Часть 4

Тишина в палате стала плотной, тягучей, будто её можно было потрогать. Дженна нарушила её, и её голос прозвучал в нейтральной темноте не как вызов, а как научный запрос. — У тебя на самом деле есть имя? Или ты просто… Оно? Жёлтые точки в тени сместились. Казалось, он обдумывал, стоит ли отвечать. Когда голос наконец донёсся, он был иным — не скрипучим рыком из леса и не ледяным шипением. Он звучал странно мелодично, с бархатистыми, гипнотическими обертонами, которые могли усыпить бдительность кого угодно. Идеальный голос, чтобы заманить ребёнка за угол. — Настоящего? Нет. Но мне давали много имён в тех местах, где я появлялся. Дети в этом городе… зовут меня Пеннивайз. — Пеннивайз, — повторила Дженна, пробуя имя на вкус. Оно казалось одновременно нелепым и зловещим. — Что ж, раз уж ты знаешь моё, справедливость восстановлена. Следующий вопрос, Пеннивайз: если твоя цель — не моя смерть, то в чём она? Зачем приходить? Из глубины тени послышался мягкий, почти неслышный звук — словно кто-то поскребётся ногтем по штукатурке. — Я… не уверен. Ты вносишь диссонанс. Ты — тишина в месте, где должен быть крик. Пустота на месте пиршества. Это… сбивает с толку. Уголок губ Дженны дрогнул. — Добро пожаловать в клуб. Ты делаешь со мной то же самое. Я привыкла быть аномалией для людей, но для монстра… это новый опыт. — Ты не должна меня понимать, — его голос на мгновение стал резче, в нём мелькнуло раздражение древнего существа, чьи правила вдруг перестали работать. — Я наблюдал за вашим родом тысячелетиями. Я знаю каждую извилину вашего страха, как карту собственной берлоги. Я должен понимать. — Ошибаешься, — парировала Дженна, её собственный голос приобрёл лёгкий, почти лекторский оттенок. — Ты наблюдал за нашей биологией. За реакцией миндалевидного тела, за выбросом адреналина, за химией ужаса. Но человечество — это не только инстинкты. Это противоречия, иррациональные поступки, акты бесстрашия, которые даже мы сами не всегда понимаем. Ты видел сад, Пеннивайз, но не разбирался в ботанике каждого уникального, сумасшедшего цветка в нём. В тени что-то зашевелилось. Его кулаки в перчатках медленно сжимались и разжимались, будто он впервые пробовал на ощупь незнакомый материал — материал её логики. — Ты хотел убить меня? — сменила тактику Дженна, её взгляд стал пристальным, аналитическим. — Или… испытать? — Сначала — испытать, — последовал ответ, теперь более вдумчивый. — Ты была новой. Чужой в Дерри, а я знаю здесь всех. Их страхи стары, выдохлись, как прокисшее вино. Твой… я хотел узнать, на что он похож. Но его не оказалось. Без него… плоть пресна. Как пережёванная бумага. Я не могу есть то, что не приправлено страхом. Это всё равно что лишить пищу соли. — Так вот в чём дело, — прошептала Дженна, и в её уме щёлкнул недостающий пазл. — Ты питаешься не мясом, а эмоцией. Страх — твоя валюта, твоя специя. А я… я банкрот в этой валюте. Извини, что испортила твой обед. Хотя, — она жестом указала на свою забинтованную голову, — думаю, я всё же получила по счёту. Спасибо за реорганизацию моего мышления, кстати. Из темноты донёсся странный звук — нечто среднее между шипением и… тихим хихиканьем. — Ты сама начала перестановку, когда вонзила мне в шею сталь. Мы… квиты, как ты выразилась. Он сделал шаг вперёд, и лунный свет на миг выхватил край его белого рукава, жуткую линию алой улыбки. Он казался более осязаемым, менее призрачным. — Тебе нужен отдых, — сказал он, и в его бархатном голосе прозвучала не забота, а констатация факта, как если бы он говорил о погоде. Он уже начал растворяться в тени, когда её голос остановил его — неожиданно даже для неё самой. — Мы ещё увидимся? Тишина повисла в воздухе. Она сама удивилась своей настойчивости. Но разве не для этого она всегда искала острых ощущений? Чтобы почувствовать что-то? А это существо… оно было самым сильным ощущением из всех возможных. Пеннивайз замер. Затем жёлтые огоньки его глаз прищурились, будто он улыбнулся там, в темноте. — Если ты захочешь. А если нет… — его голос стал скрипучим, игривым, как в лесу. — …я всё равно буду рядом. Просто ты меня не увидишь. — В таком случае, — твёрдо сказала Дженна, игнорируя пульсацию в висках, — я выбираю «увидеть». Лучше лицом к лицу, чем чтобы ты опять материализовался у меня за спиной, как в тот раз. Признаю, это было… впечатляюще. — Но недостаточно впечатляюще, чтобы напугать, — его голос снова стал бархатным, и в нём звенела какая-то тёмная, нечеловеческая усмешка. — Будь осторожна в своих желаниях, Дженна Хилл. Иногда то, что не может убить… может заинтересоваться тобой. И он исчез. Не растворился — просто перестал быть в том месте, где его только что ощущала её интуиция. Палата снова стала просто палатой: тихая, стерильная, скучная. Дженна откинулась на подушку, уставившись в потолок. Его последняя фраза висела в воздухе, многозначительная и тревожная. «Заинтересоваться тобой». Это было хуже, чем угроза. Угрозу можно парировать, от неё можно защититься. А интерес… интерес непредсказуем. Он требует изучения, взаимодействия. И впервые за много лет, в том месте, где должен был быть страх, у Дженны зародилось что-то новое — не трепет, а лихорадочное, опасное любопытство. Она впустила в свою жизнь нечто древнее и непостижимое. И теперь это нечто, похоже, тоже впустило её в свою. Пеннивайз Я сказал ей правду. Смерть её — пустая трата. Бессмысленная трата уникального образца. Она говорила со мной. Не молила, не угрожала, не пыталась манипулировать. Она расспрашивала. Как учёный расспрашивает о редком, неизученном феномене. И я… ответил. Рассказал о фундаментальном правиле своего существования. Я никогда не делал этого. Зачем? Добыча не должна понимать повада. Но она — не добыча. Она — аномалия. Тишина в моём симфоническом мире ужаса. И её слова о «ботанике» человечества… они звенят во мне странным эхом. Я тысячелетиями коллекционировал страхи, как примитивные трофеи, не вникая в сложный сад, их породивший. Она, лишённая самого главного цветка, видит структуру всего сада иначе. Она сомневается, что я могу их понять. Она думает, что я видел только поверхность. Возможно… возможно, она права. А это значит, что я, Вечный, могу ещё чему-то научиться. У неё. «Мы ещё увидимся?» Её вопрос был ключом, поворотом щели. Она не просто принимает моё присутствие — она его желает. И это… это интереснее любого страха. Страх конечен, предсказуем. А её бесстрашие, её холодный, ясный ум — это лабиринт. Лабиринт, в который я, кажется, хочу войти. Я ошибался, думая, что человечество не может меня удивить. Оно только что сделало это. В лице одной сломанной женщины, которая, сама того не ведая, предложила мне не пир, а… беседу. И я принял приглашение.