Егор — Кольщик

1991/ апрель

      «Это не наши пацаны, Ералаш!»: донеслось до ушей Егора. Тревожно-ледяной стрелой вонзилось прямо в спину, отозвалось неприятными мурашками по телу. Замявшись, развернулся и вгляделся в темноту, робко освященную лишь тусклым автобусным светом, да мигающей лампочкой, которая из последних сил теплилась в разбитом фонаре.       отпусти меня! отпусти!       отпусти!..       «Егор...»: сдавленный мальчишеский хрип из разбитых, окровавленных губ.       пожалуйста...       отпусти меня!       Кровь на ладонях пылает, обжигает кожу невыносимо. Мальчик хрипит, а он — Егор Хасанов — смотрит лишь со стороны, чуть наклонив голову. Глаза пустые, холодные.       Неживые.       Мальчик дышать больше не может, глаза закатил и притих. Он — Кольщик — добивает, убивает безжалостно. Ярость нечеловеческая пылает в глазах, а пальцы сжимают горлышко разбитой бутылки. Стекло рвёт кожу живую, вонзается так сладко. Ему — Кольщику — нравится, что жизнь тает. Нравится, как смерть звучит: тяжело дышать, а хрип теперь напоминает хлюпание в горле. Человек под руками крепкими умирает. Кольщику нравится! Остановиться он не может.       отпусти меня...       не снись мне никогда!       я не виноват! я не виноват ни в чём!       Егор наблюдает за Кольщиком, а по щекам ледяным катятся горячие слёзы. Синие-синие глаза гаснут, а глаза такие же синие-синие наливаются кровью. Огнём горят.       — Ты же убьёшь его!.. — ледяными губами едва-едва шелестит Егор.       — А я хочу его убить! Хочу убить! — рычит Кольщик! — Я хочу его убить, слышишь?! — протягивает ладонь, по которой стекает кровь человеческая, а сам улыбается.       — Остановись... — сил у Егора больше нет.       Вдалеке темнеет не парк — дремучий лес. Страшный, густой. Живого в нём нет ничего: притаилась там боль, а правит — смерть. Воздух мертвечиной пахнет, а всё нутро, кажется, льдом покрывается.       — Ты хочешь его убить! Смотри! — Кольщик злорадствует, ухмыляется, тянет ладонь, пропитанные кровью, что смердит железом и едва уловимым гноем.       Егор смотрит на Кольщика, прищурившись, а понять не может, как ни всматривайся. Смотрит, как душа собственная испепеляется в прах.       о т п у с т и меня!       я больше не       могу...

🕷

      — Я больше не могу... — шепчет Хасанов, распахнув глаза.       Перед глазами пустота, а кругом лишь храп густой, тяжёлый. Истерзанные души, да стук колёс о рельсы. Железный звук.       — Больше не могу... — касается ледяной ладонью разгоряченного лба.       Сердце, кажется, бьётся.       Кажется, ещё стукается о рёбра, отзываясь скрежетом где-то в горле. Сегодня повезло: помимо зэков привычных, в Столыпина запихнули и пыжиков,а, значит, собственная доля, Крест ощущается чуть легче.       — Слы, браток. — хриплый голос совсем рядом.       Тьма такая, что глаз коли. Не видно ничего, как ни старайся, освещает лишь луна в крохотной щели почти под потолком, да почти истлевший окурок на том конце вагона.       — А?.. — Хасанов инстинктивно повернулся в сторону говорившего.       — Браток, попадалово голимое, барбос лютует и пайки лишил. Сами там, нахуй, развлекаются, водку хуячат, а нас, бля, без папирос даже оставили. Есть, браток? Угостишь? Жизнь, бля, спасёшь...       — Нет у меня. — врёт Егор, по инерции хлопнув себя по карману фуфайки.       — Голый вассер, босый хуй... — разочарованно ответил хриплый голос. — А ты, это, чё-куда?       Хасанов молчит.       Не слушает больше ни вопросы, ни бесцельный хрип, вновь закрывает глаза. Всё ещё надеется, слепо верит, что ужасы минувших дней его не настигнут, хотя бы вот сейчас. Ошибается.       Ошибается каждый раз.       Каждую ночь, каждый раз, стоит прикрыть глаза, нагоняет его Миша Тилькин — мальчик, что был так пылко оберегаем, что занимал особенное место в израненном сердце.       Он всегда мёртв. Всегда всем своим нутром говорит о виновности непосильной. Чистый ужас без малейших примесей.       Отчего же так холодно?..       «Тебе не переждать эти лютые холода, Егор. Тебе не пережить, Егор»: неизменно шепчет Миша своими ледяными, мёртвыми губами, неизменно догоняя во снах.       Егор вновь распахиваеь глаза. В вагоне становится светлее: лучи пылкие и весенние проникают даже в самые крохотные щели.       Хочется исчезнуть безвозвратно, жадно хочется, чтобы заветы Тилькина сбылись скорее. Зовёт за собой каждую ночь, но никогда не забирает, как ни умоляй.       Егор вновь касается ледяными ладонями пылающего лба. Боль на месте. Боль всегда шагает след в след.       Тает Хасанов в вечности бесконечной: перед глазами всё то же. Знает наверняка, Столыпин остановится, забрешут легавые псы, а крепкие, казалось, безликие люди в комуфляжных кителях вновь заломают руки посильнее. Обожгут запястья ледяными наручниками.       Вновь согнутые спины в серых, почти чёрных, фуфайках выстроются у стены, посильнее расставив ноги. Первоходы получат дубинками под колени, знак — ноги расставались неверно. Матёрые заключённые посмеются про себя лишь, что удара под колени избежать удалось. Знают, как ноги расставлять правильно.       Вновь имена растворятся в личных номерах и буквах статей, а личности испарятся, потерявшись в длинных коридорах.       Знает наверняка всё, что произойти может. Нового ведь ничего. Нужно лишь в сотый раз произнести, выученное и вымученное «Хасанов Вячеслав Валерьевич, осужденный по... приговорённый к...». Всего-то! Так ведь?       Только почему так страшно? Почему чувствует себя паршивой собакой, загнанной в угол?       Страшно до того, что и дышать ровно не выходит. Стук железа о железо стихает, замедляется. Значит — приехали почти.       Значит — сердце остановится вот-вот.       А впереди лишь дурманящий воздух, с ума сводящий сладостью и свежестью. Впереди: спины согнутые, ноги расставленные посильнее, руки заломанные до почти выносимой боли, ледяной пот по спине. Бесконечные коридоры и бесконечные тревоги.       — Встали! Руки за спину! Построились! Живее! По одному пошли! — слова привычные замелькали. К счастью, проверенные. К счастью, знакомые.       А впереди что? Кажется, не знает совсем. Бесконечные коридоры? Тревоги бесконечные?       Ответа не находится, а стараться найти его смысла никакого. Расставленные ноги, дубинки под колени и согнутые спины. Кружится мир вокруг, звенит в глухом ухе невыносимо.       Коридоры длинные, бесконечные. Собаки, брешущие до желтоватой пены на пастях.       Помнит? Знает?       Мир кружится невыносимо. Тошнит неистово, а дышать больше невыносимо. Звон теперь кажется бесконечным, а страх опоясывающий забирает жадно последние силы.       Коридоры длинные, оказывается, не бесконечные. Карантином заканчиваются, а, значит, можно вновь выключить и собственную черепушку, и мир вокруг на жалкие денёчки.       Помнит. Знает.