Часть 18

— Слушайте, Алабаев, вы, конечно, существо неподражаемое,— даже по интонациям сидящей рядом женщины было слышно, что имеется в виду под определением “неподражаемое”, для несчастного Алабаева точно ничего хорошего,- но хоть минимально вычитывать то, что пишете, надо?! А вы посмотрите, как у вас указан временной диапазон по раскопам девять и тринадцать! Ну, вот то-то и оно, перечитайте! Резко сбросила вызов и нервно засунула трубку в карман, ругнувшись: — Хуже студентов, ей богу! — У вас насыщенная жизнь,— покачала головой Ариадна.— Разноплановая. Да гори она огнем!- возмутилась доктор наук.- Присылает работу, ладно бы реферат или диплом хоть! Он идет на докторскую, а там ошибок, как у первокурсника, а опечаток еще больше! Хоть бы корректора нанял, если уж мозги в экспедициях пропил! Говорю же! Хуже детей эти идеальные ученые в вакууме! Идеальные творцы в вакууме тоже были теми еще подарками судьбы! С этим Ариадна сталкивалась, и в своей школе, и при общении во вне, но при всей оторванности от жизни, в массе своей это были незлые и даже в чем-то очаровательные люди. Как тот премьер, который в перерыве умудрился прибежать к ним в ложу, чтобы обняться с Колей. Собственно, так и стало понятно, чьими стараниями была составлена для Николая протекция. Исполнитель главной партии в гриме и костюме, пропитанным трудовым потом, едва показавшись в комнате смежно с ложей, где приглашенные могли отдохнуть в антракте и перекусить, не выходя в буфет, кинулся обнимать спутника высокой блондинки, норовя оставить следы грима на темной ткани смокинга. Ариадна неспешно потягивала шампанское, не привлекая к себе внимания, смотрела на горячие объятия, несколько более экзальтированные, чем было бы уместно, а премьер, тиская Колю, чуть ли не кричал ему в ухо: — Ты видел мои кабриоли?! Видел?! — Ну, видел, видел!— ласково похлопывал Николай по спине артиста.— опять ведь стопу не дотянул, особенно, как в круг пошел. — Все я дотянул!— надулся гость ложи.— Ты просто придираешься! — Пользуешься тем,что я с дамой, а она ругани не любит!— ворчал Коля.— В субботу я тебе этими твоими кабриолями по заднице надаю! Но танцор уже не слушал учителя, развернулся к женщине, сидящей в одном из кресел и смотрящей на сцену с бокалом в руках. Николай прервал воспитательную тираду: — Ариадна, знакомься, это мой нерадивый подопечный Тимур Уалиханов. — Ариадна?— Тимур склонил темную голову, посмотрел внимательно чуть скошенными, как и положено представителю его этноса, глазами на женщину.— Ой, боже! Вы же Серебрякова! Смутил своей непосредственностью так, что блондинка опустила глаза и нешуточно зарделась. А молодой человек тут же забыл про Колю и поспешил выказывать уважение его спутнице. Поцеловал длинные пальцы и восхищенно заговорил о ее постановках. Так, кажется, никто и никогда не хвалил работ Ариадны. — Вы только, пожалуйста, никого не слушайте,— подсел на соседнее кресло Тимур,— ваш последний спектакль. Эта критика ужасно несправедливая! Я видел! Я ходил! — Разве вы были на премьере?— очень удивилась женщина. — Да-да,— закивал тот,— Николай, Николай Сергеевич мне билет подарил. Сказал, чтобы я посмотрел на технику исполнителя главной роли. Артисту главной партии, сидящему напротив с горящими глазами, было не больше двадцати пяти. Он восхищался и почти обожал то, о чем говорил: танец, работу на сцене, театр, как минимум, балет. — И как вам техника?— руку Ариадны Уалиханов, как взял, так и не отпускал, поэтому она чувствовала, как легко сжимаются пальцы, пока артист ищет слова. — Знаете, это конечно… Он прекрасно одарен физически. Он замечательно выучен. Его педагогам, ну, им можно поставить памятник!— Тимур и вправду, кажется, был склонен к некоторой экзальтации.— Такие арабески! Кажется, он бы продолжал восхищаться техникой Валерки, если бы Коля неумолимо не напомнил, что до начала второго акта осталось лишь десять минут. — Но вы придете за кулисы после?!— поднимаясь, пригласил Тимур. — Мы заглянем, поздравим тебя с тем, что дожил до конца,— усмехнулся Николай, вертя в пальцах шпажку, на которой было наколото канапе. Как только закрылась дверь за их гостем, Коля покачал головой: — Потрясающий ребенок,— кажется, речь была не столько о возрасте, сколько о состоянии души молодого человека.— Как его не сожрал наш мир, непонятно. Мужчина задумчиво улыбнулся, потянулся к волосам, но вспомнил об укладке и вместо того, чтобы по привычке запустить в волосы пятерню, лишь пригладил их рукой. — У Тима травма была, на мою чем-то похожая, только без осложнений, протезирования, зато усугубленная переломом,— негромко рассказывал учитель об ученике.— Он уже выходил на сцену, уже был на слуху. И тут такое. Долго восстанавливался. Пришел после больничного, ну, сама понимаешь… Понимала, колени не гнутся, мышцы не помнят нагрузку. Да и боли, и ограниченность амплитуды движения. — Почти два года через боль, крики и слезы,— покачал светлой головой, вспоминая путь возвращения.— Я могу запатентовать десяток интересный нецензурных связок после этой работы. Каждый выход на сцену — подвиг. Сейчас уже чуть меньший. Едва пригубил шампанское и отставил в сторону, устало посмотрел на Ариадну: — За два года он ни разу никого не обвинил. И не пропустил ни одного занятия. А были поводу кого-то обвинять?— впрочем, в таком состоянии обвиняют и без поводов, она понимала. — Были.— Николай резко поставил бокал.— Его травма — не случайность. Кто-то поменял тальк в зале, где он работал партию с балетмейстером на мелкую мыльную стружку. — Кто?— вопрос возник сам собой. — Ты думаешь, искали?— усмехнулся мужчина.— Танцор обязан следить за всеми этапами подготовки костюма и обуви… Ехидная фраза, вероятно, была цитатой кого-то, к кому сам Коля или Тимур обращались с вопросами о поиске и наказании виновного. Другого, наверное, можно было и не ждать. Балет — виварий, красивые змеи жалят друг друга. — И ведь умная же сука,— выплюнул наставник танцора, снова взялся за фужер с шампанским.— Аккуратно замешал мыльную стружку в нормальный тальк. Сразу и не заметить. Ну, а когда уже все произошло… какая уж тут разница?! Оказывается Коле шло злиться: губы подбирались в плотную линию, на щеках проступили желваки, все тело напрягалось, готовясь к бою. Хищник. Холодный, сильный. Очень опасный. Поднялась со своего места, подошла к мужчине, прикоснулась пальцами к быстро вибрирующей венке на шее. Заглянула в серые глаза. Дна не было, омут. — Сюда еще может кто-то прийти?— тихо спросила у спутника. — Конечно,— едва заметно улыбнулся, отвел локон с лица и спрятал за аккуратное ушко,— это же царская ложа "Большого театра". Здесь все может быть. Спустился по ушной раковине до мочки, легонько потянул за длинные свободно свисающие концы сережки. — Подожди,— отодвинулся, взял стул под старину, поставил к дверям, заклинивая спинкой большие ручки тяжелых створок ложи.— Теперь, пожалуй, никто не потревожит… внезапно. Вернулся назад, снова поправил локон в женской прическе: — Ариадна Александровна, оценили ли вы восхищение молодого дарования вашим трудом?— чуть снасмешинчал над комплиментами Тимура мужчина.— Так искренне восхищаться умеет только Тимка. Ты ему верь! Когда ему что-то не нравится, он столь же искренен и эмоционален, но в противоположную сторону! А твоими работами Тимур очарован. Тобой так легко быть очарованным… Голос Николая стал тише, глубже, будто окутывал разум и телу хотелось так же закутаться, спрятаться, утонуть в тепле и покое. Последний шаг к поцелую сделала сама. Нашла губами теплые сухие губы, ощутила, как сильная рука прижала, держа за спину к крепкому телу. Пустой бокал выпал из руки и покатился по мягкому ковру. Пальцы сжались на мужском плече, чувствуя под плотной костюмной тканью напряжение мышц тела. Коля никуда не спешил, целовал с разбором, подробно, настойчиво захватывая каждый миллиметр губ губами, рта языком. Тягучее покорение высоты, восхождение к пику. Под закрытыми веками Ариадны полная тьма сменилась всполохами радуг, когда чуть прикусывал нижнюю губу или щекотал языком верхнюю и становились абсолютной чернотой снова, когда язык сплетался с языком. Когда медленная волна тепла начала подниматься от низа живота вверх и подобралась к диафрагме на выдохе, женщина легко застонала. Ответом стала ладонь, сжавшая грудь, сменившая стон тихим вскриком. Забралась под борта пиджака, отвечая своей лаской на мужскую. Не особенно понимая, что делает, расстегивала пуговицы на дорогой тонкой рубахе, запуская ладони и вытягивая полы из-под брюк. Нашла напряженные соски и провела пальцами. — Под твою сбрую не подлезть!— рыкнул тихо в ухо ласковым зверем Коля, вдавливаясь бедрами в женское тело, сдвигая ворот водолазки и впиваясь губами в шею. И до чего бы дошли в исследовании два радующихся друг другу тела, если бы в тишину, перемежаемую тяжелым дыханием пары не ворвался второй звонок. Оба очнулись скорее из-за профессиональной привычки, чем по каким-то другим мотивам. Посмотрели мутными взглядами в не менее мутные и хором фыркнули, а после Ариадна заливисто рассмеялась: — Боже, мы чуть не осквернил Царскую ложу! В ее смех коротким поцелуем еще попали улыбающиеся губы любовника, пусть будущего, но уже неотвратимо. Если эта скотина вздумает просто сводить в театр, а потом отвезти домой, она его убьет… нет, хуже, она его уволит! Пять минут до третьего звонка ушли на то, чтобы привести себя в порядок: поправить расхрисатнную одежду, при этом Ариадна заметила смятый жадной рукой мужчины подол юбки по одном украю, оставалось только не обращать внимания, в конце концов, ей понравилось, как эти пальцы забравшись под ткань обнимали ягодицы. Красила губы, в зеркало смотрела, как Коля проводит по волосам расческой, создавая порядок на голове. — Удивительно, но ты умеешь причесываться,— усмехнулась, не отрываясь от своего дела. — Это принципиальная позиция, не быть зализанным, если таким можно не быть,— мужчина убрал расческу в карман и подмигнул отражению, красящему губы. В ложе появились ровно с третьим звонком. Чинно отсидели спектакль до конца, почти не разговаривая, почти не касаясь друг друга. Чинно похлопали артистам. К концу спектакля страсти, бушевавшие в антракте могли бы показаться придуманными буйным воображением участников, если бы не стул, подпирающий двери и не короткое движение руки Николая, поправившего ворот водолазки спутницы: — У тебя синячок,— пояснил свое движение так, словно не он причина этого засоса. И дальше все шло чинно и благородно. Даже ненавязчивая возможность сходить в дамскую комнату, пока мужчина решал этикетный вопрос с букетами. Когда Ариадна вернулась на то место, где ее оставили, Коля стоял с двумя охапками цветов, составленными в сложные композиции. Одну передал женщине. Выяснять не стала, откуда и как. Видимо, ее спутник умел создавать красоту общения и комфорт, если имел такое желание. Оставалось расслабиться, отдать все в уверенные руки Николая и просто наслаждаться тем, что происходит.