Часть 2

      Саймон.       Она сбегает в дом, словно испуганный зверек, прячущийся в норку от страшного жуткого хищника. Ее стройное маленькое тело скрывается за дверью в нелепой попытке отрезать меня от ее жизни. Сука, если бы не ненавидел сигареты, скурил бы сейчас целую пачку.       Я усмехаюсь и сжимаю руками деревянные перила так сильно, что кажется мог бы их сломать, вдыхая воздух сквозь стиснутые зубы и пытаясь успокоиться. Блять, от того, как она извивалась под моей рукой, член встал почти мгновенно, а когда я вдохнул ее чертов запах, такой сладкий, словно все цветы и фрукты мира объединили в одно ее тело, у меня практически сорвало крышу, и я не знаю, как смог удержаться в реальности и отпустить ее, не трахнув прямо здесь, перегнув через чертовы перила.       Ева... Блять, ее имя тает на языке, как самый дорогой шоколад. Моя одержимость, мой первородный грех, который искушает меня с первой секунды, как я увидел ее, стоящую перед штабом с документами о переводе в нашу группу в руках. И я готов поддаться, словно Адам, и съесть из ее рук все яблоки мира, смотря в ее голубые глаза, такие чистые и невинные, как воды горного озера. Как небо в ясный летний день. Как чертовы, мать их, васильки или долбанные сапфиры. И я наверное сошел с ума, потому что с легкостью мог бы подобрать еще с десяток эпитетов, описывающих ее глаза, и написать хренову балладу, лишь бы она хоть раз взглянула на меня так, как смотрит на Соупа, когда вертит перед ним своим великолепным задом.       Я столько раз замечал, как она делает это. Дразнит его, искушает. А он как долбанный святой, лишь улыбается ей и продолжает оставаться ее теплой жилеткой, ее зоной комфорта. Когда я увидел сегодня, как она выгибается перед ним, я так четко представил себя на его месте и то, как я бы разложил ее прямо на этом столе, разорвал ее одежду и трахнул бы так, чтобы она имя свое забыла. Но маленький ягненок даже не смотрит в мою сторону, потому что я "жуткий", как она убедила себя в своей голове.       Да, я, блять, жуткий. Очень жуткий, потому что готов уничтожить любого чужака, который только посмеет к ней приблизиться. Потому что таскаю ее на все свои миссии, чтобы она всегда была рядом, у меня на глазах, и я мог бы не представлять себе, как она заигрывает с кем-то еще помимо Соупа, и не сходить с ума от ревности. И если бы не МакТавиш, я бы давно уже выебал ее, как последнюю шлюху, чтобы выучила наконец, как стоит вести себя послушному маленькому ягненку.       Но, блядь, я вижу, как он смотрит на нее, словно чертов наркоман на пакетик с героином, и знаю, что он влюблен в нее так отчаянно, словно она — его последний приют. И поэтому я молчу, и молчу, и молчу, пытаясь подавить в себе все те темные инстинкты, которые зудят в голове и призывают забрать то, что принадлежит мне. То, что я давно считаю своим.       Молчу потому, что знаю, как только я поддамся, я потеряю то единственное, что делало меня человеком на протяжении последних лет моей гребанной жизни. Я потеряю друга, который не сможет так просто ее отпустить, потому что тоже считает своей...       Я поднимаю руку и опускаю балаклаву на лицо, скрывая его полностью, и все еще ощущая губами вкус ее кожи. Пиздец. Это полный пиздец, блять, но я больше не смогу просто стоять в стороне, не после того, как увидел, что она течет от моих прикосновений. Я отталкиваюсь от перил и иду к МакТавишу.