажмурившись. Знать, что такое Подземный Город, и видеть это место своими глазами — как будто слышать о том, что где-то далеко есть титаны, но ты живешь себе, кушаешь сладости в местных едальнях, а потом вдруг из-за Стены появляется жуткая рожа с содранной кожей, и вся твоя жизнь оказывается растоптана. Тогда она испытала ужас. Сейчас она чувствовала холод. Солнце здесь заменяли тусклые друзы кристаллов под сводами. В печках теплился влажный чадящий уголь. Вместо яблок — водоросли и мох. Вместо говядины и дичи — крысятина. Как там капитан говорил? Главное чтобы от грибов приходы не начались? Что она хочет? Для начала понять, что ей делать. А еще — она не первый раз ловила себя на желании вдохнуть нормальный воздух и увидеть солнце. Убедиться, что мир яркий, красивый, живой. Три жалких дня под землей — и начинаешь ценить то, что у тебя было. Перед глазами стояли щербатые улыбки на грубых лицах и мерзкие шутки, «Мьерда» вместо «привет» и «Но мэ ходас» вместо «До встречи». Он сказал, что раньше не видел здесь улыбок. — Почему Воробей? Если он и удивился смене темы, то не подал вида. — Жрет как птичка, — Микаса недоуменно приподняла брови и услышала пояснение: — В три раза больше собственного веса. — А Анка? — Его сестра. Работала в лазарете. Шлюха умерла, пацан выжил. Они тогда в бордель переселились — безопаснее и мамок у пацана толпа появилась сразу. Тим потом попросил научить его драться. Микаса не очень поняла про толпу мамок, но решила попробовать выяснить позже. Других вопросов хватало. Мысли пытались проломить стенки черепа. Здесь порядок поддерживали радикальными методами, но поддерживали, раньше было иначе. Сейчас у них возникла проблема — ее тут же начали решать. Жестоко, кроваво, не стремясь избежать жертв, но начали. Можно было даже чувствовать себя живыми. И улыбаться. Чего же она хочет? Самое время поискать ответ. Хочет ли она убить Марко? Человека, из-за которого умерли ее родители. Того, благодаря которому незнакомый ей подросток может не бояться смерти каждую секунду. Хочет. Хочет так, что кулаки сжимаются, а в груди горит. И ей помогут и поддержат. Это тоже сбивало с толку. За всю жизнь она столкнулась с сочувствием один раз — когда Эрен спас ее. Снова ощущать поддержку было чем-то новым. Готова ли она подставить капитана под удар? Готова ли опрокинуть Подземный Город обратно в голодное и кровавое прошлое? Слишком много вопросов. ________________________________________________________________ Треп в таверне «Координата» — И тут нашего королька выебнуло в здоровенную голую бабу и он начал орать, как будто его черти тараном сношают… — И ему это дико по кайфу… — Так вот, он начал орать и светиться, а потом окончательно на мостик встал… — Я читала, это называется истерическая дуга — А потом он обоссался и на этом кончил. — Нет, кончал он, пока не обоссался. — А мы стоим, главное, как самые тупые, смотрим и не понимаем, к чему спектакль-то был… Картина маслом: Фриц кончает на форматирует мозги элдя — https://static.wikia.nocookie.net/anime-characters-fight/images/1/16/AoT_Karl_Fritz_2.png/revision/latest?cb=20230405165800&path-prefix=ru