Часть 2

Сейчас.

***

      Допрос прошёл проще и быстрее, чем ожидалось. Не было напряжённой тишины или резких вопросов, эмоционального прессинга или наручников, приковавших бы ее запястья к столу. Никто не поднял голоса на неё. Мужчина задававший вопросы выглядел уставшим и чуть скучающим. Баде проговорила все нужные слова в витиеватых юридических терминах и обольстительно улыбалась мальчику-практиканту, что торопливо записывал что-то в своем блокнот и с усидчивостью внимал каждому слову красивой адвокатессы. Суна же со скачущим галопом сердцем отвечала на короткие вопросы, согласно их плану, скорее подтверждая слова Баде.       Версия так то проста, как мир: ничего она не видела, ничего не слышала и ничего не знает. Тем более об убийстве небезызвестного Али Галипа Акынчи, что промышлял наркоторговлей.       Словно не его кровь с противным хлюпаньем дозированно вытекала из ещё дергающегося в судорогах тела.       Выходя из помещения, Суна чувствует, как внутри все наполняется непередаваемой лёгкостью. Облегчением. Пусть и частичным. Она не дура и прекрасно знает, что этот только начало. Надеется лишь, что хоть в этот раз буря обойдёт её. Поразительная наивность. Маленькая ладонь Баде крепко стискивает ее локоть, побуждая прибавить шагу. Их уверенное цоканье каблуков по тёмному коридору звучит парадным маршем и никак не сочетается со смятением внутри.       Правда в том, что и Баде не была лишь адвокатом в их деле и выгораживала и себя тоже.       Правда в том, что загребущие руки вначале сомкнулись на её шее и только потом оставили следы на Суне. — Можешь идти чуть активней? Стервозней как-то? — Бале подтаскивает ее к себе едва не насильно. Со стороны наверняка выглядит почти смешно, как Баде на добрые десять сантиметров ниже, явно является направляющей их пары, — Ты раздражена ложными обвинениями…цаца, а не готовящаяся быть выведенной на чистую воду жертва, — недовольное, почти возмущённое лицо вдруг осветилось ослепительной улыбкой. Красивой, но искусственной, не затрагивающей светло-карии глаза. — Ну же. Не дай никому их них учуять сомнение, когда ты говоришь «Не виновна». То, что произошло той ночью, должно остаться только между нами.       — Я знаю… — Суна едва хмурится, не понимая, с чего они снова имеют этот разговор. Если она молчала месяцами и стойко выдержала расспросы семьи о браке и внезапном разводе, справлялась с сомнениями и собственной совестью сама, то сейчас, когда буря позади, уж точно будет молчать.       — Ни единая душа, Суна, — Баде едва не рычит. Напирает и смотрит с неприкрытой жесткостью, — Ни твоя семья, ни жених, никто. Сейчас мы выйдем и они спросят что, как и почему. Но ты ничего не скажешь, кроме «Баде мне запретила, это может усугубить мое положение в суде».       Едва ли это будет иметь эффект на кого-то кроме Кайи.       — Я знаю, Баде, — Суна почти обиженно огрызается и цедит каждое слово четким и тихим шёпотом, — Я понимаю всю важность секретности сейчас. Если ты не забыла, то я активная часть… — она буквально прикусывает язык себе, —…всего. Зачем ты говоришь мне это сейчас?       Баде вдруг смягчается. Словно приходит в себя: — Потому что это первый раз для тебя. И ставки высоки. Али Галип не тот, человек за которого будет усиленно рыскать полиция, но и наша семья не свята. Представь, какой удачей будет посадить Тарыка, Бекира и заодно меня, так активно их выгораживающую в судах? Любой твой промах будет стоить свободы, а может и жизни нам всем.       Ты слабое звено. — Слышит Суна. Мысль не ошпаривает кипятком внутренности. Ее не пытаются оскорбить сейчас. Но что-то обидчиво в ней шевелится всё же.       — Я знаю. Я все прекрасно понимаю. Если ты думаешь, что сейчас пойду плакаться кому-то и трястись в страхе, то ты заблуждаешься, — она старается звучать жесткой и уверенной. Непоколебимой, под стать самой Баде. Но в глубине души понимает, что это далеко от правды. И до бесцеремонного отрезвления Тарыком, она бы стояла на скользком обрыве над малодушными слезами и истерикой. Её собеседница это знает. Не верит ей также, но принимает этот настрой, — Баде, я справлюсь, никто не выбьет из меня ни слова.       Баде снова смотрит на нее мягким, почти жалостливым взглядом. Неловко ерошит рукой свои короткие волосы, плюя на укладку и впервые смотрит с налётом неуверенности и растерянности, обнажает собственные сомнения ей. То ли из-за нужды показать их хоть кому-то, то ли чтоб успокоить Суну, поддержать таким извращённым способом: — Я знаю, что ты справишься. Но…       Суна наклоняет голову в бок и старается удержать её взгляд: — Что?       — Не знаю…ты снова размягчела, забилась как-то…что ли. Твоя сестра и этот твой горе-родственничек кажется напрыгнут на тебя при первой возможности, — Суна внутренне соглашается. Допрос, адвокат Ихсанлы и короткая, но близкая интеракция с Тарыком: Ферит не отстанет от неё, Сейран не будет пытаться его остановить, да и Кайя определенно заимеет свои вопросы. Но первые слова все же настораживают и как-то…оскорбляют?       — Так и будет. Но я скажу, что это лишь пустые подозрения и обвинения подкинутые вашими конкурентами. Что я ничего не знаю и весь вечер провела в комнате. Такова официальная версия. Её же я и придержусь.       — Хорошо, — Баде все же кивает, но выражение смятения не покидает лица, — Просто сейчас ты…меньше похожа на женщину, что очаровательно шантажировала Тарыка и решимо поставила собственные цели выше всего остального, — признание ударяет под дых и вызывает прилив чистого удивления, — Я знаю, как это звучит, но твои Корханы, а может и твоя семья…ты словно чахнешь. Словно загоняешь себя и тонешь в собственных мыслях и сомнениях. Учитывая, что я слышала и видела сама… — она трясёт головой и коротко прикладывает ладонь ко лбу, —Боже это так сумбурно… Я просто надеюсь, что на тебя не давят и что действительно помогают восстановиться после всего произошедшего, а не наседают на тебя сильнее.       — Что ты такое говоришь? — Глаза на лоб лезут сами, — Баде, я…это правда…очень странные слова…       — Я могу ошибаться, — легко сдается Баде и отступает с непонятный им обоим территории ее мыслей, — Главное держи рот на замке и не позволяй прижимать себя к стене слишком уж сильно… И не смей трястись в углах. Всё…не так катострофично, как я думала, знаешь? Вероятно даже это наше последняя встреча здесь.       — Хорошо, — отвечает Суна заторможённо, все ещё не отпустившая ее слова до конца. — Такие встречи в дальнейшем…переполошат всех только.       — Это да, твои родственники стали буквально олицетворением слова «шок», да и твой жених был явно обескуражен, видя тебя в руках другого мужчины, — Суне абсолютно точно не нравится подбор слов Баде, а особенно то, что ее лексикон явно позволил бы ей придумать нечто менее двоякое. А ещё ей не нравилась маленькая капля смущенного, затаённого удовольствия, что появилась в ней при этом. — Когда, говоришь, у тебя свадьба?       — Полтора месяца, — Суна не успевала за быстрым ходом ее мыслей. И уж точно не понимала, к чему это было сказано, пригласительное Баде она уже высылала.       — Ах, точно, — она явно задумалась о чём-то своём, — Ты главное не спеши со свадьбой, ладно? Не переноси быстрее, хорошо? Могут возникнуть нюансы по делу, из которых тебе лучше бы оставать не замужем.       — Какие именно нюансы? — её начало порядком раздражать, что она вечно ничего не понимает. Что ей не хватает либо мозгов, либо образования рядом с непомерно эрудированной Баде.       — Мелочи, не забивай голову, я просто параноик, — Баде подозрительно отмахивается, — В начале дела всегда так, нервничаю и осторожничаю, а тут еще и такие «личные» клиенты.       Они выходят в основной холл, где расстались с их окружением. Ни Тарыка, ни Бекира видно не было, скорее всего без конфликтов не обошлось, — И где? — флегматично и несколько обречённо спрашивает Баде в никуда, — Надеюсь они курят на стоянке, а не доказывают свою правоту в драке, что затеяли.       Сейран, завидев ее первая вскочила с маленького диванчика и начала семенить в их сторону. Словно за мамой-уткой за ней последовали Ферит с нечитаемым выражением лица, Кайя и Абидин. Все в сборе: — Не дрейфь. И не смей игнорировать мои звонки. Мы может уже и не родственницы, но и не совсем чужие явно. Справишься сама?       — Справлюсь, — ответила Суна, перебирая объяснения в уже незатуманенной сомнениями и страхами голове. Она тепло улыбается Баде и еще несколько секунд засматривается на её уверенную, несколько пружинистую походку. И кто скажет, что она покрывает убийство? Только провидец. С затаенным чувством, Суна понимает, что действительно скучала по ней и их короткому общению. Сильнее, чем ей казалось.       Странно и одновременно с этим очевидно, как тяжелая ночь наполненная криком, страхом, слезами и окропившей ковёр кровью связала их неразрывной цепью. Как тонны слез и ни разу не чистивых поступков сделали их близкими.       — Ну? Что сказали, сестра? — Сейран первой настигает её и смотрит с глубоким беспокойством в зелёных глазах. Суна одобряюще ей улыбается, словно не они посреди полицейского участка. — Все в порядке? Нет?       — В порядке, — она успокаивающе ведет по её покатым плечам, — Баде в основном говорила, все объясняла юридическими терминами, я едва подавала голос. Мы озвучили свою версию событий, отказались от обвинений и ушили.       — Какое обвинение? — подает голос Кайя с самым логичным вопросом. Суна игнорирует, как беспокойно затрепетало сердце в груди и как это трепет перерос в натуральный галоп, когда на нее в ожидании устремились ещё три пары глаз.       Она неуверенно и почти умоляюще смотрит на них, обнажая свой страх, а потом тихим голосом на выдохе произносит:       — Содействие в убийстве.

***

Тогда.

***

      Она была полной дурой, надеясь, что все пройдет нормально. Что это будет просто вечер, где она забудет обо всем. Что ей будет позволено отдохнуть, подышать хоть чуть чуть. Просто наивной идиоткой. Глупой девочкой, которая не усваивает ни одни из уроков, что ей преподают. Платье хорошо смотрелось. Чёрный шелк достаточно плотно сидел на теле, но не перетягивал изгибы фигуры. Покупала она его когда-то перед приездом в Стамбул, когда главной проблемой было мнение старух-сводниц о ее «чести». Сейчас ей почти смешно. Лучше бы оклеветали ее всю и не позволили вновь встать на брачный рынок. Тогда тетя ещё неодобрительно хмурилась, говоря, что открытые колени это вульгарность, а плотно сидящая на бёдрах ткань — попытка привлечь внимание мужчин. Суна, словно поглощенная этой фразой, крутилась перед зеркалом пол часа и думала не слишком ли это для ресторана, в который их пригласили. Пару раз меняла на закрытые мешковатые платья, что она носила ежедневно, но перспектива опозориться или навлечь на себя гнев не соблазняла ни разу. Поэтому и все же спустилась вниз, под одобрительное присвистование Баде и недовольное дребезжание Тарыка, что они сейчас везде опоздают.       Ресторан был скорее клубом, как ни странно. Она надеялась на хрустальные люстры, белоснежные скатерти и красный бархат. Нечто типично пафосное. Место, в котором они оказались было погружено в полумрак, а вместо строгих платьев и деловых костюмах были мини-юбки и полу расстёгнутые рубашки. Насыщенная красная отделка и томно извивающаяся певица на сцене придавали месту какую-то пикантную атмосферу, нечто манкое и запретное, почти Мулен Руж, но без вульгарности.       — Кто бы подумал… — бормочет Баде, медленно шагая в зал. Она явно оказалась впечатлена выбором заведения. — Где ты отрыл это место, кузен? Многого же мы о тебе не знаем…       — Луи выбрал в этот раз, — тихо откликается Тарык с сухой усмешкой, внимательно оглядывая помещение и гостей. Он не выглядит ни на йоту смущённым атмосферой, в то время как Суна не знает куда девать глаза, видя как официантка торопливо склоняется над столом, чтоб забрать тарелки, при этом оголяя большую часть бёдер. Суна со смешанными чувствами наблюдает за ней, не понимая себя. Выпрямляясь девушка еще раз ставит грязные бокалы на поднос и столкнувшись взглядом с ней вдруг ослепительно улыбается ей или кому-то за спиной. В любопытстве Суна оборачивается и тут же едва не сталкивается с Тарыком, чье внимание мгновенно фокусируется на ней.       — Аккуратно, — звучит почти пренебрежением, пусть и скрытым. Он поддерживает ее за локоть и по инерции кладет руку на спину. Глазами пару раз метается к официантке, что уже, красиво качая круглыми бедрами, исчезает за поворотом. Ей вдруг становится совсем неловко. Она увидела то, что видеть не должна, еще и так глупо таращилась. Едва не упала, как последняя клуша.       Администраторша в это время медленно ведет их на второй этаж, Суна едва не спотыкается на скользкой лестнице, в последней момент хватаясь за периллы. Помещение на втором этаже еще больше, чем на первом, только все столики имеют определённую приватность, что опять же приобретает непристойный характер в купе с дизайном помещения и пикантным, очень выборочным освещением. Девушка, что ведет их подходит к специальной отгороженной зоне и под надзирательством Баде, видимо ищет номер нужного им столика.       — Ты точно нормально себя чувствуешь? — Тарык появляется из неоткуда и тенью нависает над ней. Стоит прямо за спиной, так, что ей приходится чуть развернуться, чтоб поддерживать вынужденный и наверняка нелепый зрительный контакт. Высота каблука почти ровняет их в росте, ставя их лица на один уровень. Ей непривычно и по-честному неловко, но и прятать глаза пора перестать. — Ты неважно выглядела утром, если…если ты болеешь, но боялась мне отказать, то я вызову тебе такси и поедешь домой.       Голос был слишком…осязаемым, вводящий в некомфортное состояние. Тарык внимательно вглядывался в её лицо, стараясь найти ответы быстрее, чем она их произнесёт. — Нет, я хорошо себя чувствую, просто неудобная обувь.       Он вздыхает, чуть нетерпеливо или даже раздражённо, и хмурит темные брови: — Сейчас правда нет необходимости в пустой вежливости… Суна, это весьма важные люди и важная встреча, прошлая закончилась не на самой приятно ноте… если тебе плохо, то лучше езжай домой, я найду человека отвезти тебя.       Ну конечно, — думается ей, — Не дай Боже свалюсь в обморок лицом в салат перед уважаемыми людьми и сорву их мероприятие по, наверняка, отмыву денег.       Это не забота о ней или нечто смахивающее на неё, а лишь сухой просчет. Внутри пробуждается гнев. Приятное, хоть и не идеальное изменение эмоционального фона. Суна перестает чувствовать страх поднять глаза на него, теперь она настроена смотреть до слёз. — Я в порядке, Тарык, и можешь не волноваться, я вас не опозорю.       На ее короткое огрызание он лишь шире распахивает глаза и чуть приподнимает брови. Его ответ почти ленивый и задумчивый, хоть и должной долей недовольства, — Это не то, о чём я волновался. Но если…       — У вас все нормально? — окликает их Баде с подозрительными глазами и, не дожидаясь ответа, спешно следует за администратором, призывая их сделать то же. Суна идет за ней, как иудеи за пророком и чувствует, иррационально заходящееся сердце в груди. Плотная помада вдруг начинает беспощадно сушить губы, а кожа словно перестает дышать под слоем тональника. Она списывает это на волнение перед встречей.       Баде наконец достигает столика и к ее удивлению целует мужчину, что встает приветствовать ее, в этой светской манере. Женщина с ним только над чем-то смеется и тоже неловко встаёт из-за стола. Суна чувствует, как бежит подлая дрожь по коленям, а ступни словно тяжелеют, прирастая к полу. Но позорно остановиться ей не позволяют. Тарык настигает ее разозлённой фурией, пусть и в спокойном обличии. Почти насильно подталкивает её вперёд.       — Имена — Луи и Симон Файоль. Их семья владеет крупной винодельней и хочет продавать свое вино через нас, — тихо тараторит он где-то совсем близко с её лицом. За локоть тянет на себя, а другой рукой подталкивает в спину. — И…блять…они взяли своего сына.       — Что с ним? — Суна чувствует поднимающуюся тревогу. Тарык звучит обреченно и раздраженно одновременно. Наверное она ошибалась вначале, думая, что взбесила его. Указанный парень действительно слишком крепко прижимает к себе Баде и неестественно улыбается. В животе рождается противный узел волнения.       — Арно, кажется…вполне безобидный, но избалованный. Аккуратно подбирай слова с ним, — презрение сочилось в голосе, словно гной из раны. — И держи спину ровно, — его ладонь нажимает на лопатки и тут же пропадает. Они уже у стола, когда Суна натягивает на губы приветственную улыбку.       Бельгийцы оказываются весьма неоднозначной, но в целом приятной компанией. Мужчина средних лет, что явно старался казаться моложе, чем он есть, оказался ловко затянут в водоворот бесед с Тарыком и Баде. А его жена, по стечению обстоятельств осталась на Суне. Она много говорила на самые разные темы, но ее жужжание быстро начало буквально давить на мозг. Арно без интереса наблюдал за всеми ними и периодически вставлял глупые шутки в деловую беседу отца. Суна старалась концентрироваться на Симон и только на ней, потому что его разглядывания откровенно напрягали. К счастью вырез ее платья оказался недостаточно глубоким, поэтому внимание очередного зимородка было чаще приковано к длинноногими официанткам в коротких юбках.       Спасибо большое.       Ещё она не совсем понимала зачем была нужна там изначально. Все они прекрасно общались на английском, пусть и с отвратительными акцентами. К ней они обращались лишь несколько раз. Суна подозревала, что ее назначение было развлекать не в меру говорливую жену человека, что обрабатывали ее новоиспечённые родственники.       — У вас прекрасное произношение, хоть и говорите вы на французский манер, — произнесла женщина с нотками разочарования. Суна силилась разобрать некоторые ее чисто бельгийские выражения. Со стыдом и злостью осознавала, что ее французский не так хорош, как казалось. — Вы были когда-нибудь в Марселе? Мне кажется носовые звуки вы выговариваете несколько специфично.       — Нет, я никогда не была в Марселе, но вероятно моя учительница французского не раз останавливалась в этом городе, — ещё один факт. Все, что она произносила, казалось ей либо до невозможности пафосным и канцелярским, либо по-детски простым и примитивным.       — Это большое упущение, — произнесла женщина с доверительно коснулась ее руки. Суна порадовалась, что дома втерла жирный крем, чтоб кожа не казалась сухой и жесткой, словно наждачная бумага. — Вы обязательно должны поехать туда на годовщину, например.       — Конечно, — бормочет Суна с натянутой улыбкой. Она успешно игнорировала факт своего замужества. И напоминание о том, что оно вообще-то есть и разительно отличается от красивой картинки, что наверняка представляет себе эта женщина, бессовестно выбивает почву из-под ног. Бьет под дых напоминанием, что этот относительно приятный вечер и дыхание без слез — лишь редкое исключение из сегодняшних реалий.       — Так а где же вы были на вашем медовом месяце? — женщина, сбитая потерянным настроем Суна, все же продолжает тянуть последние нити из темы дабы продолжить затухающий разговор. — Учитывая преданность Тарык-бея работе, вероятно вы отдыхали где-то недалеко от страны?       Суна давится воздухом про себя и на секунду столбенеет, не справляясь с интерпретацией чужих слов.       — Что? — выдавить получается только самую нелепую фразу, но ее взгляд транслирует собеседнице намного больше. От резкого вдоха слюна попадает в дыхательные пути и Суна давится, коротко кашляя и тут же тянясь рукой к собственному напитку. Вино, как на зло, только раздражает слизистую. Женщина выглядит смущенной и растерянной.       — Я что-то не так сказала? — аккуратно интересуется она, кладя руку с темно-зелёным маникюром на сердце. — Я не жена Тарыка, — отвечает Суна все же резким от кашля голосом. Почему-то именно в этот момент все вдруг замолкают и фраза приговором висит в воздухе. Она чувствует непонятливые взгляды кожей. — Вы ошиблись. Я жена его брата, Саффета, он сегодня не смог прийти.       Симон комично округляет рот и приподнимает брови в легком удивлении. Ее скомканные извинения звучать заторможено, словно голова занята иным, но Суна отчетливо видит, как в глазах напротив появляется оседающее тяжелых грузом понимание. Теперь ее взгляды принимают оттенок жалости, именно остающейся на коже слизью жалостью. Суна вспоминает, что Саффета сегодня не взяли по причине и что партнеры относительно старые. Вывод, что он натворил делов в предыдущие встречи напрашивается сам.       Ей вдруг становится стыдно. Иррационально и необъяснимо стыдно. Обидно. Вновь, так уже привычно обидно. Её растили с мыслью, что надо держать марку. Не опускать занавес «идеальности ни на дюйм ни при каких обстоятельствах. Отец бил всех, кроме тети, они тряслись в страхе постоянно, но на людях выглядели самой счастливой семьёй. Даже Корханы далекие от совершенства и счастья всё же могли поддержать образ. Так, что никто не смел их жалеть. А тут…       Неужели это все, что остается в ее жизни: отвращение, страх и жалость?       — Я нисколько не хотела обидеть вас или оскорбить, — продолжает настаивать женщина, словно, чуя деликатность состояния. — Просто Баде представила вас «невесткой семьи» без уточнений и Тарык же упоминал, что планировал жениться… — она вдруг косится на мужа в поисках поддержки, — …я несколько растерялась.       — Ничего страшного, все нормально… — она все еще не понимает, с чего она пришла к такому выводу, но с новыми глотками вина это непонимание все меньше ее гложет.       К разговору внезапно подключается сын семейства. И он действительно избалован и манерен до нельзя, но вдруг оказывает вполне приличным собеседником. Хотя его мелкие, почти прозрачные глаза все же не дают ей поверить в его воспитанность полностью. Но вино знакомо и долгожданно притупляет сознание. Словно ослабляет напряжение. Суна чувствует себя лучше, свободнее, каждое мгновение ни ращу не идеальной встречи ощущается раем. Она как губка жадно впитывает всё: разговоры собеседников, их эмоции, особенности их бельгийского произношения, аромат еды, вкус вина и отдалённый смех за соседними столиками. Старается не думать, что ждет ее когда они вернутся домой. Суна бездумно концентрируется на моменте и мечтает остаться в нём, а не возвращаться в собственную реальность.       Симон рассказывает ей о юге Франции, где она выросла, а знакомстве со своим мужем и недавнем отдыхе в Греции. Арно с долей снобизма говорит, что его пару недель у друга в Италии были в разы занимательней. Каким-то образом речь заходит о ее семье и рассказ об Антепе и их обычаях занимает ее собеседников более всего.       — То есть ваша сестра познакомилась с мужем за несколько дней до свадьбы? — у женщины перед ней округляются глаза от шока, — Разве можно жениться так мало зная друг друга…мне казалось такое практикуют только где-нибудь в Пакистане или Ираке…       Суна про себя усмехается. Знала бы она что ещё практикуется в доме отца. Знала бы, что Сейран видела Ферита во второй раз в жизни, когда они обменялись клятвами и замужеству была ни разу не рада. Знала бы изящная и щепетильная Симон, что отец, как шавку выкинул ее в доме Ихсанлы и отказался принять обратно.       — Что вы, традиции все ещё сильны и у нас, — улыбка выходит смазанной и натянутой, но стараться больше у нее сил нет.       Симон спрашивает, что будет если молодожёны не смогут ужиться. Суна нагло врёт, говоря о разводе.       Арно вдруг подсаживается ближе и интересуется сколько она знала своего мужа до свадьбы. Суна делает большой глоток вина, прежде, чем сказать неловкое «несколько недель».       Когда Баде подзывает официанта, чтоб заказать дессерт, когда Суна чувствует, что ее собеседник придвинулся слишком близко. В голове всплывают слова Тарыка, она не смеет отодвинуться, но надеется, что её нервная улыбка и смешение от него скажут все за неё.       Официантка приносит заказанное суфле, когда рука Арно гладит ее колено. Она в миг паникует. Оттолкнуть и устроить скандал нельзя. Встреча слишком важная, а навлечь гнев новой родни она совсем не хочет. Оставить как есть? У нее по позвоночнику идет холодная дрожь от прикосновения.       — Извините, — Суна бормочет всем и никому одновременно, выходя из стола. Чужую руку она скидывает прежде чем встать и очень надеется, что этого жеста будет достаточно.       Темнота ресторана вновь окутывает её. Она буквально интуитивно спускается по лестнице на первый этаж в поисках уборной. При более детальном рассмотрении заведение уже не кажется таким вульгарным. Она видит определенную прелесть в разнообразных фотографиях на стенах и бездумно расставленных статуэтках на полках и отдельных столах. Алкоголь таки принимается за её тело и внезапно она чувствует, как на самом деле жарко внутри. Тело словно млеет, а в голове приятная пустота. Она бредёт мимо бара к неприметному коридору, откуда выходит фигурная женщина в блестящем платье. Уборные комнаты действительно оказываются там. Закончив, она долго пытается охладить шею холодной водой из крана и поправляет макияж. На телефоне ни одного сообщения или пропущенного звонка. Ни Сейран, ни мама не выходят на связь вторые сутки и это ранит изнутри самым подлым и изощрённым образом.       Конечно, какая им разница. У Сейран же свадьба на носу.       Как на зло на заставке стоит их фото: они в Антепе около фонтана, где их сфотографировала тётя. Ей всего девятнадцать тогда было, Сейран семнадцать. Они улыбались в камеру во все зубы и не предполагали насколько запутанной будет жизнь. Потом Суна смотрит на отражение в большом зеркале перед раковинами: осунувшееся, худое лицо и ни намека на улыбку.       Она чувствует, как собирается тяжесть в горле и появляется нужда моргать чаще. Но плакать сейчас — непозволительная роскошь. Может позже вечером после… Суна заходится острым кашлем и силится удержать содержимое желудка. После Саффета, если она все же выдержит сегодня. Дело совсем дрянь. В уборную заходит женщина и подозрительно на нее косится, проходя к туалетным комнаткам, Суна вмиг выпрямляется. Не хватало ещё, чтоб позвали персонал и упекли ее в психушку.       Вот уж Тарык не обрадуется. Такой позор.       Выходит она снова в этот чертов темный коридор и едва не рвется обратно, когда видит перед собой Арно.       — Ты запропастилась что-то, — он манерно вытаскивает руки из карманов и подходит ближе. Суна вмиг чувствует ползущий, словно дым от благовоний, страх. Она вдруг видит не темный коридор, а вполне освещённую спальню. И вместо высокого Арно — низкого и толстого Саффета, предвкушающего брачную ночь. Ее сковывает теперь настоящий, неконтролируемый ужас, тот, что парализует тело. За веками глаз она вновь и вновь проживает все бесконечно длинные ночи последних недель. На коже ног чудятся эфемерные касания, что ощущаются в разы острее, чем вполне реальные — на талии и спине. Арно что-то ей шепчет, говорит низким, соблазнительным голосом на французском. Мозг отказывается переводить иностаные слова.       Когда его губы касаются её, она тут же выныривает из задворок собственного разума. Ей мерзко. Просто мерзко, что ее снова касаются без разрешения. Что липнут и липнут своими пятнающими руками. Суна отталкивает его. Достаточно сильно, чтоб четко обозначить свои желания: — Отойди, что ты делаешь? Хватит, хватит…       Арно плевать. Просто с высокой колокольни. Он вжимает ее в стену, заковывает в кольцо собственных рук и уже лезет по бёдрам и ягодицам.       — Меня не надо чураться, — свободная рука дергает за волосы, заставляя смотреть на себя, в глаза жесткая раздражённость и злость, пусть он и пытается прикрыть это льстивым желанием и пикантным заигрыванием, — Я не твой уродец-муж. Наверняка этот овощ и не трахает тебя, как следует…       — Отпусти, хватит, хватит, пожалуйста, — Суна брыкается, толкает от себя и царапает его щеку короткими ногтями. Метит ногой в пах, но оказывается вжата, чужим телом быстрее. Она слаба. Не только морально, но и физически. Недели беспокойного сна и недоедания дают о себе знать. А алкоголь почти притупляет сопротивление, делая конечности вялыми.       Она знает, что это ресторан и сейчас кто-нибудь наткнётся на них и поможет, одернет его. Но сколько он успеет сделать до?       — Хватит, нет, отпусти… — Она снова упирается в грудь толкает, что есть силы, и, как ни странно, в этот раз его словно отрывают. Без чужого тела навалившегося на неё дышать становится легче, но тяжелый ком в горле и эта клубившаяся на кончике пальцев истерика пересиливают ее вдруг. Она хватает ртом воздух, как рыба выброшенная на лёд, и очень старается все же следить за обстановкой. Силой, что помогла ей сегодня оказалась не она сама или охрана заведения и даже не сердобольный официант, а… Тарык. Злой, как черт, и что-то шипящий Арно в лицо. Его кулак впечатывается в грудь или живот с силой, явно подкрепляя какие-то слова, прежде чем Арно отталкивают к выходу из коридора, словно щенка. Она могла бы наслаждаться этой картиной, не проваливайся она в истерику.       Суна бессильно сползает по стене, плюя, что шершавые стены, наверняка, уничтожают платье, оставляют зацепки на дорогом шелке. Ей плевать сейчас. Судорожно трогает собственные колени, бедра и талию, словно смывая невидимые следы, впиваясь ногтями, не заботясь о тонком капроне на ногах. Как на зло думает о Саффете. О том, что уже было и чему суждено случиться в будущем. Даже сегодня. На нее волнами накатывает паника, отвращение. Все бьет под дых подлейшим манёвром. Ей хочется кожу снять с себя. Пройтись скальпелем и убрать всё, забыть, заново родиться. Избавиться каким-то образом от всего этого.       — Суна… Суна…— кто-то зовет её. Тарык. Наверняка закончил с Арно. Кто-то проходит мимо них. Женщина из туалета? Теперь точно ее сочтут сумасшедшей. И это при французских гостях. Втреча сорвана? Как жаль.       Суна вдруг смеется, истеричные смешки срываются с ее губ неровной чередой.       — Суна.? — он наверняка удивлен. И он на корточках рядом с ней. — Блять… Суна? Пиздец… Посмотри на меня.       Его прикосновение к плечу отдает электричество по коже. Ее словно поражает изнутри, зажигает заново. Суна чурается контакта, толкает его руку и его самого наверное.       — Блять… — она наконец фокусируется на оторопевшем мужчине, и…о, просто очаровательно. Тарык нервничает. Почти паникует. Его растреянное лицо до нового смеха комично. — Суна, это Тарык…я…ты…блядство…я не знаю…можешь встать сама?       И она не смеется оказывается. Это слезы. Рыдания даже, что заставляют её захлебываться.       — Ты…пиздец…— в иное время она бы отметила, что впервые слышит мат от него. Сейчас она ничего не замечает, кроме провальных попыток успокоиться, — Суна…он ушел, тебя никто больше не тронет, пожалуйста…       Смешок застревает в горле и вырывается острым…чем-то. Охарактеризовать сложно.       Это такая ложь. Ведь потом они вместе поедут в дом, где его братец будет вытворять с ней еще более извращённые вещи.       — Не ври, не ври мне, — она находит голос. Шипит ему в лицо, едва не угрожающе. И смотрит с отчаяньем, почти безумно. — Твой брат сделает хуже. И его никто не остановит.       Она откидывает голову к стене и старается дышать ровнее. Пока только дышать. Жмурит глаза до пятен за веками. Оставляет Тарыка вне ее концентрации. Дрожь в руках удается унять, а вот бешеное сердцебиение нет. Ей выть охота.       — Я ненавижу вас… — бессильные, полусознательные слова. Может она даже извинится за них позже. Когда этот короткий всплеск, это почти акт неповиновения закончится. Когда мнимая свобода даже провалиться в истерику будет отобрана.       Лёгкие медленно и мерно вдыхают воздух, буквально под счет и до предела. Еще секунда.       Ей нужна еще секунда, чёртова передышка. Пожалуйста. Нос забивает запах блюд ресторана, искусственный ароматизатор из туалета и едва уловимый парфюм. Знакомый, но еще не осознаваемый. Она вдыхает пряный, может даже чуть цитрусовый запах до предела, под завязку и именно так полностью вспоминает где она и с кем.       Суна распахивает глаза. Судорожно подтирает слезы на веках и наверняка следы туши. Тарык так и сидит рядом. Его глаза избегает смотреть на неё. На лице под отпечатком отрешенности отвращение и даже скорбь. Он подает ей локоть, закрытый слоями одежды, чтоб опереться. Не пытается коснуться ее сам. Молча ждет пока она оправит платье и вытрет тушь рукавом.       — Саффет…насилует тебя? — голос Тарыка неуверенный. Словно не знает. Словно он по-детски надеется услышать только то, что хочет. Суна смотрит ему в глаза наконец не чувствуя ни грамма страха. Тарык малодушно вздрагивает. Поджимает губы и кажется…стыдиться? Чувствует раскаянье? Способен ли он на это?       — Нет, я живу в счастливом браке, очевидно, — она спотыкается о слово «счастливый». Даже сейчас, такой откровенной насмешкой не может произнести словосочетание. — Этого хотел услышать?       Он не смеет ответить, а только трет переносицу пальцами и выглядит, как человек на распутье.       Ей хочется избить его. Искромсать на части. Причинить боль, чтоб хоть кто-то ещё страдал.       У него в кармане коротко звенит оповещение об СМС. Тарык глубоко вздыхает и видно прям физически заталкивает все глубоко внутрь.       — Это скорее всего Баде, — негромко произносит он. — Нам нужно вернуться назад и закончить этот чертов ужин, — Суна горько усмехается. Сейчас ей плевать. — Суна…       Там будет Арно и его мерзкие ручонки.       — Я не пойду туда, — она чувствует дрожь в голосе. Ей почти страшно. Ей тревожно. Ей больно и тяжело. Хочется изчезнуть. Господи, как же хочется прекратить всё это, — Он снова что-то…       — Не сделает, — Тарык перебивает её. Ловит взгляд и смотрит с решительной твердостью и оттенком чего-то мягкого и сожалеющего. Чего-то почти инородного для него. — Мы придём и сядешь между собой и Баде. Скандал исключён. Но я не трону тебя ни мизинцем. Он тоже не посмеет, не сможет, — Тарык секундно отводит глаза и ерошит волосы на затылке, — Пожалуйста. Пожалуйста, Суна. Я не могу проебать этих людей. Сделка заключена, все на мази, это последняя формальность. Прошу тебя… — он секундно мешкает, — И я отправлю Саффета в командировку.       Она вскидывает на него глаза, чувствуя надежду. Внутренне ломаясь от того, насколько она цепляется за неё.       — Хорошо. Отправишь завтра же. — она непреклонна. Тарык резко кивает, соглашаясь.       Они почти преодолевают лестницу, когда он снова говорит: — И не пей больше. В твоём положении это запрещено в целом, но сегодня тебе особенно хватит. Она плохо понимает, о чём речь, но чувствует ненормальный спад сил. Внутреннее она всё же усмехается. Как он пел Сейран про университет и работу, как умаслял, пытаясь показаться продвинутых взглядов человеком. А не деле раздражается при сочетании женщины и алкоголя. И это «тебе особенно»…Ах, ну конечно, не может же невестка Ихсанлы пить что-то крепче чая. Хотя живя с этой семейкой, не долго и вообще на наркотики перейти. К чёрту его.       Столик встречает их подозрительной тишиной и не менее подозрительными взглядами. Тарык действительно сажает ее впритык к Баде и без промедлений спрашивает, что он пропустил. Арно сидит на своем месте, развалившись. Суна избегает смотреть на него. Зная, что может не справиться с тошнотой. Но с удовольствием отмечает чуть заплывший глаз, что он прячет от матери прядями волос.       Все длится не десять минут, как она ожидала, а почти сорок. Ее все же вплетают в разговор о налогообложении и лицензиях. Ее настоящую цель на этом ужине. Суна силится перевести с максимальным достоинством и концентрирует все свои силы на этом, и только на этом. Тарык достаточно участвует в беседе, хотя Баде несомненно более осведомлена о таможне и законах импорта. Иногда он, забываясь в диалоге, наклоняется ближе к гостям и едва не прижимается к ее спине, но к счастью реального контакта не происходит. Мужской парфюм особо остро ощущается обонянием. Словно специально нос улавливает разбирает именно этот запах. Это злит, почти бесит. Хочется лишиться способности чувствовать запахи хотя бы, чтоб не чувствовать парфюм Тарыка.       А ещё Суна замечает его взгляды, тяжелые и задумчивые. Часть её представляет, что за думы оккупируют его голову. В добавок она видит, как смотрит на них всех Симон, с без свойственной ей игривости, скорее наблюдая. Четко выцепая глазами детали. Баде тоже явно заимела свои вопросы и теперь подозрительно или беспокойно стреляет глазами в ее сторону.       Суне кажется, что она попросту не переживет сегодняшний вечер. Просто не выдержит. Может даже действительно хлопнется в обморок, угодя лицом в остатки салата.       Но этого не происходит, хотя наконец распрощавшись с гостями и оказавшись на холодной улице, Суна покачивается на каблуках.       — Эй… — сконфуженно зовет Баде, поддерживая ее за спину. — Ты перебрала что ли? И какого черта произошло, когда ты ушла? Одна, второй, третий… — она возмущённо приговаривает, — Все, как в доганялках и одна я в дураках: без должного английского и права выставить условия.       У нее нет сил объяснять. Нет желания вспоминать. И видеть шок и жалость на лице напротив. Слишком много подобного в ее жизни теперь. Суна слабо качает головой и неуклюже залезает в машину.       — Позже, Баде, — говорит Тарык плоским голосом с переднего сиденья. — Не дави сейчас.       — Да что случислось…? — в Баде энергии слишком много, а алкоголя мало, ниточки соединяются быстро. И через секунду она давится воздухом, насторожённо произнося, — Или…или он сделал что-то тебе? Этот Арно гадкий тип и…       Суна всхлипывает, тут же прикрывая рот рукой. Все сгущается вокруг неё. Болит изнутри. Давит так сильно, что кажется крошатся кости. Ей хочется исчезнуть.       — Блять… но он же не успел? Не сделал…? — её голос щедро пропитан нервозным страхом и имя кузена она произносит с судорожной нуждой разубедиться, —Тарык…       — Нет, не успел, — желанное разубеждение Баде получает. Суна же не чувствует ни грамм облегчения, хотя перспектива «полного» изнасилования отдает сырой землёй и могильным холодом. — Я пришел раньше, но…блядство все равно.       — Я засажу его в тюрьму, — решительно цедит Баде, скорее чтоб выпустить гнев. — Наверняка были камеры и ты пойдёшь свидетелем и…       — Достаточно, Баде, пожалуйста, — Тарык звучит загнанным бессилием и усталостью. Буквально молит ее, — Решите это утром. Она сейчас не в том состоянии.       Действительно. Сил нет даже разрыдаться по-человечески. Когда Баде неуверенно облокачивает ее тело о своё и позволяет приткнуть голову к груди Суна лишь жалобно всхлипывает и не пытается подавить плач.       Все становится только хуже. И даже однодневная сказка про свободу обернулась кошмаром-напоминанием.

***

      Саффет спит. Громко посапывая и периодически храпя. Она никогда не была так благодарна Аллаху. Никогда не испытывала такого облегчения. Мысль лечь спать рядом с ним сейчас и увидеть его лицо утром вызывала лишь отвращение, что таки подгоняло раздражённый алкоголем желудок опустошить себя. Суна поглубже вдыхает и сразу корит себя, чувствуя запах комнаты. Саффета. Всегда теперь Саффета.       Часы тикают на противоположной стене. Каждый счет противным стуком отдаёт в уши.       Саффет дышит. Просто дышит в метре от неё и наверняка видит, как ещё можно извратиться, унизить её для собственного удовольствия.       Одеяло ощущается по-давящему тяжелым. Прожжённая очередным кошмаром-воспоминанием Суна раскрывается вовсе и сползает с кровати. Пастельное бельё должны же были заменить? Она едва подавляет рвоту, сползая на пол, думая о том, что Саффет вытер испачканную спермой руку о край одеяла прошлой ночью. Дышит глубже. вдыхает поганую вонь. Её трясет.       Какая разница чистый пододеяльник или нет? Все и так запятнано.       Он касался всего тут. Вся комната пропитаны им. Его смрадом и отвратительным присутствием. Она сама запачкана им. Ее телефон на тумбе звенит слишком громким уведомлением об СМС. Одновременно с этим Саффет издает какой-то причмокивающий звук, что просто…просто переполняет ее отвращением. Просто становится последней каплей. Суна неуклюже поднимается с пола, почти в слепую хватает мобильник и быстро выходит из комнаты. В коридоре её колотит. Выворачивает буквально, уже по-настоящему, она едва успевает вовремя сжать губы и проглотить отвратительную массу обратно. Ее инстинкты говорят бежать. Дальше от Саффета, от всего этого.       Она не ориентируясь в пространстве добирается до гостевой ванной. Не включая свет тут же склоняется над унитазом, позволяя себе наконец вывернуть желудок. Блевать, заходясь в остром кашле, до выхода желудочного сока, полного опустошения организма.       Телефон снова оповещает о сообщении. Суна игнорирует это до тех пор, пока у неё все же не начинают слипаться глаза, в то время как она так и сидит возле унитаза. Голова раскалывается, а привкус во рту того гляди вызывает новый приступ рвоты. Ей хочется закрыть глаза и больше не открывать. Проснуться где-угодно, кроме этого дома. Прекратить всё это, исчезнуть.       Но такой роскоши нет. Она поднимается, чувствуя, как трещат кости, умывается и полощет рот слишком долго, пока ладони не коченеют от холодной воды полностью.       Такова ее жизнь теперь, да? Блевать от отвращения, трястись в страхе и купаться в бесполезной жалости? Захлебываться и задыхаться в этом, но чего ради? Чтоб Саффет однажды изнасиловал её полностью? Заставил родить его ребёнка? Чтоб она сломалась окончательно?       Дрожащими пальцами тянется к телефону на полу. Должно же быть что-то важное, да?       И это действительно не какая-то рассылка или предупреждение МЧС. Это целая Сейран с голосовым сообщением.       «Сестра? Я наконец поняла, как записывать голосовое, кто бы знал, что нужно просто удерживать сенсор, — Сейран начинает несколько неловким, расслабленным голосом с капелькой усталости. В нём утомление целого дня, но дня наполненного приятными делами. — Звонила модистка, сказала, что закончила подгонять платье и завтра мы собираемся на примерку и наверное по магазинам…ты сможешь поехать с нами? — голос звучит неуверенно, словно она ступает на новую территорию и чувствует дискомфорт, — Мы с мамой заберем тебя в обед…и отец сказал, что договорится с Саффетом… Мы давно не виделись… И Суна, позвони мне пожалуйста, как сможешь, у тебя телефон недоступен был… Я надеюсь, всё нормально, — к ее неловкости теперь прибавился жалобный, настороженный тон. Суна слышит копошение на другом конце и голос отца зовущий её. Не злой или раздражённый, а просто требующий ее к себе и…почти радостный …? — Папа что-то хочет, мне надо идти, перезвони мне, Суна, я волнуюсь.       Пару долгих минут она просто сидит, чувствуя опустошение в теле. Почти спокойствие. Штиль в море. И подло подступающую бурю.       Сейран и вся ее семья действительно выбирает свадебное платье, ездят по примеркам и готовятся погулять на свадьбе. Сейран снова выйдет за Ферита и будет счастлива с ним. В ее жизни не будет дробящего сознание отвращения. Она не будет заперта в браке. Ферит никогда не возьмёт её силой или принудит к чему-либо. Она получит жизнь без страха или омерзения. Вся семья снова сплотится вокруг неё, пока Суна будет плакать в одиночестве.       Это тяжело сейчас. Почти не выносимо.       Но дальше — только хуже. Беспросветная тьма и страдания. Извращения Саффета и сплошное унижение. Ей не убежать отсюда.       Как она сможет справиться, когда он изнасилует её?       Когда его запах и потные руки будут везде?       Когда Сейран перестанет даже звонить и писать, занявшись Феритом и ее собственными делами?       Суна знает, что не справится. Просто не вынесет и все это закончится ее смертью. Так надо ли ждать, пока ее раскрошит полностью? Надо ли переживать все унижения, чтобы прийти к тому же концу?       Ее колотит изнутри, внутренности содрогаются так, что она сцапает зубы сильнее, заставляя себя успокоиться. Взять в руки и перебороть себя. Спасти, в каком-то смысле.       Лучше уйти не сломавшись полностью, не превратившись в тень себя. Не быть запятнанной Саффетом или кем ещё полностью. Лучше она сохранит хоть часть себя.       Без лишних раздумий лезет в припрятанную косметичку. Баночка тональной основы так подходяще случаю сделана из стекла. Ей овладевает странная маниакальность. Она знает, что все имеющееся сейчас — секундное помешательство, безумие, дающее решимости. Завтра она будет думать о семье и их горе. О собственном грехе перед Всевышним. Завтра Саффет может снова потребовать с неё «супружеский долг» или даже захочет попробовать что-то ещё. Он может избить ее за то, что поехала на ужин без него. Кто или что его остановит?       Жалкая. Слабая. Ничтожная.       Суна с силой швыряет баночку тональника о кафельный пол. Резкий звук неожиданно чуть ли не оглушает, а острые, разлетевшиеся по всей комнате осколки впиваются в оголённые щиколотки. Боль не отрезвляет ее ни разу, только напоминает, что это лишь дешевый аналог тому, сколько ее ждет дальше. Она шарит рукой по стене и, включив свет, опускается на колени, коротко морщась от покалывания через пижамные штаны. Самый крупный и наиболее острый осколок частично испачкан тональным кремом. Маленький и почти изящный, она крепко сжимает его пальцами и подносит к белой коже на предплечье. Пробно царапает себя, дрожа все явностей и дыша через рот. Одно движение и все закончится.       Не будет Саффета. Не будет страха. Не будет отвращения. Не будет отца или тети с их клятой честью. Не будет счастливой Сейран в свадебном платье и их с Феритом желанных детей. Не будет всего этого кошмара без единой надежды на спасение. Ей не придётся лицезреть чужое счастье, тоня в собственных страданиях. Ей столько всего не придется…       Вдох.       Суна Шанлы жмурит глаза, вспоминая слова Шахады. Всевышний наверняка накажет ее за такой грех, но…не была ли наказана она достаточно при жизни?       Короткие слова лихорадочным шёпотом срываются с обескровленных губ.       Всё будет нормально. Может её даже пустят в рай когда-нибудь.       Или хотя бы позволят увидеться с Сейран, когда придёт ее черёд.       Легкие со свистом выпускают воздух и тут же наполняются им до предела. Она действительно пыталась. Сцепала зубы и терпела. Старалась, так чертовски старалась. До выступившей испарины пота и трясущихся рук. Загоняла себя до предела, как сейчас. Шла дальше, даже чувствуя, как истекает кровью изнутри.       Но это её предел. Дальше некуда. Больше ничего нет и не будет.       Суна пристраивает осколок под нужным углом…раз, два…три…и вспарывает кожу с задушенным вздохом.