Часть 3

      

Тогда:

      — Ты блять накачал её? — Баде зло взвизгивает, едва не уничтожая барабанные перепонки. Голова раскалывается и без неё. Тупая боль пульсацией отдается в висках, грозясь добить его окончательно. — Из всех вещей, Тарык?       Он чувствует заторможенность. Ступор даже. В голову лезут слишком много мыслей.       Бесполезные и противоречивые. Въедающиеся маленькими проворными червяками в нутро.       Тарык хотел бы скинуть эти мысли и сотни других в придачу и просто отключить голову. Чтоб не было ни обвинений в суде, ни шатких сделок с Али Галипом, ни его предательских планов, ни новоявленной смертницы. И если первые три пункта настолько обосновались в его жизни, что едва ли не ощущались повседневностью, то последний несколько выбивал из колеи.       — Говори тише, пожалуйста, — к собственному позору в тоне проскальзывало прошение или даже тусклая мольба. Он чувствовал себя выжатым. Сил утихомирить горячечную кузину не было. Скандалить тоже. В конце концов он проигрывал ей перепалки и в лучших состояниях.       — Что говорить тише? — она все же понизила громкость голоса и смягчила тон, но оставалась непреклонной в выражении своего возмущения. — Кто знает как организм отреагирует на эту дурь? Тем более с кровопотерей?! Этой девочке ничего крепче аспирина не давали, наверняка и грипп молитвами лечили, а ты вхерачил ей…лапезам? Альпарозалам?       Поразительно, как даже будучи тихим, голос Баде давил на нейроны, заставляя голову пульсировать от скорости метавшихся мыслей. Тарык знал, что она права в своем негодовании, и еще лучше представлял возможные последствия, но и сожалений о содеянном не имел. Суна была в очень остром состоянии, когда простенький дверной замок таки поддался ему. Когда он беспардонно ворвался в ванную, насторожённый звуком битого стекла и задушенными рыданиями, чтобы найти Суну на полу в окружении сотни мелких осколков, со вскрытыми венами на предплечье и ужасом застывшем на лице. Он понял происходящее поразительно быстро, и понимание вошло в сознание, как пуля, стремительно и едва не сбивая с ног.       — У тебя есть варианты лучше? — на обгрызания сил всегда хватает. — Что мне надо было сделать? Она сидела со вскрытыми венами и абсолютно полном пониманием этого! Она решила умереть, Баде.       — Блять, — Тарык самым подлым образом растерялся. Просто застыл, не зная, что и как делать. Суна смотрела на него с растерянным ужасом и налетом безумия. Такой отчаянностью и загнанностью, что он смутился от такой откровенности. Осколок так и оставался в ее руке. Тонкие пальцы с силой сжали окроплённый кровью кусочек стекла, словно готовые вскрыть кожу еще раз. — Ебаный… Суна? Ничего не делай, ладно?       Он вполне мог преодолеть пару метров разделяющих их, но если только за эти секунды, она вскроется второй раз, то не факт, что они справятся с кровотечением сами. Суна снова переводит глаза с собственной раны на него.       Она чертовски напугана, просто вусмерть. Та степень, когда страх пересиливает разум.       — Я…я не могу дальше. Просто не могу, пожалуйста… Я не хочу…мне жаль, — ее трясёт. Колотит крупной дрожью всё тело. Осколок скачет по новому участку руки и царапает кожу. Суна боитя до чертиков, но ищет силы закончить начатое. — Это не…я не…н-не подходи! Не трогай меня!       Тарык останавливается, едва сделав шаг. Суна предупреждающе смотрит на него, со злостью и мольбой одновременно. Сильнее вдавливает осколок в кожу.       — Не буду, не буду, — Тарык примирительно поднимает руки, — Суна, пожалуйста, я тебя очень прошу, убери осколок… — стекляшки вероломно хрустят под тапочками, выдавая его попытки приблизиться с головой. — Подумай о ребёнке, ты же убьёшь и его тоже…       Бездумно кидает свой единственный козырь, начиная наглую манипуляцию.       Она непонятливо моргает и кажется даже ее сознание проясняется. — О чем ты говоришь? Какой ещё к черту ребенок?       — Разве ты не беремена? — И восклицает с таким отторжением и недоумением, что он ощущает непонимание сам. Долго строимая логическая цепочка в ее отношении вдруг рвется на части. Их разговор с Сейран, ее утренняя тошнота, темная одежда, чтобы скрыть меняющуюся фигуру…       — Нет…нет, о чем ты говоришь? Я не могу быть беременной, — она смотрит на него как на душевнобольного, хотя сама сидит со вскрытыми венами. С паникой Тарык отмечает, что кровь медленной струёй уже течет с руки на колено, окрашивая ткань спальных штанов в темно бордовый. Сам же он с неясной медлительностью и нерасторопностью берет во внимание ее слова и нехотя прощается с собственной гипотезой.       Суна имела подозрительно близкие отношения с водителем Ферита. По записям видео-камеры, именно он увел ее с официальной свадьбы и ни разу не как просто работнику выполняющий поручение хозяина. В приватном разговоре с Сейран, подслушанным их домработницей, они говорили о какой-то секретной связи меж ними. О том, что их любовь не была пустой. Потом Суну привозит к ним в дом ее отец. Тарык не видел этого сам, но доложили, что невеста была бледна и безрадостна, но шла сама. Потом ее начало тошнить по утрам, и от большинства блюд его невестка стала воротить нос.       Пазл сложился в его голове поразительно быстро. И все края красиво сошлись четким узором. Суна по неопытности влюбилась в водителя, что никогда не был бы одобрен ее отцом или смог бы содержать её. Забеременела от него и вышла за его брата-идиота. Может водитель отказался от ответственности, а может она решила сама, что жизнь в крошечной квартире с клопами и в позоре не для неё.       Тарык знал, что брать в семью чужого ребенка — херовая идея, но с другой стороны подобное отбелило бы Саффета в глазах общества. Слухи, что младший Ихсанлы страдает импотенцией появились еще года назад. А ещё отвело внимание от будущих операций, что Тарык непременно собирался провернуть.       — Разве у тебя не было отношений с водителем Ферита? Тебя тошнит по утрам… Разве не поэтому ты вышла за Саффета?       — Меня тошнит от отвращения к нему, к тому, что он делает и чем наслаждается, — она кривит лицо в уродливой гримасе, горькая прегорькая ирония, отдающая правдой по краям отпечатывается на ней, — Тарык, я вышла за него не потому что беременна от Абидина, а потому что иначе отец бы убил меня!       Она почти плачет, болезненно и с надрывом. Из нее сочится гремучая смесь яда и боли. Сплошная желчь и в той пропорции, что буквально убивает ее же изнутри. Тарык тяжело сглатывает, чувствуя внутреннее смятение. Чувствуя, как это неприкрытое страдание хватает его за нутро и пускает корни, разрывая плоть. Ему блевать охота, а лучше отгородиться от этого. Выкорчевать с корнем и больше не встречаться, потому что…потому что он позорно бессилен сейчас.       — Суна… — он не помнит, что хотел сказать ей. Но уверенные, тихие шаги за спиной сбивают с толку.       — Какого черта тут… — Баде бесшумной тенью появляется за спиной и тут же охает в тихом ужасе. — Боже, Суна…       Он бесстыже пользуется моментом. Суна смотрит на Баде с теми оттенками, что ему не ясны и меж ними пробегает то странное понимание, ощущается священнее покаяния перед Всевышним. Тарык срывается с места и в секунды перехватывает руку с осколком, твердо отводя ее от кожи. Суна боязливо вскрикивает и в предыдущей тишине ее резкий крик едва не режет слух.       — Всё…тише, — она вырывается. Пытается вывернуть руки, впивается ногтями в кожу на запястьях, пинается, так, что он сам валится на колени и коротко шипит сквозь зубы, чувствуя острые осколки. Суна толкает его, почти вслепую, если честно, и, Боже правый, и…плачет. Действительно плачет. Громко и навзрыд, задыхаясь в всхлипах, и с такой болью, душераздирающим страданием, что даже он чувствует внутренний раздрай. Пальцами он начинает ощущать липкую кровь и знакомый металлический запах.— Баде, аптечку, живо!       — Аккуратно, — предупредительно бросает кузина прежде чем скрыться проёме.       — Суна, пожалуйста, посмотри на меня, — такими темпами она попросту, умрет от кровопотери. — Суна! — он трясет ее за плечо, все еще сжимая здоровое запястье. — Суна, прекрати брыкаться, ты теряешь кровь!       — Я не могу, я не могу, пожалуйста — она смотрит безумными глазами отчаявшегося человека. И вот это уже не ее ногти на коже, а лишь подушечки пальцев, давящие на запястья и предплечья в молящем жесте. Ему кажется, что она, словно втирает яд в него, запускает в организм нечто, что дурманит мозг и туманит суждения, — Саффет…я не могу больше, просто не могу. Это слишком…слишком всё это. Не в этот раз, так в следующий.       — Хватит, нет, не так… Боже… — он рискует, отпуская одну её руку и концентрируясь на вскрытом запястье. Но в тёмных глазах уже нет той отчаянности и решительности, только сломленность и обида. Тарык поднимает её руку выше сердца, чтоб приостановить кровь и думает, чем наложить жгут, когда Суна всхлипывает особо остро. Он морщится, не знает, что говорить. Ложь и пустые обещания кажутся святотатством сейчас, окончательным и полным гниением, — Тише, тише…я…я…не всё потеряно для тебя, Суна. Ещё не всё.       Она резко и лающе смеётся и смотрит с ненавистью и насмешкой. Острой и проникающей под кожу, так ей неидущей. Ничего не говорит, но ей и не надо. Она сейчас и так, как на ладони. Всё ещё плачет, словно что-то сорвало клапан внутри неё. С громкими всхлипами и едва ли не тихим воем. Склонив голову, почти не согнувшись вдвое, едва не упираясь лбом ему в грудь, чтоб спрятать свое страдание. Тарык не замечает, как смягчает хватку на задранном запястье, как чуть склоняется к ней, едва касаясь щекой спутанных волос на чужой макушке.       — Я не выдержу, — её голос хрипит и сипит от выплаканных слез, а всхлипы периодически содрогают худое тело, — Это слишком…слишком. Мне не выбраться отсюда, но и преодолеть это я не смогу. Почему ты лишаешь меня даже этого?       И может это ее признание, откровенное и буквально режущее своей прямотой, может это её слезы, оголяющее истинное страдание, а может кляксы крови, что теперь пятнает и его ладонь, но Тарык чувствует…что-то. Словно по внутренностям ползут проворные змеи и путают всё изнутри, откапывают странные, малознакомые порывы и оттенки чувств. Почти пугающие самим только существованием. Они путают его старательно разложенные карты и кажется даже меняют всю игру. Чуть скашивают заданную траекторию, пока лишь на несчастные градусы.       — Потому что это не выход, — от долгой тишины, его собственный голос несколько сипит в том виде, что открывает нутро. Он не пытается скрыть это. — Потому что смерть это крайняя точка и, сомневаюсь, что после неё будет лучше.       Она наконец поднимает загнанный взгляд на него. В нём ненависть, отчаянье и собственная боль, но ещё и внимательность. Настороженное впитывание каждого его слова.       — Потому что эта жизнь — все, что у нас есть и никто не должен иметь силу заставить тебя покончить с ней, — нерешительно он отводит волосы закрывающие часть лица. Аккуратно, так, чтобы не коснуться кожи, словно обращается с диким зверем, а не человеком. — Потому что самое тёмное время перед рассветом, Суна. И я думаю, что ты сможешь протянуть до своего. — Она смотрит такт пытливо и открыто, всё ещё настороженно с дымкой отчанности, но с тем оттенком, с каким когда-то смотрели на пророка в Медине.       Потом пришла Баде. Сломала странное напряжение момента командливыми указаниями. Но до этого…до этого Тарык видел, что сказанные им полубредовые, абстрактные слова Суна впитала, как губка. Неизвестно как она теперь их переварит и что возьмёт, но он смел надеется, что итог перевесит ее решение в пользу жизни. На пару с кузиной они отвели Суну в свободную комнату в его коридоре и с горем пополам остановили кровь. Она почти не реагировала на промывку пореза и лишь мелко дрожала, пока Тарык неровными стежками зашил рану. В короткие мгновения пока Баде бинтовала руку, он вскрыл собственные медицинские запасы и преподнёс Суне под видом снотворного пару таблеток седативного. Она проглотила, даже не дождавшись объяснений. И, когда он уже покидал комнату, оставляя женщин наедине, Суна вдруг зацепила его взглядом. Почти пустым и нечитаемым, но задумчивым и словно чуть преданным.       И сейчас Баде яростно отчитывала его, сама теряясь в смешанных чувствах. Правда была в одном: больше оставлять ситуацию на самотек нельзя, а что делать ещё не понятно.       — Сядь и успокойся, — наконец произносит Тарык, когда Баде берет передышку между залпами. — От того, что ты мне выешь мозг ситуация не разрешится.       — Остатки, Тарык, мизерные остатки, — она ядовито огрызается, привычно отбиваясь, но все же садясь в кресло напротив стола. — Как вы додумались, женить Саффета вообще? Из всех людей… Саффета, — она выплюнула его имя и тут же сжала губы в призрении. — Тем более на этой девочке…как ты это допустил, если итог был очевиден изначально.       Тарык тяжело вздыхает, чувствуя, как слова кузины пробуждают старательно гасимую вину. Он чувствует нужду оправдаться: — Я был против, Баде, не просто против Суны, а против идеи изначально…       — Так как они оказались расписанными? Зачем? Это же Саффет и слепому понятно…       — Что он не годится для женитьбы. Да, Баде. Я так и говорил, — раздражение клубиться внутри, приглушенное усталостью. Он тянется к дальнему ящику, где припрятана бутылка бренди. Баде не возражает, когда он наполняет стаканы почти на половину, — Откуда-то пошел слух, что Саффет импотент. И кто-то напел подробности деду. Вот он и настоял на женитьбе, чтоб таким образом «очистить честь семьи». Саффет тоже уцепился за эту идею обоими руками, а после того, как увидел Суну… — он помнит, как азартно загорелись глаза младшего брата, как быстро проснулся интерес в нём, — Он только укрепился в своем намерении.       — Блядство… — бормочет Баде с сокрушённым выдохом и делает два больших глотка бренди, морщась от обжигающей крепости напитка.       — И она не беременна, — добавляет он, пожалуй самый неожиданный вывод дня. Баде непонимающе вскидывает голову и хмурит брови, — Ты спрашивала зачем. До этого я думал, что она забеременела до брака и таким образом пыталась избежать позора или гнева отца, но теперь…я ошибался в этом.       — Тарык, конечно, она не беременна, ты… — она сокрушенно вздыхает, словно в разочаровании, — Ты идиот, Тарык. Ее держали на привязи всю жизнь, а платье без рукавов она назвала «неприличным», разумеется…       — У нее был роман с водителем Ферита, мужа её сестры, — он нагло ее перебивает, с удовольствием кидая доказательство её неправоты, — Они ушли с официальной свадьбы в первый день вместе, — Баде оказывается в явном удивлении, — Очень трогательно воссоединились и поспешили на выход.       — Так какого чёрта она все равно закончила за стойкой регистрации с Саффетом?       — Он отставной военный без гроша в кармане, на пару лет старше меня. Работает прихвостнем Ферита буквально. И Суна, дочка уважаемой семьи из Антепа…кто бы подумал, да? Я полагал, что счастливого конца тайный роман не получил, а последствия в виде ребёнка — вполне. И тут появился слепо влюбленный Саффет с его долей в наследстве. Сама посуди, такая история, а потом ее тошнит по утрам.       Кузина качает головой, не то дивясь его глупости, не то пытаясь физически избавиться от гула мыслей, и осушает стакан окончательно, чтобы после подвинуть его за добавкой. — Всё ты просчитал и объяснил, а очевидного не заметил: ее заставила семья. Девочка вся в синяках от отца, а может и от матери. Даже сейчас, даже в таком состоянии она отказалась снять побои и засудить отца!       — Засудить…ты…чёрт, Баде, — Тарык трёт лоб, словно пытаясь устаканить мысли, и неопределённо ведет рукой в возмущенном жесте, — Почему я опять оказываюсь поставлен перед фактом? Ты прекрасно знаешь наше положение сейчас и всё равно…       — Ну хватит, хватит, — Она снова обрывает его с той простотой и небрежностью, что могут себе позволить только близкие и давно знакомые люди, — Мне на всё разрешения что ли спрашивать? Или я молчать должна была? Стоять в стороне, как ты?       И снова обвинение, явное, но непривычное осуждение, из того разряда, что действительно имеет значение. Словно острым ноготком проворно мохрит нитки на хлипком шве. Но крыть карту нечем, поэтому Тарык только доливает бренди по стаканам и молча двигает кузине напиток. Баде на его памяти под алкоголем теряет все колючки и визгливость в голосе, но приобретает абсолютно неординарное мышление. А оно им сейчас понадобится.       — Ничего не ответишь? — пытливо спрашивает Баде, с чего-то решившая залезть ему в душу.       — Мы не в суде, мои ответы сейчас не имеют значения, — кузина насмешливо и зло фыркает, качает кудрявой головой и смотрит все так же пытливо, не думая отступать.       — Для меня имеют…ты вобще правда думал о беременности или просто придумал версию, чтоб облегчить совесть?!       — Хватит, Баде, не говори ерунды…       — Мужчины часто это делают, разве нет? — ее голос дрогнул, просто на секунду обнажил нутро и ее уязвимость. — Перекладывают ответственность на жертву. «Она сама повелась, сама пришла, сама оделась…»       — Хватит, хватит, Баде, говори, что хочешь, но я не Али Галип Акынджи и, если ты упустила из виду, Суну не касался ни пальцем и уж тем более не виню ее за брак с Саффетом. — он малодушно вышел из себя, поднимая голос и тут же пожалел, видя скользнувшую по точёному лицу гримасу, — Баде, это…это разные случаи. Твой и её. Просто…просто… — он с шумом выпускает воздух из лёгких, чувствуя, как мигрень бьет по вискам с новой силой, достаточной, чтобы непроизвольно сморщить лицо. Нерешительно касается ее ладони и секундно сжимает, как маленький индикатор того, что он чувствует, но не может высказать. — Ничто не должно затуманить разум сейчас, особенно сейчас.       И с минуту помолчав добавил тихо и неуверенно: — Служанка сказала, что ее тошнит по утрам и, что с ее приезда сюда она…крови не было…потом эта история…       — Ты действительно не можешь произнести слово месячные? — Баде перебивает с разочарованым фврканьем. — Правда, Тырык.       — …с водителем. Её беременность многое бы объяснила.       — Ничего бы это не объяснило… — ворчит она и снова тянется за бокалом.       — Я в это верил. В любом случае, нам надо придумать, как выйти из всего этого. Потому что вариант с трупом в доме нам не подходит. Особенно сейчас, — прокурор и так точит на них зуб, а с делами, что пытается отстоять в суде Баде и подавно. — Но и развод ни отец, ни дед не позволят. Пока мне не будут переданы все полномочия главы, это пустой вариант. Саффет уедет в Бурсу на несколько дней, там проблемы с базой данных и вероятно с системой безопасности. Но после…я не знаю, что и как проворачивать. Но Суна сказала, что попытается снова, как только он её тронет.       Напряжённая тишина укрывает их словно пуховым одеялом. Тарык бессильно откидывается на кресле. Жестком, но одобренном ортопедом, чтоб не было соблазна уснуть за столом или бездельничать. Мигрень все также разносится по нейроном и отдает в виски, хотя таблетка обезболивающего уже в организме. За окном окончательно светает и с долей обреченности он думает обо всех тех делах, что запланированы на уже начавшейся день. Баде по птичьему подбирает ногу под себя и подливает алкоголя им в стаканы. Ее мыслительный процесс написан на изнеможённом лице.       — Как скоро дед полностью отступит от дел? — Скоро, — задумчиво говорит Тарык, — Врачи не дают хороших прогнозов и понемногу убеждают его в собственной недееспособности. Осталось пару моментов и он решится. Помнишь Айдан? Она должна дожать его.       План по смещению деда совсем уж прост. Даже очевиден. Убедить его в наличии необратимого и главное унизительного для него заболевания. Болезнь Паркинсона, например. Подкупить его личного врача, чтоб он обозначил последствия в самых тёмных красках. Добавить к этому пару психотропных веществ под видом лекарств, чтоб он сам убеждался в своей непригодности стоять во главе. А потом показывать себя услужливым и достойным внуком, что с честью продолжит дело, не забывая целовать руку. Тарыка душили гнев и презрение при виде дряхлой фигуры деда, но план того стоил. Он все ближе и ближе подходил к тому, чтобы досрочно передать полное управление старшему внуку. Для ускорения он решил добавить симпатичную служанку, с которой у деда был роман в молодости. Ее щебетание о спокойной старости вдвоём, вдали от всеобщего осуждения наверняка влияли на деда. Ещё немного…ещё совсем чуть-чуть и Тарык займёт законное место во главе и тогда…тогда очень многое можно будет изменить.       — Пусть дожимает, — кивает Баде, прекрасно зная обо всех подковровных ходах. Будучи заинтересованной самой она хорошо помогала ему этот год. И все ради мести своему дяде, Али Галипу Акынджи.       Забавно, как все они вдруг решили разрушить своих родичей до основания самыми подлыми способами, при этом разрушить ради такого благого дела, как отомщение и может предотвращения худших дел.       Часть его интересуется, сколько ещё он сможет перешагнуть ради своих целей, сколько ещё моральных норм выкинет дабы получить желаемое. Чаще всего он остается в неутешительных для совести ответах, но он продолжает заданный путь всё равно.       — Тарык?       — М? — он только невнятно мычит, оглашая своё внимание.       — Саффет же правда импотент, да? — её мысли приняли неожиданный поворот. — У него не было любовниц эти годы.       Он медлит прежде, чем ответить: — Не было. И проблемы были всегда. Проститутка, к которой он ходил какое-то время, сказала, что ему необходима была убойная доза какой-то дури, чтоб возбудиться. Помнишь, его увезли в больницу как-то? Передоз и дополнительная аллергическая реакция.       — Что еще она говорила? — Баде пытливо смотрит на него, ни на грамм удивлённая его словами. С другой стороны, они с Бекиром едва ли имеют много секретов друг от друга. А Бекир ещё пронырливей его.       — Что Саффета скорее интересовали её ступни, чем вагина…что секс в традиционном понимании ему был едва ли не противен…       — Сколько ему было, когда Али Галип повел вас в бордель? — беспристрастно спрашивает она через мгновения. Он вновь удивляется ее осведомлённости обо всём, — Я знаю эту историю, Тарык. Бекир рассказал мне ещё подростком.       — Саффету было около пятнадцати, — гениальная задумка Али Галипа, как ответственного родственника, отвести четырёх мальчишек в бордель закончилась не очень хорошо. Тарыку было семнадцать и поэтому он в силу возраста и бьющих ключом гормонов воспринял это легче, чем Саффет, уже тогда забитый дедом и Бекир, ещё не до конца понимающий в чем дело, или даже Каан, казалось бы его собственный сын. — Его рвало два дня после, вероятно тот эпизод оказал на него большее влияние, чем мне казалось.       — Баде… — зовет он несмело через мгновение, снова сбивая свою задумчивую кузину с мысли. — Служанка говорит, что их простыни всегда чистые, а следы спермы только на полу…шансы велики, что он пока использовал Суну только с этой стороны.       — Мы не знаем наверняка. Мы его совсем не знаем, Тарык. И не то что бы это делает ее судьбу легче…представь переживать такое неподготовленной? Едва ли ей объяснили даже основы, — Он отногаживается от всех лезущих в голову мыслей для своего же блага.       — Я к тому, что когда ты будешь пытаться помочь ей, а ты попытаешься, то можешь брать во внимание этот факт.       Она снова кивает и совсем ненадолго уходит в свои мысли, прежде чем резко поднять голову и посмотреть на него, словно прозрев: — Тарык…это оно, Тарык. Саффет почти импотент, так?       — Так, — он хмурится, следя за ходом ее мыслей.       — Значит, ничего удивительного не будет, если он вдруг не сможет возбуждаться… — она пытливо смотрит, побуждая продолжить его, и разочарованно фыркает. — Думай, Тарык, схема отработанная, честное слово.       До него доходит с тихим вздохом: — Хочешь и его на таблетки посадить?       — Бинго, — она почти рада, — Чего стоит подмешать что-нибудь для подавления мужского либидо? Не то чтобы этого не было в прошлом, а значит вопросов не будет. Саффет не сможет дальше измываться над Суной, а это отведет очередной осколок от её вен.       Это был хуевый план с кучей возможных осечек, потому что никто не знал, как Саффет среагировал бы на лекарство или наркоту. Потому что несмотря на кучу разногласий меж ними, он все же оставался младшим братом, что постоянно нуждался в присмотре. Но этот брат сознательно истязает и так со всех сторон истерзанную девушку и стучит на него деду. А значит и он имеет право пренебречь моралью в его отношении.       — Это моё условие теперь, Тарык, — давит Баде дальше.       — Хватит… — он все же прогоняет задумку и возможные последствия пару раз, прежде чем согласиться, — Это вариант. Если мы не придумаем ничего лучше до его приезда, то так и поступим. Но Суна должна знать и заниматься этим сама. В случает раскрытия ни ты, ни тем более я, не можем быть вовлечены. Иначе не видать мне акций, а тебе твоего возмездия над Али Галипом. Ситуация очень шаткая, Баде. Я не могу рисковать годами работы, даже в таком вопросе.       Баде кивает, соглашаясь внутренне, но смотрит с приглушённым разочарованием. Словно кто-то пустил дым по ее темным глазам. Тарыку вдруг неприятно видеть это, словно таким образом она, как и Суна моментами, влияет на что-то давно зарытое внутри него.       — Я понимаю, — говорит она, словно чуя его не раскол, но что-то приближённое, — Твой бизнес и власть важнее, судьбы одной лишь девушки…       — Это не то, как обстоят дела… — теперь уже он стремиться перебить её.       — Ты вмешиваешься сейчас, потому что ситуация в дальнейшем развитии принесёт тебе массу неудобств. «Невестка Ихсанлы мертва через два месяца после свадьбы». И передача акций будет под угрозой и лишнее внимание общества, а может и полиции…       Они сидят напротив друг друга, вперившись напряженными взглядами, не зная, что сейчас абсолютно похоже, как и полагается людям одной крови.       — Наверное, ты не так не прав, ты выбираешь не рисковать и закрыть глаза на безвинную жертву, ради большой и долгоиграющей цели, но…просто знай, что…что в жизни не всё так просто. И однажды она тебя собьёт с ног так, что вожделенная власть и деньги будут ощущаться пеплом на языке, Тарык. Я прекрасно знаю, о чем говорю. За каждый промах, что я совершала приходила расплата. Я говорю это не чтобы напугать тебя, опять же, я понимаю, почему ты делаешь то, что делаешь. Но держи в уме, что на каждое действие имеется свое противодействие, просто…просто учитывай это, когда будешь принимать решения.       — Ты пьяна, Баде, — страха или благоговейного трепета нет. Ничего нового не сказано. Но мозг впитывает ее слова и вероломно оставляет до лучшего времени, чтоб подкинуть их в темноте ночи, когда голова будет разрываться от планов или воспоминаний. — И я прекрасно знаю, что у всего есть последствия, но я все равно выбираю так, как выбираю. — Это и делает Тарыка Ихсанлы абсолютно проебанным человеком, — А теперь, иди спать, пожалуйста.       Баде уходит с тихим хлопком двери, оставляя его наедине с собственным сознанием и заново разродившейся мигренью.