VI

Твоя кожа отблескивает криолитом при лунном свечении, порождением которой ты являешься. Я не могу назвать существа прекраснее, как то, что тебя создало, дорогая. Всю тебя без остатка, каждый миллиметр тебя в пространстве, каждую миллисекунду тебя во времени. Но оно создало тебя для меня. Твоё тело, которое — хочешь ты или нет — становится податливым в моём присутствии, твоё лицо, которое горит бурей эмоций в ответ моим вопросам, твои глаза, которые поблескивают наслаждением прошлого, и твои губы, которые шепчут с мольбой о будущем. И твои волосы, длина которых идеально наматывается на мой кулак трижды, и твоя грудь, так идеально подходящая по размеру моим ладоням, и твои бёдра, изгибы которых так часто очерчивают мои руки — но пока только во снах, в которых ты меня принимаешь с распростёртыми объятиями. Как руками, так и ногами. Посмотри на себя, Лайя. Взгляни на себя моими глазами, и ты поймёшь, что я не мог поступить иначе. Не веришь? Встань с излюбленной мягкой кровати, в которой у нас будет вечность, чтобы нежиться, и подойди к луне, что неустанно наблюдает за тобой по моей просьбе. Боже, как ты прекрасна. Ветер, согласный со мной, мягко обдувает твои русые локоны, так естественно завившиеся после душа, и белая сорочка, в которой ты словно сбежала со страниц романа, обнажает участки твоего тела, опаливая дыханием ночной прохлады. Вскинь руки, дорогая. Вскинь так, будто обнимаешь ими самое дорогое, что у тебя есть. Напомню: мои плечи будут выше. Встань на край своих страхов, посмотрев на просящее тебя море сомнений с высоко поднятой головой, смотря в небо так, как ты обычно смотришь на меня. Смотришь и проклинаешь себя за свою гордость, сметая предубеждения. Видишь, как высоко ты забралась. Как вожделенно бурлят под тобой волны, как страстно смотрит на тебя луна, а ночь окутывает своим тёмным покрывалом, беря под руки и вознося ввысь. Ты невесомо паришь в пространстве, освещая собой путь к тьме, эпицентром которой является моё сердце. Ты опускаешься на землю, словно пёрышко, ступая по ней босыми ногами в непроглядный лес, который желает тебя не меньше меня. Ты, как блистательный трофей всех моих побед, идёшь навстречу неизбежному. И правда острым наконечником врезается тебе прямо меж рёбер, захватывая дыхание. Неупокоенные души, некогда бросавшиеся на тебя без особой причины, покорно склоняются, выстраиваясь в дорожку из иллюзий во тьме. Ты следуешь вперёд, боясь увидеть конец, но он так и не настаёт, складываясь полоской из деревьев, покорно склоняющих свои кроны к твоим ногам. В воздухе, помимо духа покорности, витают тысячи голосов, собираясь в неумолимый шёпот и протяжно слагая «Госпожа». Поздравляю, дорогая, теперь это твои подданные. Ты словно взмываешь перед ними, источая всю свою неизмеримую пространством мощь, и наконец понимаешь своё предназначение в этих покорных и лукавых глазах. Ты — предначертанная судьбой госпожа князя тьмы с прямо противоположным светом души. Судьба, связывая концы наших жизней между собой, иронично смеётся. Ты открываешь глаза. Привычная и уже столь ненавистная от очередного пробуждения атмосфера твоей спальни, окутанная мрачным пространством покоя, всё же расслабляет тебя. Ты методично осматриваешься, пока твой взгляд не застывает на фигуре на террасе, довольно подмигивающей и исчезающей в тонкой пелене ночи. Ты скользишь по постели, медленно подходишь к плотным шторам и прячешься за ними, любопытно выглядывая в остывающий сумрак. Подаёшься вперёд, словно готовая напасть, но перед тобой оказывается лишь покорные тебе волны и шёпот пустоты, в которой ты погрязла. Больше я тебе не снился.

звёздочки

Робким стуком Валентин будит тебя поздним утром, когда ты ещё не знаешь, как начать свой день — и я волен решить твою проблему, если, конечно, она таковой для тебя является. На твой оборванный горькими снами голос он просовывается в дверной проём, зрительно игнорируя тебя почти нагую в кровати. Оставляет на том самом журнальном столике наших бумажных дискуссий большую картонную коробку, придерживаемую второй рукой в белоснежной перчатке, и сверху кладёт запечатанный моими инициалами конверт. — Что желаете подать к завтраку, госпожа? — У меня сегодня разгрузочный день, Валентин. Благодарю. Он улыбается твоей милой лжи, вспоминая, как недосчитался пары пакетов со свежей кровью в холодильной камере, и негромко закрывает за собой дверь. Одеяло, придерживаемое в груди, соскальзывает вместе с тобой. Ты любопытно скачешь на носочках к большой красной коробке, перевязанной белой атласной лентой с пышным бантом. Любопытство к подарку пересиливает желание прочесть ещё одну главу терзаний моего сердца, и ты с горящим интересом в глазах открываешь её, отбрасывая разноцветную тишь. Ты сразу видишь расшитый камнями корсет, изящно переходящий в длинную юбку, отливающую багровыми ручьями, которые словно стекают струйками крови как пару дней назад с твоей непревзойденной белоснежной шеи. Словно завороженная тянешься к платью, под гипнозом изучая отливающие моей покорностью рубины, и вытаскиваешь струящуюся ткань, долго не осознавая великолепия перед собой. Драгоценные камни гипнотически приманивают взгляд, что ты не устаёшь осматривать его снизу-вверх и сверху-вниз по несколько раз, ослеплённая многовековым творением. Сознание сразу рисует изгибы твоего тела в этом платье, и ты боязливо примеряешь его на себя, поворачиваясь к своему отражению. Одеяло тяжестью опадает к твоим ногам, и ты, оставаясь в полупрозрачной сорочке, прислоняешь пёструю ткань плотнее к телу, которое, словно присасываясь к тебе, просится на примерку. Нетерпеливо распечатываешь конверт, пропахший мной в каждом изгибе бумаги, и в моём аккуратно для тебя выведенном почерке выделяешь несколько слов, на которые отвечаешь одним своим. Я воодушевлённо читаю эти две буквы так долго, будто ты изложила в них свои чувства в трёх томах. "Да".

звездочки

— Господин Дракула. Я оборачиваюсь. У меня нет представления о том, что может быть прекрасней тебя в эту секунду. И во все последующие. Ты с плавной грацией проходишь на террасу, не удостаивая меня своим взглядом, от которого я бы тут же бросился вниз, если бы ты попросила. Я веду руками по воздуху, пропуская тебя ближе к каменному ограждению, за которым плещется беспокойное море. Сзади с открытой спиной ты выглядишь ещё потряснее. Драга моја. Вырез, искушая, заканчивается у распаляющего моё воображение места, пока твои волосы, собранные послушно заколотыми прядями, открывают вид на тонкую, идеально белоснежную шею, которую я пару дней назад растерзал клыками нетерпения. Я подхожу сзади слишком близко, что ты, не дёрнув ни одним мускулом, даёшь мне понять, что не боишься. Ты приняла всю мою сущность, вобрав её в себя. За это я расплачусь с тобой вечностью покорности. Только скажи — и ты получишь это в одночасье. Я положу к твоим ногам весь мир. Ты делаешь вид, что не замечаешь меня, но слегка поворачиваешься на моё касание: я так и не понял, протестующе или заинтригованная дальнейшим. Выбившиеся от резкого поворота головы локоны я убираю пальцами, специально касаясь твоей кожи, отвыкшей от ласки. Я наклоняюсь всё ближе, с каждой секундой опаляя твою нагую спину дыханием, от которого ты не можешь контролировать мурашки по своей коже. Не могу понять, почему ты такая горячая. Во всех смыслах. Ты разворачиваешься ко мне на выдохе, боясь ответно взглянуть в глаза и увидеть в них бездонную пропасть, откуда мне уже точно не выбраться. Я успеваю заметить, как сужаются зрачки спрятанного в лацканах пиджака взгляда, и как ты резко взмахиваешь головой вверх, подставляя лицо уносящему тревоги ветру. Твои руки знакомо ползут по мне, обвивая шею тисками пальцев в кружевных перчатках, и ты делаешься ниже, наклоняя меня к себе, чтобы я в покорном поклоне склонился перед всей твоей новой сущностью, которая неистово меня будоражит. Твои губы застывают в коварном желании поцелуя прямо перед моими, впечатываясь лишь иллюзиями моего разбитого сердца. Позволь я сделаю свой ход: я грубо вдавливаю тебя за талию, наклоняя над самым обрывом с изласканным волнами колючим берегом. Ты, избегая смерти, будучи и так мёртвой, пластично изгибаешься в моих руках, цепляясь за плечи. И в волнах адреналина и ненависти под бушующими волнами моря целуешь со всей дури, которая в тебе только есть и за которую я тебя полюбил. — И что теперь? Что дальше? — А дальше — вечность, госпожа Дракула. — Ещё не Дракула. — Это очень легко исправить. Ты слегка вздрагиваешь, когда чувствуешь холодное прикосновение металла к груди. Касаешься выпирающих камней ожерелья, которое я аккуратно и почти незаметно застёгиваю на твоей прекрасной шее. Ты тут же оборачиваешься к зеркалу в спальне, замечая себя облачённой сиянием луны. И так же прекрасно, как ты, отсвечивают нити бриллиантов, отражая свет твоей души. Я вижу, как твои подрагивающие глаза повторяют ритм моря, выкидывающего на берег все предрассудки. Я ловлю твой взгляд через отражение в зеркале, в котором нас не должно быть, и набираюсь смелости спросить: — Госпожа Дракула, готова ли ты принять от меня этот скромный подарок? Я отворачиваюсь, чтобы не видеть твоего искреннего удивления, если оно, конечно, будет, но ты оборачиваешься следом, продолжая траекторию моего взгляда, который останавливается на полнолунии, окрасившемся в цвет камней на твоём платье. Взгляд тут же перескакивает на моё лицо, оттенённое багровым свечением, и мои глаза горько наливаются надеждой. — Ты даришь мне луну? — Это лишь начало того, что тебя ждёт в вечности со мной. Я протягиваю тебе руку, сгибающуюся под мучащим меня предвкушением твоего ответа и тяжестью перстня с крупным рубином. Миллисекунды тянутся мертвенной вечностью (которую я и так провёл без тебя), и я больше не в силах видеть твоё измученное сомнениями лицо, что просто прикрываю глаза, полагаясь на судьбу, которая и так была у меня в долгу. Вес камня и твоего характера начинает склонять мою протянутую руку вниз, оставленную без ласкового касания (хотя бы подбадривающего дружеского рукопожатия), и я сдаюсь. Рука грубо ударяется о моё бедро, и я открываю глаза, абсолютно не планируя увидеть тебя прямо перед собой. — Могу ли я отплатить тебе за подаренную вечность… вечностью со мной? Теперь это всё, что у меня есть. Я не могу терпеть то, как больно полощет хлыстом по телу твой яркий свет души, оставляя на мне полосы упоения. И грудная клетка, натянувшаяся словно струна, распирает болью в тот момент, когда я чувствую касание к руке, минуту назад оставленной безнадёжно болтаться без взаимности. Ты сжимаешь мою ладонь ледяными пальцами, ведя ими к запястью с раскидистыми тенями вен, и спускаешься вновь, заключая наше прикосновение в замок. Я сглатываю. И, не скрывая улыбки, веду тебя на террасу. В распустившемся словно бутоне ридале ароматно зовёт к себе кьянти, которое я открыл в надежде, что ты разделишь со мной этот сладостный момент вечера — ты терпеливо глотаешь половину порции, облизывая раскрасневшиеся терпкостью губы. Я сдерживаюсь, чтобы не слизать с них танины, на секунду утаившие твою улыбку, и со всеми присущими мне мыслями смотрю тебе прямо в глаза. На губы. На шею… Ты кротко улыбаешься, опуская бокал на стол. Твоих шагов в мою сторону я ожидаю меньше всего; ты касаешься моего плеча, заботливо смахивая с него несуществующие соринки. И подступаешь так, что оказываешься в миллиметре от меня. Твои губы действительно на вкус как взрослый кьянти с тонами спелой вишни и чёрного перца. Но сейчас они слаще любой романтической картины, которую мы будем смотреть с тобой в эту славную вечность. Поцелуй робкий, ненастойчивый, и такой трепетный, что я чувствую, как подрагивают твои губы в смятении происходящего. Ты смазанно проводишь ими, оставляя отпечаток сожаления, и обнимаешь меня, почти дотрагиваясь. Я боюсь дышать, чтобы не сдуть тебя. Ветер ласково обвивает тела, заполняя невидимым нитями судьбы пространство между нами, и я с упоением смотрю, как весь тёмный мир приклоняется перед долгожданным союзом. Ты сжимаешь мою ладонь крепче, и моя вековая обречённость становится обретённостью исключительно тобой. Я совершенно точно уверен, что через шесть сотен лет Лианитта Бёрнелл не наткнётся на картину, на которой запечатлены двое бесконечно влюблённых на фоне солёных брызг и усмешки кровавой луны. И совершенно точно не станет искать мемуары рода Дракула, чтобы понять, кто она такая.