Свечи у образов — 2

1991/апрель/Казань

      Влага на кончиках пальцев колючая, неприятная до ужаса: едва-едва тёплая, сколько ни жалуйся на неё, сколько ни упрашивай. Вода всего лишь, да, неприятно прохладная, да, непослушная до ужаса, но всего лишь... Во-да. Не изменится ничего, сколько ни сливай, сколько ни смотри на смеситель с немым укором. Шумит себе насмешливо прохладно, брызгается и неприятно колет и без того замерзшие пальцы.       За спиной тихо-тихо. Ни души будто — пустота. Прохладная пустота, неприветливая совсем. Едва-едва слышно мягкие шаги.       — Замёрзла? — дверь, открывшаяся за спиной, скрипом врывается в сознание.       Сигаретами пахнет и крем для бритья. Привычно. Родной запах, знает его наизусть. Сигареты, что курит украдкой в окошко приоткрытое, крем — купленный заботливо и отчего-то жутко дорогой.       — Замёрзла. — откинула прядь влажной рукой и присела на край ванны.       За спиной шумит всё так же. Вода бегущая прячет будто, приглушает голоса родные и привычно встревоженные.       — Устала, Женёчек? — мужчина, румяный и с крохотной царапиной от смешного бритья на щеке присел рядом.       Близко-близко.       — Устала. Не получается ничего... — опустила голову на родное плечо, прижалась поближе. — Знаешь... Залезла не туда будто. Не понимаю, а дальше как. Не складывается!.. — плачет почти от бессилия, прижимаясь прохладной щекой.       — Маленькая моя, ты слишком загружена, Нужно думать лишь о настоящем, а ты рвёшься всё вперед или, напротив, застреваешь в прошлом... — касания родных ладоней по волосам обволакивающие. Безопасные, полные сердечной тревоги мягкой, но пульсирующей за ребрами гулко и размашисто.       — Знаешь же, что не могу иначе! — сталь в голосе поблёскивает мягко. — Не могу... — пальцы переплелись в тепло неописуемое.       Здесь — дома — так хорошо! Сладко до дрожи в коленках и безопасно. Свет мягкий, тающий теплом на плечах, и отблеском кутающийся в волосах. Нет здесь ни пыли архивной, ни душ, что заточены в бумагу за жестко-ледяным «Личное дело №», но отделаться от душ этих не выходит, сколько ни прячься в оволакивающем тёплом свете.       — Хочешь, я отпуск возьму? И ты возьмешь!.. И рванём куда-нибудь, представь: за окном море, волны и камни, а ветер! Представляешь, какой там ветер?.. — касается макушки губами мягко-мягко, невесомо будто.       — И кто мне отпуск даст? Какие волны, а ветер какой?.. — Женя усмехается остро-остро, смеётся почти. — У меня дел немеренно, одно висяком таким тянется, что я уже миллион раз пожалела, что полезла туда! А ты волны, ветер...       — Вот такая ты, Женька... Никакой романтики. Ни-ка-кой...       — Валя. Романтику на попозже отложим, ладно? Тут жизнь реальная: судьбы человеческие. Я с такой несправедливостью вопиющей столкнулась. А ты и выслушать не хочешь!       — Маленькая моя, в твоей работе нужно стараться не чувствовать ничего. Нужно статуей гипсовой притвориться, выключить все свои тёплые эмоции. Да и где ты справедливость искать собралась?.. Таких, Женя, система пережуёт, всю душу вывернет и оставит с дырой в сердце!.. — Валентин мягко отстранился и со скрипом повернул ручку крана. Шум нехотя стих.       — В пятницу паренька этапируют на доследование... — пожала плечами, будто и не слушала вовсе. — Документы нужно утром проверить... Я устала, Валечка, хочу одна побыть немного... Ладно?.. — касается ладоней бережно, заглядывая в отблеск глаз родных.       — Я клубники на рынке взял. Давай вместе?..       Вместе не складывалось. Не получалось ни поговорить, ни посидеть молча, ни клубникой насладиться. Женя начинает. Делится горестями с надеждой, а Валя — «Не забивай голову». Нового ничего.       Ни в делах, ни на словах ни-че-го нового.       — Пожалуйста. — Женя касается прохладной, влажной ладонью разгоряченного лба. Ладонь едва-едва подрагивает.       Валя не понимает совсем. Хотя и не настаивает. Знает — чуточку и станет легче. Дела усядутся, а плечи хрупкие перестанут подрагивать. Сердце, тревожащееся чрезмерно, успокоится. Времени нужно лишь чуточку.       «Хасанов Егор Валерьевич, 1971 года рождения. Осужденный по статье 102 уголовного кодекса РСФСР частей б, г, д, з за убийство при отягчающих обстоятельствах, а именно: из хулиганских побуждений, совершенное с особой жестокостью, совершенное способом опасным для жизни многих людей. Убийство двух лиц. Признан виновным Советским районным судом г. Казани Татарской Автономной Советской Социалистической Республики в январе 1989 года.»: в памяти так ярко вспыхивает встреча в потрёпанном кабинете начальника тюрьмы. Пылки в обрывках памяти и яд, что плещется в омуте синем-синем, а на краешке губ колючая усмешка. Истинное чудовище, а из пасти льются лишь стройные, выученные слова, вперемешку с отравой нечеловеческой будто.       — Женечка, не дело совсем! Я без тебя с ума схожу... Ты понимаешь?       «Понимаю...»: одними губами лишь вторит, выдохнув. Понимает, конечно, но как выдводить мысли о ворохе дел, не знает совсем. Не уходят они — мысли тяготящие — никуда, как ни выдворяй их. Зацепились за извилины в черепушке и держатся хваткой мёртвой. Да сильной такой, что и завидовать в пору.       Пересыщены дни рассветами кровавыми и судьбами мальчишескими, что сплелись в клубок той силы, что до дрожи доводит. Казалось теперь, что ворох фамилий высечены где-то глубоко-глубоко внутри. О Хасанове, Зималетдинове, Суворове, Туркине, Суматохине знала теперь больше, чем о своём любимом-любимом Валентине.       Первый солнечный луч о них, последний — о них же!       — Нам с тобой теперь не встретиться даже на минутку! — вновь прерывает молчание Валя. — Ладно. Скажу тебе по-секрету: я тебя в комнате очень жду! Пожалуйста, возвращайся ко мне скорее. Твои зэки никуда от тебя не денутся, а я вот... Умру от того, что соскучился безумно просто! — коснулся влажными губами прохладной щеки. — Жду тебя... Очень-очень-очень...       — Дай мне чуть времени. Пожалуйста...

🕷

      Шконка скрипит омерзительно, а подушка кажется каменной. Жутко неудобно! Ворочается, то укрывается колючим одеялом с головой, то раздраженно отбрасывает. Нервничает безмерно, куда деть себя, совсем не знает. Привык с душащими эмоциями бороться нахрапом, а тут будто закостенел.       Умер.       Дышать перестал, запинав все человеческие чувства далеко-далеко за рёбра. Ничего больше не нужно: ни гречка в жестяной, собачьей будто, миске, ни вибрация опостылевшего воздуха, да и жизнь-то собственная теперь не нужна совсем. Чего она стоит?       Ничего, наверное.       Всё пустое теперь. Бессмысленное, глухое на одну сторону.       —Толь... — шепчет тихо-тихо. Все спят давно, никто и не обратит внимания, хоть кричи. — Толя!.. — шепчет чуть громче, хотя и надежды на то, что откликнется, нет.       Толич сверху молчит, не отзывается. Хотя уверен Хасанов — не спит. Выучил его, мог и с закрытыми глазами сказать, почувствовать по одному лишь дыханию, — не спит!       — Я слышу, что ты не спишь. — усмехается горько и устало садится на собственной шконке, скомканно проведя ледяной ладонью по горячему, бритому затылку.       — Конечно не сплю... Твои мышиные копошения мёртвого поднимут. — отзывается, наконец, Толич. Лениво свесился со своей верхней и окинул друга влажным взглядом.       Взгляд этот глубины той, будто не человек глядит, а мокрый ангел, рухнувший с небес. Ангел этот смотрит с укором болезненным, пробираясь в самую мякоть исполосанного сердца. Обхватывает ладонями влажными гниленькое, но ещё стучащее из последних сил, греет настойчиво, отдавая, казалось, всё собственное тепло до последней капли.       Хасанов дёргается, поймав глубину серых глаз. И чем заслуживает ангела этого? Споткнувшегося, мокрого, истерзанного, но — самого настоящего.       Чем?..       — Толя... — шепчет вновь, кажется, одними лишь влажными, чуть поблескивающими губами.       — Чего тебе? — улыбка блеснула на самом краешке губ.       — Ты это... Зла на меня не держи. — наконец, вылепил собственные мысли во что-то стоящее хоть чего-нибудь. — Не по-людски как-то это всё у нас, братишка... — привычно потянулся под старенький матрас, нащупал папиросы. Чиркнул спичкой, затянулся поглубже и передал другу.       — Не по-людски. — соглашается Толич и берёт папиросу. Затянулся, кашлянул и выдохнул медленно-медленно. — Извини меня. Лады?       «Пацаны не извиняются!»: вдруг вспыхивает в памяти ехидный голос Турбо.       Па‐ца-ны       Давно растаяли эти пацаны. Наверняка, растерзали друг друга, сдавая по кругу. Сдавая радостно, стоит лишь чуть наступить на хвост — взвоют, заскулят от боли. Перепугаются и замелькают шакальи оскалы.       Шакальи, а значит злые-злые, жестокие до безобразия. До мурашек ледяных, да таких, что дыхание перехватывают! До страха дикого-дикого, граничащего с безумием, что голову сковывает.       А Волк Серый всё дремлет в груди, спрятавшись за рёбрами. Лишь изредка ведёт ухом покусанным, отмахиваясь от бесов, тормощащих и назойливых. Забыл совсем — у Волка клыки все в крови.       Егор слышит Волка своего, но достучаться не может, как ни старайся. Умирает без него, убегая всё дальше от зреющей луны.       — Да... — отмахнулся Хасанов. — Чё ты тоже... Не прощаемся же!       Забыл совсем — Волку бешеному хвост рубят по самые уши.       — Ну когда ты еще из Казани своей вернёшься. — Толич спустился и уселся рядом. Близко-близко. Плечом грея плечо подрагивающее.       — Следачка сказала, доследование там. Опять допросы, бля, эти. Эксперименты следственные. Чё там экспериментировать, не ебу, братишка... — выдохнул тяжело. — Проторчу, бля, в бурé или пэкэтэшнике в пустоту опять, прокопчу воздух. Или вообще раскрутку получу, во маза, бля, упадёт...       Кажется, почти сдался.       Кажется, погряз в болоте по самые уши.       Себя самого потерял, кажется.       — Да не гони зря... Во всём добро видеть нужно.       Добро Толич видел, ощущал во всех, даже самых неподъемных горестях, да только вот слепо не замечал бесов, что прятались в людях. Бесов, ковыряющих чужие сердца, не видел никогда, отличаясь от Хасанова, что шкурой чувствовал.       Чувствовал, конечно, скрестив за друга пальцы. Умирал медленно и верно, но глаз взволнованных не спускал с тех, что притихли.       Тех, кто лишь делает вид, что спит.       — Ты только без меня тут на попади никуда. — обернулся Хасанов, почувствовав на собственных плечах взгляд пронзительный.       Там — за плечами — Цируль, да Пархатый. Спят, мирно посапывая. Безобидные. Но Шакалы озлобленные, дикие и с пеной в уголках пастей — не спят никогда.       — Не пропаду... — обещает Толич.       Не видит душа его, что Шакалы шерсть колючую по ветру держат, и совершенно точно — замышляют, туда-сюда швыряя планы чёрные.       Замыслы, что на долю вот-вот выпадут.       вы-па-дут