Часть 14

Отогревшись в здании вокзала, женщина поняла, что не только успела намерзнуться, но и настоялась. Обычно балетные рано привыкают беречь ноги и при любой возможности присесть, садяться, а при возможности прилечь, ложаться. Все, что не работа,— отдых. Огляделась по сторонам, все свободные места были заняты. Прошлась вдоль ряда кафешек, ища куда бы приткнуться. Тоже битком. Конкурентная среда, как в их танцевальном деле. Оттого все за всеми и косят глазом. Ее, конечно, не удивило, что Николай узнал Дадиани. Его все знали в узком мирке балета, да и за его пределами. Владимир был масштабной личностью, занимал собой много внимания и разумения. Как-то даже, наверное, было лестно оказаться в круге его интересов. Ровни такому мужчине, пожалуй, и не сыскать. Ариадна, в общем-то, не искала. Работа занимала так много времени, что ничего, кроме нее, не вписывалось. Сколько и чего успела нажить в смысле личного до начала школы, столько у нее и оставалось, пока черт не уронил на ее голову Колю. Ну, или чуть попозже, когда в эту голову допустила мысль о кудлатом постороннем мужике, обремененном семьей. Ей же не хватало второго прохода по граблям имени Дадиани? Только объект был пожиже, и ничто не обещало, что вырастет до уровня Володи. Итак, поругавшись на тему покровителей и протежируемых через койку, разлетелись в разные углы школы. Единственное, что сделала Ариадна, добавила индивидуальных часов с Евой, ну, и оплату, соответственно. Дочь преисполнилась благодарности. Педагог не отреагировал никак, но все свои классы отрабатывал по расписанию. Общение свелось к формальному. И показалось на какое-то время, что все забылось. В первую очередь — страстные поцелуи в кабинете. Звонок и приглашение к сотрудинчеству с Мариинским возникли даже немного не к месту, они с Дадиани все пытались состыковать графики и посмотреть те квартиры, которые одобрила Ариадна. А тут предложение выехать и помочь вторым специалистом молодому талантливому хореографу Игорю Орефьеву. — А что хоть ставит-то дарование?— удивилась просьбе Серебрякова. “Пахиту”,— ответили с того конца.— У нас не очень выходит женский образ, нужна помощь. — Это не помощь,- поправила Ариадна собеседника из администрации театра,— это постановка. Балет-то женский. А у вас главная женская партия не выходит. — Вы хотите взять на себя всю постановку?- почему-то показалось, что, если согласится, на той стороне не будет отказа. — Упаси господь!— тут же отвергла неозвученное предложение.- Это надо месяцами у вас сидеть, готовить спектакль. Репетиции с утра до вечера. У меня есть своя работа! —Так, что же вы хотите?— ну вот, пошел предметный разговор. — Оплатите мне, как второму поставщику?— годы общения с Антошкой кое-чему научили. — Мы подумаем,— прозвучало в ответ. Отчего-то посочувствовала себе и Орефьеву, так как, очевидно, его были готовы скинуть за борт без проблем, но вот найти денег на оплату в равном объеме, вероятно, будет непросто. А значит, начнут ужимать опять же молодое дарование. При встрече будет весело. А в том, что встреча состоится, не сомневалась: “Пахита” — спектакль сложный, весь поставленный на женской хореографии. И если штатный хореограф не справляется, то тут уж не до жиру, побегут искать мастера. Серебрякова была мастером именно женских партий, хотя, в общем, могла все, но тело балерины она чувствовала как свое, могла показать и рассказать каждую деталь, до движения стоп, до вытянутого пальца. К вечеру смету одобрили, уже через два дня скоростной поезд увозил Ариадну в город мостов и каналов, где пахнет холодным морем и затаенно-нервной Невой. Там ее ждало большое столкновение с начинающим, но уже модным в узких кругах Орефьевым. Молодой мастер, если подумать, был не так и молод, фактически ровесник Ариадны, но у Игоря сложилась карьера в балете достаточно полно, До тридцати он танцевал, хоть и не на первых ролях, после продолжил карьеру танцора и начал пробоваться в режиссуре и постановке. В тридцать пять ушел на балетную пенсию и перешел в хореографы-постановщики, имея уже некоторый опыт и подогреваемую поклонниками славу будущего большого художника. Новый Петипа современности. У специалистов, к коим себя нескромно, но вполне обоснованно относила и Ариадна, было иное мнение на счет загоревшейся в СМИ “звезды” Орефьева. И считали они практически однозначно: кто-то двигал своего человечка. По любви ли, по расчету ли, но не по таланту, хотя бездарностью Игоря не назвать. Тонкие намеки на толстые обстоятельства косили глазом в сторону отдела культуры Питера и одной из “замш”. Дамы солидной, разменявшей шестой десяток, но питавшей слабость к красивым мужчинам из мира искусства. В принципе, какая разница, как человек делает карьеру, пока этой карьерой не проезжает по твоей? Сколько народу по протекции стали теми, кем стали в их мире? И ничего, стоит конструкция, прочности не теряет. Она даже не так уж сильно на Колю обиделась с его подозрениями: где крутишься, там взгляд на мир и выстраивается. Обидно было не то, что заподозрил, а то, что, кажется, не поверил, когда опровергла его подозрения. Хотелось, черт возьми, выглядеть в его глазах блестяще. И чтобы восхищался, как раньше, если он хоть когда-то восхищался. Прямо с поезда приехала на репетицию. А там быстро осознала, что коллега Орефьев никак не рад коллеге Серебряковой, и свою неприязнь даже не скрывает. Сцепились к концу репетиции нешуточно, да еще и на глазах у артистов. Ариадна обвинила Игоря в бездарности. Он ее в психической неустойчивости. Вот и поговорили. Схватила чемодан — и на выход. Ловила ее зам директора. Дого поила чаем, уговаривала войти в положение. Игорь хороший, сам расстроен, что не выходит у него постановка. Все от нервов, в общем. — Ну, если ваш нервный все осознает, то завтра утром может прийти ко мне в гостиницу с извинениями. Я обдумаю, стоят ли они того, чтобы их принять и оказывать помощь,— безразлично ответила Серебрякова — Но у вас же договор!— попробовала надавить заместитель. — Фактически, работать по нему я начинаю с завтрашнего дня. Еще успеем расторгнуть до вступления в силу. У меня есть право отказаться, если я не приступила к работе,- пожала женщина плечами.— Надеюсь, до встречи. Позвонила маме. Сказала, что день прошел прекрасно. Потом позвонила Антону, выложила все, что думает по поводу коллег подобных Игореше. А потом до нее дозвонился Коля и с места в карьер начал: — Ты это, не думай, Игорь не всегда дурак. — Вы знакомы?— удивилась Ариадна. — Ну, типа того,— раздалось в трубке,— учились вместе. Только все равно не конкуренты: я по характерным, мелкий был, а он в герои-любовники метил. В общем, так он нормальный, но психованный, когда ему замечания делают много. — Ты откуда вообще узнал, что у меня проблемы?— поинтересовалась уставшая женщина. — Так Антошка позвонил, спрашивал, знаю ли я такого Орефьева. Если знаю, что могу сказать. Он нашел, что мы учились в одни годы, вот и заинтересовался. Ну, я сам решил тебе все объяснить,— вдруг повисла пауза,— если только тебе нормально, что я вот так… ну, звоню. Показалось, что смутился, хотя с учетом полезности информации, какое уж тут смущение. Золотой человек, выходило, Коля. Ценный со всех сторон. — Нормально, нормально,— уверила мужчину.— Давай, рассказывай! Не общались бывшие однокашники давно, да и не удивительно, кого тянет вернуться к успешному товарищу, поговорить за жизнь, когда у самого все под откос? Колю точно не тянуло, а Орефьев про не самого близкого товарища забыл как не было. С кем только жизнь не сводит, а после так же разводит. По словам Николая выходило, что Игорь договороспособность теряет лишь на людях, а в кулуарах, подальше от заинтересованных глаз его можно убедить почти во всем. Может, ей бы и не пришлось проверять слова подчиненного на достоверность, но в семь утра следующего дня в ее номер принесли огромный букет белых роз. Сотрудник, внесший их, сообщил, что в холле ее ждет мужчина, который пришел с извинениями. Он действительно очень мило просил прощения. Даже слезу из глаз выкатил, объясняя, как тяжело ему дается именно этот спектакль, насколько он уже пожалел, что взялся за работу, но бросать не в его правилах. Да и люди репетировали, выучили партии. Да и сроки. В общем, спаси-помоги Ариадна Великолепная. На том и согласилась простить и забыть обиды. Рекомендация Николая оказалась волшебной. Без чужих ушей и глаз Орефьев превращался в губку впитывающую чужой бесценный опыт, благодарную всем и за все. Они успели подружиться за те пять дней, что без продыха работали рука об руку. Да и работал, надо сказать, Игорь хорошо. Когда вместе показывали дуэтные партии, в его руках было спокойно, верилось в опыт и силу. Темные глаза ни разу не растерялись, а сильные руки не дрогнули. — Вы прекрасный партнер,— похвалила после одного из таких классов. — Спасибо,— ответил мужчина и искренне смутился.— Но с вами легко. — Да уж конечно!- рассмеялась на комплимент.— Я давно забыла что такое нормальная форма, так что вы мне льстите. — Нет, мне правда легко. Наверное, все же правы те, кто утверждают, что поднимаешь характер. У вас очень легкий и приятный он,- и опять смутился.— Вы меня поняли. — Мне вас сдали,— решила признаться постановщику.— Ваш бывший соученик немножко рассказал. — Какой?— заинтересовался Игорь, склоняя красивую голову и выгибая бровь дугой. — Николай,— хотела вдаться в объяснения, но собеседник сам начал вспоминать. — Николай? Ника что ли?!— в голосе послышалось что-то вроде восторга.— Ника Кунц? Тут уж Ариадна не сразу сообразила. А ведь у Коли и впрямь была короткая и смешная фамилия Кунц, которая почему-то плохо сочеталась с образом, так что ее почти не использовали ни коллеги, ни знакомые. Он был Колей, Николаем, Николаем Сергеевичем. Подписывала документы, касающиеся Коли, и снова теряла из памяти фамилию. — Наверное,— кивнула Ариадна,— но почему он Ника? — А это у нас был парень-грузин, Гурам, всех переделал на свой лад. Но Нике шло, так и прилипло. Господи, когда же я его видел в последний раз?— ушел в воспоминания Игорь,— не соврать бы, но, наверное, когда он пробовал вернуться в театр после травмы. Мы тогда еще оба в Москве работали. У Ники, конечно, был невероятный талант в своем амплуа, больше, чем у меня по моей части. Если бы не та глупость с коленом, стал бы новым Барышниковым, знаешь ли! — Настолько талантливый?— как-то никогда у них с Колей на заходили разговоры о его потенциале, знала, что танцор он был неплохой, в конце концов, плохим не дают роли даже второго плана в “Баядерке”. — Слушай, у него был феноменальный по высоте прыжок. Вот он меня ниже на двенадцать сантиметров, да?— с пылом рассказывал начинающий постановщик.— Так вот, а в прыжке он взлетал прилично выше меня. Ну, и подача! Мужчина как-то потух, засунул руки в карманы и грустно сказал: — Я понимал, когда он обивал кабинеты театра, прося его вернуть. Уникальный характерный танцор. Балет потерял большой талант. И он любил до самозабвения танцевать. Ни у одного нашего преподавателя не поворачивался язык выгнать его из класса, если приходил, хотя не должны были пускать. Он же уже не в штате. — Долго ходил?— можно было только представить, как накапливались боль, обида, разочарование в Коле, когда бесцельно занимался, ждал положительного решения на свои просьбы, а все было мимо. — Слушай, да я точно не скажу. Мы не были большими друзьями, но с полгода — точно. А потом просто пропал. Куда делся, никто не знал. Но никто и не интересовался, кажется, он же в репертуаре не задействован был. Узкий мирок балета, где все всё и обо всех знали. И делились знаниями легко друг с другом. За каждой историей было что-то свое, но всегда много боли. Довольно часто боли несоразмерной радости. Навсегда меняющей человека. Вот Игорь рассказывал о харизматичном, ярком, экспрессивном танцоре с феноменальным прыжком. А Ариадна видела холодноватого педагога, который никогда не позволял себе лишней эмоции. Разве что в тот вечер в кабинете, когда целовал ее, снимая одежду. — Интересно, каким стал Ника?— задумчиво спросил Орефьев. — Всклокоченным,— хмыкнула женщина. — А, ну, это не новость!— засмеялся хореограф.— Его девчонки каждое утро приводили в божеский вид. Мне кажется, этот балбес даже расчески не имел никогда, зато толпу поклонниц, готовых за ним ухаживать — всегда, чуть ли не с одиннадцати лет. А вот это откровение было излишним. Неприятно от мысли, что Коля избалован женским вниманием. До этого сама себе казалась королевой, спустившейся к пажу. А паж-то выходил и сам не промах. В Москву возвращалась полная сложных эмоций, которым не знала однозначного определения.