I

Брашов в июне приветливо прохладен. Ветер суетливо гонит прохожих по улице, и мимо проходят по меньшей мере нескольких сотен туристов и случайных путников, оставивших на мне отпечаток одобрения взглядом. Моя фигура выделяется из всех сидящих гостей на летней веранде — особенно холодная и неприметная, лениво наблюдающая из тени за протекающей однажды смертной жизнью. Часы на моей руке переводят короткую стрелку на следующее деление, и я с интересом поднимаю взгляд на другую часть пешеходной улицы старого города. Сегодня — первый четверг летнего сезона, в который ты наведываешься в Брашов для встречи с мистером Гонгом. Он уже как две лишние минуты мирно попивает свой жутко противный кофе с сахаром в ожидании тебя в лобби Хилтона, нервно поглядывая на свои исцарапанные ролексы. Знал бы он, что тебя можно ждать буквально вечность, чтобы увидеть хотя бы однажды. Увидеть, как подпрыгивает подол твоей шёлковой юбки, обнажая острые коленки, как резво ты перешагиваешь бордюры, придерживая свою красную биркин в руках с торчащими документами на пару сотен тысяч лей. Одного взмаха твоих русых локонов достаточно, чтобы образ врезался в память и не выходил из него исчисляемыми столетиями. Мистер Гонг должен благодарить Господа (или кого там благодарят) за право дышать с тобой одним воздухом. Я вижу через толстое стекло гостевого холла, как напрягаются твои мышцы в неискренней улыбке, как ты прячешь недовольный взгляд в лацканах его фрака, в котором я могу похоронить его прямо сейчас, стоит ему только подумать о чём-то непристойном. Барный стул оказывается слишком высоким и неудобным для тебя, и как мне хотелось бы предложить свои руки вместо него, чтобы ты чувствовала себя комфортно. Ты не теряешь ни минуты, поглядывая на его удушающее часами запястье. Показываешь, словно ребёнку, где расписать ручку в сделке для Блума, и одурманиваешь фальшивой улыбкой, на которую он, конечно же, отзывается размашистой птичкой с инициалами в графе «подпись». Документы оказываются собранными в охапку, и ты выпархиваешь из лобби со сделкой эквивалентной твоему будущему и несдержанной улыбкой, на ходу печатая радостные новости боссу. Что ж, интересно, куда ты так спешишь. Не для того ли ты поторапливала старика в вельвете, чтобы освободить время для… работы? Я не могу оторвать взгляд от твоего твёрдого шага на шпильках, от идеально спутанных ветром волос, от отблеска солнца на твоей превосходной коже и того, как флёр пачули через метры тянется ровно до моих ноздрей, скрашивая одинокое присутствие в тени веранды. Ты исчезаешь за поворотом к ратуше, но в этот раз не навсегда — прости меня за эту вольность.

звездочки

Если бы я сказал, что видел что-то прекраснее, я бы ударил себя по лицу за ложь. Идеально всё: то, как поднимается ожерелье на твоей груди, когда ты вздыхаешь в тисках тугого корсета, как плавно двигаешь осанкой первой аристократии и как подрагивает твой взгляд перед Блумом от зияющего страха, так тонко нанизанного на предательство. Cielo. Как можно бояться того, кто носит в кармане женский платок от Валентино и говорит фальцетом? — Но мистер Блум… — боже, твой голос. Он словно соткан из тысяч нитей, чтобы облачить меня в роскошь твоего тембра. Этот голос был ниспослан с небес, чтобы подчинять себе сердца целыми городами. — Ты думаешь в бизнесе всё так просто, Лайя? — Он придурок. Закрой ушки, дорогая, он не имеет право говорить с таким бриллиантом, с украшением этого мира. Самое время для моего вмешательства: я делаю шаг из тени барной стойки, и меня тут же становится видно из-за мраморной колонны. Ты вздрагиваешь, тонкими пальчиками успокаивая сердцебиение через грудную клетку и соблазнительный, но всё ещё удушающий корсет. Как бы я хотел облегчить твои страдания, позволив себе снять его с тебя. Блум почтительно подаётся в мою сторону, пока я не могу остановить судьбоносные искры от нашего взгляда и всеми жестами своего тела даю понять, что день у меня сегодня был явно паршивый, и он сделал его ещё хуже. Словно в ответ он тянется к своему кейсу, лениво помахивая им из стороны в сторону в надежде меня заинтересовать. Спрячь свои деньги, Блум. Никакие деньги мира не стоят её. Всего твоего состояния не хватит, чтобы получить хотя бы её взгляд. Прошу, скажи, что хотя бы на долю секунды меня узнала. Ну же. Ты словно сканируешь меня. Оболочку и то, что скрыто внутри — даже от меня самого. Втягиваешь носом воздух, пропитанный драматизмом и мускусом, кружащим тебе голову воспоминаниями, и отвлекаешься на мои пальцы, поправляющие заострённые лацканы смокинга рядом с зияющим пустотой местом, что вы называете сердцем. Ты прищуриваешься в самую суть, смотря сквозь пальцы, костюм, кожу, будто что-то знакомой теплотой разливается по позвоночнику, но... ...не узнаёшь. — Лайя Бёрнелл, Вы согласны стать владелицей картин? Ты ищешь ответы в моих глазах, заныривая в них словно в бездонный океан, но ты их не найдёшь, покуда сама одна большая загадка. — Я-я… я согласна. Как же я мечтаю услышать этот от тебя при других обстоятельствах. В отблеске солнца через разноцветные витражи часовни, с девочкой-цветочницей и под хор ангелов, которые спустятся с небес, чтобы заключить наш брак.

звёздочки

Мой просторный замок кажется для тебя слишком удушающим, прости. Надеюсь веранда, которую я переделал из смотровой площадки на третьем этаже, станет моим маленьким извинением, чтобы, пока ты любуешься видами, я мог смотреть, как ты с восхищением вздыхаешь полной грудью и не чувствуешь тревогу. Такие просторы не могут дать человеку одиночество. И здесь точно есть те, кто остался здесь навсегда. Эти милые собеседники с заштопанными ртами в вековых стенах. Что они тебе шепчут, милая? Что бы они тебе не говорили — всё неправда. Не слушай их. Они — вековые стены с плесенью между швами и ржавыми замками на дверях без входа. Они знают не больше тебя, поверь. — Я хочу, чтобы ты жила здесь, — мой голос кажется тебе слишком грубым, и я снижаю градус тональности, чтобы ты не напрягала так сильно свои тонкие изящные плечи. — На время восстановления картин. Я хочу видеть процесс тогда, когда мне этого захочется. Я могу поднять тебя в четыре утра и попросить показать работу — соответственно, плата за это будет достойная. Мне нравится, как вопросительно ты на меня смотришь. Как всем выражением лица ты спрашиваешь, не шутка ли это. И как крепко ты сжимаешь пальцами свеженапечатанный договор, держа его как свою последнюю возможностью быть той, о ком ты всегда мечтала. Я дам тебе эту возможность, cara mia.

звёздочки

— Самое время заняться картинами. Я хочу видеть тебя… за работой. Твоя левая бровь изящно выгибается вверх на моё приглашение тебя за стол на самом краю веранды. Я без лишнего шума отодвигаю кованый стул с обшитой бархатом спинкой, жестом указывая тебе сесть. — Прямо здесь?.. — Да. Бери картины и приступай к работе. Замок действует немного удушающе, здесь в первое время тебе будет комфортно находиться. Ты соглашаешься с моим последним доводом и послушно покидаешь веранду, возвращаясь на неё с охапкой полотен, кейсом с инструментами и с абсолютно непринуждённым видом в своей белой свободной блузке и с собранными волосами. Искрой выделяясь на фоне мрачного пейзажа, в текстурах которого застрял мой родовой замок, ты выглядишь словно пламя, на которое летит мотылёк, не боясь обжечься. Лайя, я готов быть этим мотыльком, если ты будешь светить для меня. Твоё скованное цепями страха тело с каждым штрихом расслабляется под дыхание непогоды, и ты изредка поглядываешь в мою сторону — взгляды соприкасаются, и в них нет неловкости, только искрящиеся безумием чувство, название которому мы оба не можем дать. Я наблюдаю, как кропотливо ты корпишь над бумагой, с которой начинается наша история. Твоё лицо принимает тысячу и одну эмоцию в попытках её прочесть, но позволь эту историю рассказать мне, без картинок — сердцем. Я начинаю ревновать тебя к этим кускам прошлого и с надеждой думаю о том, что однажды ты будешь смотреть на меня так же, как на них. Тебе становится жарко, и ты высвобождаешь свои плечи из плена шёлковой материи, спуская рукава блузки ниже. Совершенно бездумно проводишь пальцами по ключицам, даже не подозревая, как ты прекрасна под лунным прожектором. Наши взгляды вновь нечаянно встречаются, и я больше не вижу в нём страха, лишь объятый пылкостью трепет, соединяющий наши души невидимой нитью судьбы. И мне бы хотелось стать тенью от света воскового огрызка в медном канделябре, чтобы так же плавно касаться твоей кожи там, куда я открыто боюсь даже смотреть. Прекрати играть своими хитрыми пальчиками со мной, Лайя. Будь это моя рука, она уже давно бы лежала у тебя под блузкой, дорогая. И пока твоя непорочная душа не принадлежит мне, я сделаю всё, чтобы это исправить.

звёздочки

Твои непоседливые друзья. Я не против компании, но бывают такие моменты, когда хочется побыть наедине. Но мне так надоело рассказывать стенам всё, что меня тревожит, что я попросил их найти мне собеседника получше. Пожалуй, нужно было чётче формулировать свои желания. Эти стены, если их хорошо попросить, могут сделать многое. Знаешь о принципе иллюзии? Скоро узнаешь. Так просто и не объяснить — проще увидеть. Чем и занимаются сейчас твои друзья, пытаясь спасти ту, которая уже невозвратно обречена. Я не устану наблюдать за тобой. Как же ты прекрасна. Это фарфоровое личико, эти опущенные ресницы, эти припухлые от разговоров губы. Лоза кустовой розы плотно обмотала твоё тело, так сильно стянула талию, будто ты вот-вот задохнёшься. Твоя кожа будто продолжение шёлкового платья, к которой я готов прикасаться в перчатках, только не оставить отпечатки на этой скульптуре умелого творца эпохи ренессанса. Такие тонкие ноги, аккуратные коленки, без ссадин и царапин… были до того, пока ты не стала подарком для господина моими неосторожными подданными. Я бы, конечно, предпочёл тебя в качестве подарка, перевязанного атласным красным бантом, но не больно кусающейся ядовитой лозой, стягивающей твои конечности до синих отметин. Хотя поданная на столе ты бы стала десертом, от которого я бы точно не отказался. Такие округлые бёдра с выпирающей даже сквозь платье бедренной костью, соблазнительно натягивающей его в этой области. Я уже говорил, как ты прекрасна, amica mea? Ты вся дрожишь. И ты всё чувствуешь. Шипы отравлены, но не настолько, чтобы парализовать тебя. Твои пушистые ресницы невинно вздрагивают вверх, и ты долго фокусируешь взгляд. Я должен быть первым, кого ты увидишь. Только в роли кого — спасателя или твоей погибели? Я не причиню тебе зла, дорогая. Доверься мне. Ты кричишь. Я понимаю. Лоза так больно сковывает твоё тело, что шипы врезаются в твою нежную кожу и не позволяют шевелиться. Я не прощу себе, если твоё хрупкое тело повредится от моих рук, даже если я не прикоснусь к тебе. Мне будет слишком дорого это стоить. О, ma chérie. Я хочу прикоснуться к твоим бёдрам… исключительно для того, чтобы помочь тебе подняться. Я совру, если не скажу, что эти округлости давно не давали мне покоя, постоянно скрываясь за свободной одеждой, к которой ты так пристрастилась. Но это платье создал для тебя сам дьявол. И боже, храни Сатану. Пара лепестков застревают в твоих волосах. Я стряхиваю увядающую красоту с твоих струящихся к земле локонов, успевая погладить твою шею и слегка поплатиться за это прикосновение резкой болью в пальцах. Ты вздрагиваешь. Дорогая, ты смотришь так, будто хочешь меня поцеловать. Так, будто доверяешь мне, подпускаешь ближе, чем нужно. Или ближе, чем твоего заносчивого друга Лео. Мне это безумно льстит, но ты не знаешь, что ты пытаешься сделать. Твои губы пахнут вишней. Я не отвечаю тебе. Я даю тебе шанс прекратить это и стыдливо покинуть комнату, больше не смотря мне в глаза (в среднем, наше больше длится не более двух дней в пределах одного пространства). Но какая же ты непокорная. Мне не всегда это нравится, но сегодня — исключение. И в качестве исключения ты настойчиво ищешь ответа, трясь своими мягкими губами и размазывая остатки вишнёвого блеска. Ты пожалеешь об этом, я тебе обещаю. Я отвечаю. Я остервенело целую тебя, жадно впитывая тепло твоих губ, проглатывая накопившиеся за шесть веков чувства. Ты — моё спасение, покуда я — твоя погибель.

звёздочки

— Уезжай.

звёздочки

Ненадолго же хватило твоей непокорности, и не могу сказать, что в этот раз мне понравилось. Ты заставила моё сердце биться чаще, но я бы не хотел повторять тот способ, которым ты это сделала. Какой чёрт тебя дёрнул сбежать. Ах да, прости, это был я. Эти стены не смогли тебя уберечь. И я ненавижу этот лес с сотнями тысяч неупокоенных душ, единственная цель которых — месть. Они готовы забрать у меня всё, потому что рисковать им больше нечем. Я слышал крик. Северо-восточная часть территории замка выходит в тот самый тёмный лес, пропитанный тысячей душ, с которыми я распрощался не совсем по-графски. Вернее, совсем. Я чувствую, как ты напугана. Как тысячи голых ветвей тянутся к тебе, такой тёплой и светлой. Как к чистому самородку, за который можно отдать душу. Проблема в том, что ни у них, ни у меня нет души. Болотистая местность вязко откликается под ногами, но не смеет мне мешать — дорожка из неупокоенных иллюзий выстилается ровно до Дуба тысячелетий. О, darling. Я нахожу тебя забитой в угол. Ты, истощённая, но в то же время переполненная эмоциями, дрожишь, обнимая себя за ноги со сбитыми в кровь прекрасными коленками. Amore. В этом виноват лишь я. Я подступаю к тебе с осторожностью, будто к забитому оленёнку, заблудившемуся в лесу. Под моими ногами предательски хрустит сухая ветка, и ты вскрикиваешь, округляя глаза. Прости, дорогая, я не хотел. Я делаю ещё шаг навстречу тебе, сгибаюсь под кроной, тяну к тебе ладонь. Ты отстранённо на меня смотришь, охваченная шоком, и жмёшься к стволу дуба, укрывающего тебя от леса. Я присаживаюсь рядом, тихо поглаживая твоё колено. Ты можешь мне доверять. Ты можешь мне доверять. Ты можешь мне доверять. Не делай этого. Я аккуратно тяну руку к твоему лицу. Твоё бледное личико стало на три оттенка белее, как мел, и я бы потерял тебя в утреннем тумане, а ты бы, сливаясь с ним, сбежала прочь. Как хорошо, что сейчас не утро, правда? Я дотрагиваюсь до твоего подбородка, и ты испуганно следишь за движением моей руки на твоём лице. Я поглаживаю твою щеку большим пальцем, пытаясь стереть тёмные подтёки туши с твоего лица и плохие воспоминания из памяти. Я вижу, как блестит твоя слеза, одиноко скатывающаяся по щеке. Твои руки крепко обхватывают меня, когда я тянусь к тебе. Поднимаю истомленное тело, как оно податливо обмякает в моих руках — либо ты доверяешь мне, либо у тебя нет сил бороться. Ты засыпаешь на моих руках по пути в замок. Как же далеко ты забежала, szerelmem. Как же угораздило тебя забраться в эти дебри. А главное — кто. Вот именно. Я отношу тебя домой, но ты ещё не знаешь этого. Мягко кладу на диван в своём кабинете, чтобы ты была у меня на виду. Камин искрится, выпуская слабый треск ольховых щепок, и я берусь за бумагу на рабочем столе, чтобы поддать огонь. Ты открываешь глаза. С большими усилиями поворачиваешься на звук шуршащих бумаг, и я тут же бросаю стопку листов. В твоих глазах читается что-то ценнее контрактов на миллионы долларов. Ты хватаешь мою руку, заставляя сесть рядом с тобой. Томно смотришь, анализируя меня сверху-вниз. — Скажи мне, что это был сон. Ты смотришь с надеждой, обнимая себя руками, и твой взгляд падает на подол шёлковой сорочки, грязными лоскутами обвивавшей твоё тело. Надежда острыми осколками опадает к босым ногам. — Нет, не сон. Ты плачешь. Без всхлипов, без истерик. Ты просто отворачиваешься к открытому окну и ищешь глазами янтарный полумесяц. Как пугающе подрагивает влага в твоих карих глазах. Как ярко блестят твои слёзы, каждая ударом лезвия вонзаясь мне в сердце. Если человеческая боль ощущается именно так, то я впервые её почувствовал. Mon amour. Я пододвигаюсь ближе, чтобы тебе проще было поделиться своей болью. Ты обхватываешь меня руками, носом утыкаясь в мою шею. Становишься так близко, что я пропускаю пару вздохов, когда ты как бы случайно проводишь носом по шее, щекоча её. Ты отклоняешь голову, позволяя мне приблизиться к самому дорогому на твоём теле для подобных мне. Твоя вена так маняще пульсирует, эхом застревая в моём сознании. Draga mea. Прости, дорогая, но я больше не смогу тебя потерять. Ты слишком лёгкая мишень для всех, кто хочет мне насолить. И не позволю этому больше случиться. Возможно, в следующий раз я просто не успею тебя спасти. А следующий раз точно будет. Они не остановятся за то, что я сделал. За то, почему меня прозвали Цепеш. Я чувствую, как крепко ты хватаешь меня за плечи, пока я медленно вонзаюсь в твою нежную кожу двумя острыми клыками. Ты хватаешь воздух ртом, оцепеневшая и продрогшая от ужаса, пока твоя кровь ползёт по венозным сосудам, опустошая тебя. Я делаю это нежно, стараясь не повысить планку испытавшей тебя боли. Прости, дорогая, ты настолько вкусная, что я, увлёкшись, жадно пропускаю струйку, которая мерно спускается по твоим плечам вниз. Начинаешь вырываться, из-за чего я инстинктивно вгрызаюсь в твою шею сильнее, забирая багровый источник твоей жизни. Ты всхлипываешь, и я понимаю, что ты видишь. Главного монстра из всех зримых ты видишь во мне. Кровь становится солёнее от спускающихся из глаз струек слёз. Я разворачиваю тебя к себе, чтобы взглянуть на твоё лицо в такой интимный для нас двоих момент. Твои стеклянные глаза сморят будто сквозь пространство, в отражении которого я вижу чудовище, которого тебе так и не удалось спасти. Я прикусываю губу, поглаживая твою голову с шелковистой копной волос, в которой застревают мои пальцы с острыми когтями. На языке ощущается противный железный привкус, и я целую тебя, касаясь одними губами, отпечатывая всю свою сущность в кроваво-красном оттенке на твоих карминовых губах, застывших в отчаянии. Пальцами я чувствую, как ты леденеешь. Как остывает твоё тело, как стекленеет твой взгляд, и я больше не ловлю твоих движений. Ты больше не дышишь. Но ты жива. Теперь лишь для меня. Твоё тело податливо мягчеет в моих руках, и я опускаю тебя на диван, наблюдая, как безвольно струятся твои волосы с мебели и как сейчас ты беззащитна и прекрасна. Луна мягко освещает твоё лицо, твои губы приоткрыты и глаза ищут спасения. Но твоё спасение — я. Ты просишь помощи у луны, бездушно смотря на неё, но как ты не поняла, дорогая, что она заодно со мной. Поток ветра залетает в открытые окна моего кабинета, сдувая пару листов со стола, и я замечаю её вопрошающий в ответ эфемерный взгляд. — Я уверен, что так будет лучше.