Часть 29

— Да отстань ты от меня!— длинный сутулый подросток, выдергивал плечо из руки женщины, пытавшейся его удержать.— Я просто хочу подышать воздухом! Второй час сидим тут, не аэропорт, муравейник, и насекомых только прибывает! Кринжатина! Отвали, мам! — Богдан! Я же как лучше!— судя по лицу матери этого долгоногого и длиннорукого парня, она тоже была утомлена и измучена. — Не надо! Не надо как лучше! Надо просто отойти и не трогать меня!— орал Богдан. Ариадне казалось, что в своем детстве она такой дерганной не была, но современные подростки — это загадка со многими неизвестными. Впрочем, когда дома жаловалась на детей из школы, мама философски предупреждала: — Подожди, Ариш, вот твоя дорастет! Ева доросла за лето, точнее резко выросла в тот момент, когда новосибирские врачи отложили ей допуск к нормальным занятиям. И пока мать радовалась перспктивам, в которых у ее ребенка будет все же возможность полноценно танцевать, дочь злилась, что этого не случится в ближайшее время. — Они вообще ниего не понимают!— психовала Ева, расчесывая в палате перед выпиской из стационара густые волосы.— Год! Мама! Год! Я и так от всех отстала! — Евушка, но они же не могут совсем без подготовки тебя взять на операцию, а потом без реабилитации засунуть в танцкласс к остальным,— хотела сказать “здоровым”, но вовремя остановилась, потому что это слово точно вызвало бы новый поток истерики. Впрочем, истерика все равно случилась. Дочь швырнула расческу на кровать и заорала: — Они могут! Могут! Могут! Им свою жопу прикрыть надо! А на меня плевать! — Ты откуда таких выражений нахваталась!— возмутилась Ариадна. — От тебя!— дочь снова подняла расческу.— Вы еще чаще по дороге домой с Николаем Сергеевичем обсуждайте, какие все придурки! Это было уже за гранью добра и зла. Во-первых, ну, сколько раз их Коля подвозил с занятий? Ну, два, ну, три. Не так много. И ни о чем такой не разговаривали. Может, во время перерыва в гастролях, конечно. Но там, право слово, стоило! Вторая половина, как специально, пошла наперекосяк. Будь Ариадна подозрительной, решила бы, что ей нарочно палки в колеса вставляют. Сначала в одном из городов закрыли сцену, на которой должны были выступать. Неожиданно обнаружили какие-то несовместимые с работой проблемы. Потом их прокатили с реквизитом к сроку. Такое, конечно, случается сплошь и рядом. Поорали и забыли, вынули старый, хоть он морально уже и устарел. Потом в одном из городов половина труппы умудрилась слечь с отравлением или кишечной инфекцией. В общем, было весело. Попадая в Москву, не сдерживала душевных порывов. И, видимо, в этот момент обогатила Еву лексиконом. Коля слушал. Молчал. Следовал своему правилу — не влезать туда, где не можешь задержаться. Но ей особенно и не надо было. Главное найти уши, которым можно доверить свои страдания. Антон тоже терпел. Суровел от все новых и новых приключений, но не возмущался. Его берегла. Это же Антошка ищет, как спасти представление в неработающем зале, где быстро привести в смотрибельный вид несмотрибельный реквизит, убитый в предыдущих спектаклях. С танцорами, бегающими между сценой и унитазами, конечно, справляться Ариадне, но остальное — точно на Антоне. Коля был человеком в проблему напрямую не погруженным, так что ему доставались жалобы. И да, в эти редкие дни он возил их с Евой, когда та приезжала с матерью, но чаще одну Ариадну, до дома. — Не хватает еще, чтобы ты в таком состоянии за рулем сидела,— дожидался на выходе женщину Коля. Похоже, дочкины уши впитывали лексику возмущенной матери отлично. А теперь шел обратный процесс — отдачи, так сказать, усвоенного. При том, что в целом поездка вышла на удивление позитивной. Ну, это если отбросить момент проезда по изнывающему от жары и горячего пыльного ветра центру города, стоящего в бесконечных пробках. Ариадна даже успела подумать, что в таком месте нельзя заниматься сердечными болезнями, пациенты перемрут от климата. Однако, как выяснилось, сам институт в буквальном смысле тонул в зелени, прячась от мира в лесополосе. А дождики, пришедшие после засушливой жары и растаявшие без всякого следа в душном центре, умыли зелень вокруг клиники, сделав ее бдто нарисованной масляной краской. Жить в этом лесном заповеднике долго Ариадна никогда бы не смогла, но неделя, проведенная тут с дочкой, сказалась целительно на измотанной гастролями нервной системе Серебряковой. Она снимала скачущих по веткам, бесстрашных белок, квакающих в траве лягушек, небо, светящееся сквозь листву берез. И была счастлива. Ну, почти. Первые четыре дня — безусловно. Еще и Ева с радостью прогуливалась с ней по лесам и хихикала, тыча пальцем в деловитого поползня, бегающего по стволу туда и сюда. На четвертый день врачи определились. Первое, что сказали — диагноз не снимают. Изменения существенные, риск неоправданный. Но есть вариант. Надо посмотреть динамику, оценить вероятные опасности и, возможно, даже скорее всего, под новый год или сразу после возможна операция, экспериментальная, раньше на детях такого они не проводили. Но со взрослыми неплохие результаты в половине случаев. Можно попробовать. Сто раз повторили, что это и риск, и не дает гарантии, и не факт, что оно того стоит. Все же, как ни крути, а оперативное вмешательство, сами понимаете. Из всего сказанного дочь усвоила главное — с сентября она не начнет заниматься со всеми. И устроила настоящий подростковый скандал. В десять лет! Просто прекрасно! В итоге сбежала от бушующей дитятки в беседку при часовенке у института. Села на лавочку и глубоко задумалась: что, вообще, это такое — быть матерью? Хватит ли у нее сил справиться с взрослеющим и не становящимся легче характером ее ребенка? И не будет ли Ева похожа на отца, а если будет, хорошо это или плохо? В характере Дадиани ведь была огромная часть его успеха: и в умении вовремя приспособиться, и в умении настоять на своем, и в хладнокровии,с которым он людей втаптывал в землю, когда мог, и в очаровании, с которым он подходил к тем, к кому хотел. Почему-то казалось, что не уживется с такой дочерью, хотя та, вероятно, будет и успешна. Хотелось больше себя в ней. “Ева на меня похожа?”— написала сообщение в мессенджер. “Не очень”,— честно ответил Николай. Расстроилась, хотя понимала, что Коля прав. И правда — не очень. Ева знала, чего хочет. Всегда. Умела для этого много трудиться и добиваться. Ариадна тоже умела, но сказать, что бескомпромиссно верила своей звезде — пожалуй, и нет. “Почему ты спрашиваешь?”— снова ожил мессенджер. “Вдруг она будет похожа на своего отца?”— честно поделилась страхом. “Не будет”,— отрезал текстом Николай. “Кто знает?!”— характер формируется, не факт, что не станет типичной Дадиани. “Я знаю. Она не предательница”— у Коли странная манера делить людей на преданных и предающих, а как на вкус Ариадны, так это вполне изменяемое качество, вплоть до полного мигрирования в противоположную сторону. Взять того же Колю, кто он? Предатель, врущий жене и трахающий начальницу, или благородный рыцарь, поддерживающий в сложных ситуациях любовницу? Любимой женщиной себя не называла, помнила, что всего лишь бред в душе мужчины, подходящего к кризису среднего возраста. Даже не уверена была, что готова стать женщиной, любимой этим чужим мужем. И точно не сможет быть женщиной любящей. С чем Владимир Дадиани справился на отлично, так с полным исключением такого чувства как “любовь к мужчине” в душе Ариадны. задумчиво поводила пальцем по подлокотнику лавки, на которой сидела, осознавая до того скрытую мысль: она не сможет полюбить после Володи, наверное, больше никогда. Слишком долго любила, надеялась, ждала. Слишком много шрамов на сердце. Вообще непонятно, есть ли там что-то живое, что еще можно реабилитировать для чувств. Невольно представила, как подойдет к доктору Евы, предложившему операцию, да и спросит: можно ли восстановить ее зарубцевавшееся сердце, чтобы оно снова любило? По какой-нибудь экспериментальной методике, пусть и вовсе неопробованный. Впервые за многие годы Серебряковой захотелось полюбить. Не Колю, конечно, Коля чужой и навсегда связанный с женой человек. А кого-нибудь. И так полюбить, чтобы не допускать даже проскользом мысли о сексе с нелюбимым ради цели. Чтобы просто не мочь и не смочь, настолько ты душой и телом для другого! Если подумать всерьез, то мысль была крайне опасная, только в тот момент об этом не думалось. Думалось о скандалистке Евке. О том, как ее утихомирить и предложить на время ожидания какую-то сладкую пилюльку. Потерла висок, подбородок. Размышляла о разном, вертела варианты. А потом решилась. Поднялась и пошла в палату, где сидела уже заплетенная, но все еще совершенно недовольная судьбой вредина. — Хочешь на конкурс?— поинтересовалась мать. — Не хочу!— дернула плечом девочка. — Международный,— подлизывалась к дочке. — Не хочу! Они все тухляк!— фыркнула Евка. Ну, вообще, правда, конечно. Детские конкурсы балетного мастерства — тухляк! Но у этого был свой плюс — к ним и не надо готовиться так, как к внутрироссийским. — Зато сможешь показать себя,— чуть улыбнулась,— снимем видео, выложишь в свой аккаунт! О котором я почему-то не знаю! — Это Николай Сергеевич предложил!— тут же сдала любимого учителя подопечная, а он-то был уверен, что девица-кремень и своих не продает! — Зачем?— ему выпишет отдельных воспитательных звездюлей. — Ну, просто предложил! Сказал, пусть все увидят, как я стараюсь,— застеснялась Ева. — Вот, поедем на конкурс и все увидят, как ты стараешься!— это было хорошее решение, которое привело к какой-то куче дурацких последствий. В том числе и для их с Колей отношений — А какой конкурс?— заинтересовалась дочь. — Разберемся,— вариантов хватало, надо было лишь в свой график вписать международное мероприятие где-нибудь в Словакии или Польше. Так и договорились. Она пока что управлялась с начинающей взрослеть девицей-Евой. А вот ее наставнику стоило бы высказать все. Не было бы их дурацкого аккаунта, Дадиани не возгорелся надеждой стать папочкой гениальной дочки. Как было бы спокойно! Он же даже не смотрел в сторону Евы. И чего Ариадна обижалась на его безразличие. Интерес оказался куда как хуже!