Часть 5

пеннивайз Она снова сделала это. Спросила, увидимся ли мы снова. Вопрос, лишённый дрожи ожидания, звучал как чистый, холодный запрос. Я сказал «да». Сказал, что буду рядом, даже если она не захочет меня видеть. А она… она выбрала видеть. Предпочла прямой взгляд моему обычному методу — появляться из-за плеча, из тени, из щели в реальности. Это была не просьба. Это был вызов. И вызов, который я, древнее существо, привыкшее диктовать правила ужаса, с странным волнением принял. Ни одна из моих тактик с ней не работает. Её смерть — пустой, безвкусный исход. Её жизнь… её жизнь стала любопытной аномалией, которую я хочу изучать. Когда её выпишут, мы поговорим. Без белых стен и запаха антисептика. На её территории. Дженна Хилл Ещё одна неделя в больнице пролетела в странном ритме: днём — визиты врачей и медленное выздоровление, ночами — тихие беседы с тенью в углу. Пеннивайз приходил, когда мир за окном погружался в сон. Он рассказывал обрывками — не о клоуне, а о сущности за ним. О древнем, космическом хищнике, для которого Танцующий Клоун был всего лишь удобной, привлекательной для добычи маской. Он говорил о людях как о естественной пищевой цепи, в которой он занимал вершину. Не со злобы. С такой же нейтральной необходимостью, с какой акула ест рыбу. Дженна слушала, анализируя. В его космической, внечеловеческой логике был свой ужасающий смысл. Природа не добра и не зла. Она просто есть. А она, со своим сломанным миндалевидным телом, была таким же природным курьёзом, как и он. Выписка стала глотком свободы. Первые друзья в Дерри — семья спасённого мальчика Ронни — принесли цветы и благодарность. Это было тепло, нормально, по-человечески. А потом они ушли, и тишина в её квартире стала иной. Густой. Ожидающей. Усталость и головокружение накатили после душа. Она вышла из ванной, завернувшись в полотенце, и замерла. Он стоял спиной к ней, у её письменного стола, держа в белой перчатке рамку со старой фотографией. Изучал. Казалось, что он не просто смотрит на картинку, а вдыхает запечатлённый на ней момент её прошлой жизни. — Ну, привет, Дженна, — его голос был бархатным, без тени извинения. Он аккуратно поставил рамку на место. — Думал, навещу, когда ты обоснуешься. — Я… не ожидала, — её голос сорвался. И неожиданность, и его внезапная материальность в её личном пространстве ударили по сознанию с физической силой. Пол поплыл перед глазами. Она шатнулась, инстинктивно протянув руку, чтобы схватиться за косяк, но не успела. Вместо холодной стены её обняло тепло. Атлас его рукава скользнул по её мокрой коже, а сильные руки уверенно обхватили её талию, прижав к себе. То самое жаркое, почти обжигающее тепло, которое она помнила со спины в лесу. Сейчас оно было не угрозой, а опорой. — Слаба еще, — констатировал он, и его дыхание коснулось её виска. Она не ответила. Просто позволила голове упасть ему на плечо, погружаясь в это странное пекло. Его руки, всё ещё в перчатках, медленно скользнули с её талии на плечи, сжимая их с силой, которая могла быть как заботой, так и присвоением. В её разуме вспыхнула внутренняя схватка. Он не человек. Это абсурд. Остановись. Думай. Её тело, лишённое страха, ответило на тепло и близость иным, более primal-ным сигналом. Нервные окончания взорвались миллионами искр. Сдаться… Он монстр. Людоед. Это нарушение всех границ. Её руки, будто помимо воли, поднялись и обвили его шею. Она чувствовала, как под тонким атласом его костюма напрягаются мускулы. …просто сдаться… — Дженна… — её имя на его устах прозвучало низко, вибрирующе. Его жёлтые глаза, вблизи, казались не просто светящимися точками, а целыми галактиками тёмного огня. В них читался не голод к пище, а иной, не менее всепоглощающий голод — к присутствию, к этой аномальной связи. Он наклонился, и его губы, холодные и неестественно гладкие, прикоснулись к изгибу её шеи. Не укус. Вдох. Длинный, глубокий вдох, будто он пытался вобрать в себя самую её суть через кожу. Удовлетворённое рычание, зародившееся где-то глубоко в его груди, отозвалось вибрацией во всём её теле. Разум сдался. Не с треском, а с тихим, окончательным щелчком. К чёрту рациональность. Пальцы, всё ещё державшие полотенце, разжались. Белая ткань беззвучно соскользнула к её ногам, образовав кольцо на полу. Она стояла перед ним обнажённая, не как жертва, а как равный участник этого безумия. В его глазах промелькнуло что-то похожее на изумление, на миг сместившее вековую уверенность. Затем он накрыл её собой, и его поцелуй был подобен падению в кратер вулкана — горячий, властный, лишённый человеческой нежности, полный исследующей, почти хищной urgency. Его язык, шершавый и непохожий на человеческий, вторгся в её рот, и она ответила с такой же дикой отдачей. Он поднял её — лёгкую, как пушинку, — и отнёс на кровать. Атлас его костюма шипел о простыни. Одной рукой он удерживал её запястье над головой, другой, сбросив перчатку острыми зубами, касался её. Его голая кисть была мертвенно-белой, почти фарфоровой, но от неё исходил сконцентрированный жар. Когти, острые как бритвы, не царапали, а лишь скользили по коже, оставляя за собой trails огня. Это не было любовью. Это было завоеванием. Признанием. Слиянием двух аномалий в тёмном, тихом мире, который их не понимал. Когда он вошёл в неё (его форма была одновременно чужой и до странности подходящей), это было не проникновение, а завершение некого древнего, невысказанного ритуала. Он двигался с яростной, нечеловеческой интенсивностью, и Дженна, захлёбываясь, отзывалась на каждый толчок. Её крики были не от страха, а от освобождения, от того, что наконец-то было найдено потерянное напряжение, которое можно разрядить. В его рычании слышалась не просто страсть, а удивление — удивление самим собой, тем, на что он, оказывается, способен. Кульминация нахлынула на них не как волна, а как взрыв сверхновой — ослепительный, испепеляющий, перекраивающий внутренний ландшафт. Он излился в неё с низким, протяжным стоном, и жар его семени казался жидким золотом, заполняющим каждую частицу её существа. Он рухнул рядом, дыхание его было тяжёлым, как у зверя после долгой погони. Дженна лежала, глядя в потолок, чувствуя, как странная, чужая эссенция смешивается с её собственной внутри. Не отвращение. Не триумф. Глубокое, тихое потрясение. Он повернул голову. На его обычно гримасничающем лице не было ухмылки. Было странное, почти уязвимое выражение, которое она никогда не надеялась увидеть. Он потянулся и провёл голыми пальцами по её щеке. Она прижалась к его ладони, закрыв глаза. Без слов он приподнял одеяло, впустил её под него и сам скользнул внутрь, притянув её к своему всё ещё пышущему жаром телу. Атлас костюма был странной, скользкой пижамой. Она обвила его рукой, прижалась лбом к его плечу и провалилась в сон, глубокий и без сновидений, впервые за многие годы чувствуя не пустоту, а полное, пугающее наполнение. Пеннивайз Я лежал в её постели, слушая, как её дыхание выравнивается. Мои мысли, обычно острые и ясные, как когти, путались. Что это было? Ритуал доминирования? Эксперимент? Или… нечто иное? Я тысячи лет воспринимал их как плоть, обёрнутую в хрустящую оболочку страха. Я изучал их ужасы, но не изучал их. Эта женщина, с её тихим умом и пылающей в бесстрашии душой… Она открыла дверь, о которой я не подозревал. И теперь я лежал здесь, завершив акт, не имеющий ничего общего с питанием. Акстереила лапала не к смерти, а к жизни. К её жизни. И вот главный вопрос, вставший передо мной, Вечным, как ледник. Я ухожу. На двадцать семь лет. Я усну и проснусь неизменным. А она… она смертна. Она будет стареть, увядать, умирать в том ритме, который мне непостижим. Мысль об этом — о том, чтобы вернуться и найти её седой, хрупкой или вовсе найти только пыль — вызвала во мне нечто новое. Не голод. Не раздражение. Глухое, пульсирующее неприятие. Нет. Так не пойдёт. Когда придёт моё время погрузиться в сон между мирами, я не оставлю её здесь, во власти времени. Я возьму её с собой. Укрою её своим телом, своим древним сном. И когда я проснусь, она проснётся рядом. Неизменная. Моя. Это не был план. Это было решение, возникшее из той же тёмной, неизученной глубины, что и наша сегодняшняя связь. Она изменила правила игры. И теперь правила будут другими. Для нас обоих.