Часть 20

— Лена?!— всклокоченный и одновременно лысоватый мужичок приглядывался к собеседнице Ариадны внимательно и несколько недоверчиво.— Простите, вас Лена зовут? Дядька смотрел на доктора наук такими глазами, как будто от ее ответа зависело - жить ему или умереть. — Ну, Лена,— с сомнением и непониманием ответила Колыванова, показалось, что даже несколько отпрянула. — Надо же!- заохал приставала.— Кто бы мог подумать, что, прилетев в Россию через десяток лет, первая, кого я увижу, будешь — ты! Этот растрепанный товарищ, очевидно, радовался встрече, и, похоже, был единственным, кто вообще понимает, что происходит и кто они такие друг другу. Опасным или безумным мужчина не выглядел, но кидаться вот так к незнакомому, как минимум не узнавшему тебя человеку, тоже странно. Ариадна с любопытством смотрела на разворачивающуюся сцену. — Ты меня не узнала, да?— наконец догадался бурно радующийся.— А я тебя вот сразу же… Я Анатолий. Ну, Толька Хромых! Мы с тобой на физике рядом сидели, потому что ты никак не могла ее понять, я должен был, типа, помогать. — Бааа!— археолог так округлила глаза, что казалось, они сейчас выскочат из орбит.— Ты же из России уехал с криками: ни ногой в эту преисподнюю! И не приезжал же ни разу! — Жизнь заставит, не так разложишься!— беглец Анатолий озирался в поисках места, но в кафе все было мертво занято.— Слушай, пойдем, куда-нибудь приткнемся, где можно сесть? — Куда?— рассмеялась Елена.— Тут коллапс из-за аварии. Никто не может выехать. — Россия! Мать ее!— ругнулся лысоватый Толя, а потом задумался.— Хотя, знаешь, я пожил в десятке стран. Везде по сути Россия, со своими особенностями. И нигде нет рая. — Прозрел,— фыркнула доктор наук. А Ариадна подумала, что иногда прозрения бывают настолько неожиданными, что и не знаешь, как на них отреагировать. Поднялась со своего места и предложила одноклассникам остаться в кафе. — А вы как же?- Колыванова даже протянула руку, чтобы остановить поднимающуюся с места блондинку. — Воздухом подышу. И все же попробую вызвать такси. Должны же они когда-то поехать,— взяла дорожную сумку и двинулась к выходу. Было и правда душновато, но еще захотелось одиночества, чтобы никто не отвлекал от нежных воспоминаний начала. Все-таки начиналось у них все красиво, легко и постоянно как будто выше на уровень, чем ожидалось. Редчайшая ситуация. Ходила в тот первый день по дому и не предполагала, что эта дача станет свидетельницей чуть ли не всех отношений с Колей, услышит, и смех, и ругань, и главные признания, и последний разговор. Если бы их короткую историю ставить спектаклем, он бы происходил в двух интерьерах: работа и дача. Все остальное можно оставить за незначительностью. Рассматривала интерьер с любопытством кошки, зашедшей в новый дом, приподнимала небольшие предметы, стоящие на столах и полках, читала названия на корешках книг. Удивлялась. Особенно заинтересовалась двумя полками словарей. С изумлением вынула одну из книг, где название было написано какой-то пляшущей вязью. — Это монголо-монгольский словарь,— Коля появился из кухни, неся в руках бокалы и бутылку вина.- У нас много словарей. — Ощущение, что я на профессорской даче,— покачала женщина головой.— Коль, а ты у нас, часом, не из какой-нибудь яйцеголовой молодежи? Типа сын доктора наук, внук академика, племянник ректора? — Отчасти,— сказал хозяин и снова исчез за стеной, разделяющей комнату и кухню. Ариадна последовала за мужчиной, продолжая отмечать мелкие признаки места обитания людей умственного труда. — Хочу знать о тебе все!— заявила суетящемуся у подноса подчиненному. — Папа у меня инженер, как я сказал. Мама — переводчик… только ее давно нет,— по лицу пробежало что-то неопределенное,— это ее словари. Все всегда берут первым монголо-монгольский. Я уж не гляжу, знаю, что отвечать, если человек потянулся к полке. Самый приметный. — Давно мамы не стало?— она отлично понимала, как ухает душа в пустоту от потери родителя. Когда не стало папы, весь мир погас и стал сразу на удивление просторным, но совсем неинтересным. — Очень. Почти тридцать лет назад.— Николай взял поднос и пошел на выход.- По сути я уже ее и не помню толком. Ну, знаешь, так, иногда не скажешь, то ли лицо живет в памяти, потому что видел, то ли потому что фотографий много. Папа рассказывал. Часто. А теперь ее вспоминать будет некому. Выставил закуски и налил вино в бокалы: — Я готов тебя смутить, Ариш, но больше сегодня за руль садиться не планирую. Если ты хочешь домой, говори сейчас. Удивительно просто и даже совершенно буднично прозвучало его желание оставить женщину на ночь, наверное, не только для бесед. И как-то вызывающе неэротично. — То есть, если я скажу, что хочу домой, ты сейчас развернешься, заведешь мотор и повезешь меня, не приложив усилий к переубеждению?— было несколько обидно от его простоты. — Да, именно так я и сделаю,— легко качнул вино и оно плеснулось по тонкому стеклу стенок. — Это оскорбительно, честно говоря. Неужели тебе настолько все равно, соглашусь ли я, будет ли между нами что-то?— не понимала, зачем начала разговор, можно было просто пить, слушать его семейную историю, потом целоваться, заняться любовью, а утром спокойно продолжать свою жизнь. Зачем вообще нужны выяснения отношений, если самой ей от него хочется в первую очередь плотских радостей? У них ведь хорошо получается. А пристает к нему, будто рвется затеять отношения. Вот уж не надо ей отношений с еще одним женатиком. Этот даже про давно разлюбленную жену не врет. Просто жаждет азартного левака. — Честно говоря, оскорбительно было бы, если бы я тебе навязывал себя. Но я все понимаю: ты мой маленький личный бред, который может превратиться в реальность. Я уговариваю тебя, склоняю голову, жду согласия. Но если нет, ты в своем праве. А у меня нет прав, только зависимость,— резко выдохнул, отставил вино.— Пойми вот что. Я женат навсегда, потому что она меня не бросила, знаешь, когда я сам себя бросил даже, Аня не бросила. И я её не брошу тоже. Ясно?! Смотрел упрямо, несколько зло, словно Ариадна вынуждала его признаваться в чем-то не то постыдном, не то вредном, не то создающим неполноценность. Молча протянула ему бокал: — Пей свое вино. И не рассказывай про жену. Будет хорошо, если ее здесь сегодня не будет. Нам найдется о чем бредить и без нее. Чуть прикоснулась горлышком своего бокала к краю его: — За миражи!— пригубила терпкое вино.— Итак, твоя мама была переводчиком, папа инженером, а ты оказался в балете. Как такое вышло? Кто из родителей ждал в семье Мариса Лиепу? — Никто,— Николай тоже отпил из своего бокала.- Меня довольно рано отдали в гимнастику. Маме казалось, что я жутко некоординированный и совсем не умею бегать и прыгать. Вот они и подыскала спорт, куда берут совсем малышей. И я неплохо справлялся. До того момента, пока не поступил в училище хореографическое. — Зачем? Если в гимнастике все получалось?— удивилась женщина. Она отошла и села ну кушетку, продолжая держатьв руках вино, но пить больше не пила, слишком увлеклась перипетиями жизни коллеги. — Это больше от безысходности,— развел мужчина руками и присел рядом.— Отец просто не знал, куда меня деть, когда мамы не стало. Не в интернат же на время его поездок сдавать. — Бабушки, дедушки?Родня какая-то?— Ариадна и сама не могла переоценить пользу бабушки и дедушки для Евы, если бы не они, так плотно и много работать было б невозможно. — Я из поздних детей. Мама меня родила почти в тридцать семь, папе было чуть за сорок. Их родители в силу возраста плохие няньки для шебутного десятлетки. Да и не москвичи. Выбирая между Архангельском, Владивостоком и Москвой, правильно выбрать Москву,— Коля медленно попивал вино и продолжал рассказ.— В общем, как-то домыкались мы до весны, а тут отцу кто-то из знакомых сказал, что московское балетное училище ведет прием детей с десяти лет. Я подходил по возрасту. И решили попробовать. Общежитие ж давали. Присмотр был. Так и вышло. — Мне кажется, ты первый, кто попал в балет из-за обстоятельств,— хмыкнула женщина.— Но, вероятно, это была судьба. Попал, не стремясь,— признак большого таланта. — Да не попал я никуда!— улыбнулся Коля.— Маленький дуболом деревянный, прыгающий полешком. Отец как-то договорился. На семестр взяли вольнослушателем. Вошли в положение папы, ну, и мое тоже. Я эти полгода из классов не вылезал, так хотел доказать, что не зря сунулся. — Понравилось?— интересный тип был этот Николаша, что в детстве, что сейчас. — Нет. Чему там нравиться-то? Классы, классы, уроки, ноги крутят, руки тянут и наоборот. — И зачем ты тогда так старался остаться?— не понимала стремлений ребенка совершенно. — А куда меня?— криво улыбнулся мужчина.— Я трудился, чтобы у папы была возможность спокойно работать. В семье надо соблюдать интересы друг друга, иначе это не семья, а черт знает что. — Ну, папа мог соблюдать твои интересы же,— пожала плечами блондинка. — Он и соблюдал. Там, где была его часть. Я — там, где моя,— серьезно ответил собеседник. Как мать, наверное, Ариадна могла бы сказать многое по этому вопросу, но зачем лезть в чужую семью, тем более чужое прошлое. Да и Николай, кажется, совершенно не был обижен на отца. — У вас были хорошие отношения?— спросила у рассказчика. — Да, конечно,- удивился Коля.— Я не знаю пока, как без него быть. — Хороший ты человек, Николай Сергеевич,— приглядывалась к сидящему рядом мужчине и будто по-новому узнавала.— Обидно будет, если сейчас что-то сделаем, а потом из-за этого наживем проблем, как думаешь? — Я не Дадиани,— спокойно сообщил в ответ.— Не знаю уж, чем вы друг другу так насолили, что и он себе позволяет, и ты тоже… Но это ладно. Я в целом понял диспозицию. так вот, я не он. И им не стану. Даже ты меня не заставишь стать таким, даже если очень постараешься. Блондинка сначала приоткрыла рот, желая возмутиться, а потом рассмеялась. — А ведь ты меня считаешь стервой! — Тебя это даже украшает,— отвел локон упавший из прически на щеку.— Тебя все украшает. Мужчина, который никогда не уйдет из семьи, у которого принцип жизни — соблюдать интересы членов своей семьи, целовался так, будто никакой жены и никакой семьи у него и не было вовсе. И что там говорилось в параграфах об изменах при соблюдении интересов незнакомой Ариадне Ани, она знать не знала и узнавать не собиралась. Собиралась узнавать мужчину. Полностью, до конца, без лишних слов и экивок. Когда стягивала с него пиджак, расстегивала рубашку, целовала сильные плечи, гладила широкую спину и узкую талию, спускаясь руками к плотно обхваченным тканью брюк ягодицам. Ничего она не хотела ни знать, ни помнить про обязательства и пожелания к жизни Коли. — Твою кофту надо запретить. Законодательно!— недовольно выдохнул любовник, вытягивая полы водолазки из-под пояса длинной юбки.— Чистый соблазн, под который не подобраться. Стянул серую ткань с тела, растрепав длинные светлые волосы. Пальцами утонул в прическе, окончательно разрушая ее. Целовал до боли, до потери воздуха в груди, до потери себя и обретения той, что была рядом, а потом под ним. Из бесконечных поцелуев и касаний был первый танец их полуголых тел. Не поняла, когда осталась без бюстгальтера, но ощутила, как соски возбуждаются трением о поросль жестких волос на широкой груди, пока губы узнают ее поцелуями шеи и щек. — Пошли,— потянул с кушетки за собой. Следовала, рассматривая спину, всю сложенную из тонкой длинной мышцы, перетекающей под кожей, уходящей в сужение талии, прячущейся под брюками. Было красиво: и то, как слегка завиваются волосы на затылке и то, как широко и плоско стоит седьмой опорный позвонок, скрепляющий шею и корпус. И рука, держащая ее руку и предлагающая следовать за собой. Лишь зашли в спальню, прижалась сзади и медленно целовала шею и спину, ласкала ребра, скользила ладонями к пупку, потом к поясу брюк. Пыталась разобраться с пряжкой. Коля помог, расстегнул и ремень, и пуговицу под ним. И негромко охнул, когда женские пальцы потянули вниз язычок молнии на ширинке. Откинул голову назад, полный новыми ощущениями касаний и без того возбужденной плоти. Прижал ее пальцы, забравшиеся под резинку белья. — Подожди!— сипло прошептал, разворачиваясь. Довел до кровати. Сел, притягивая ближе, стоящую женщину. Целовал живот, вырисовывая языком спирали у пупка. Легко и незаметно расстегнул красивый пояс, стащил юбку, трусики. Гладил круглые полушария аккуратной попки, опасно и будоражаще опускал поцелуи все ниже, пока не прижался к лобку и снова заплясал влажными узорами, выводимыми языком. Аккуратная прическа была испорчена пальцами Ариадны, запутавшимися в густых волосах любовника. Она не знала, то ли ласкать его, то ли тянуть за эти пряди, то ли наоборот прижимать целующий рот ближе. Вскрикнула, когда язык длинно погладил сомкнутые створки. Перебрала ногами, будто желая отступить, но большие ладони сжали ягодицы, потянули вниз и усадили на колени. И снова поцелуи. Губы к губам. Безумствующие на груди руки, две плоти разделенные лишь его неснятой одеждой, горячие, готовые хоть сейчас соединиться. — Ты еще лучше!— пробормотал Коля, ловко укладывая Ариадну на постель и торопливо стаскивая остатки одежды. И даже замеченный в пальцах презерватив, который тут же куда-то исчез из мужских рук, не разрушил атмосферу неконтролируемого вожделения. И между ними священнодействовала природа, которая лучше всех понимала, что происходит и должно происходить, к чему приведут касания, поцелуи, откровенные ласки двух пар рук, исследующих складочки, венки, познающие влагу телесных секретов, их запах и даже вкус. Два тела, становящиеся одним, стремящимся к высшему откровению полубожественным существом, совмещающим мужское и женское друг в друге. Чем больше мужчина овладевает женщиной, тем сильнее она проникает в него, заполняет своими ароматами, звуками, издаваемыми в моменты общего движения, влагой губ, целующих губы, влагой глубинной, омывающей его силу. Привести ее в рай, прийти с ней к раю. Вознестись выше всех небес и рухнуть обессиленным на землю. Почти с отвращением избавляться от защиты, которая все же не дает полноты совместности, хоть и необходима. — Ты безумнее моего бреда о тебе,— признается Коля, встречая в темноте ночи губы, на которые сейчас имеет полное право. Ариадна улыбается, устраиваясь на мужском плече и обнимая любовника за талию. Она по нему, может, и не бредила, но уволен утром он точно не будет. тут как бы премию не выписать за все заслуги. Говорить ей не хочется, внутри разливается нега, уносящая в сон без сновидений.