V

Сквозь сон я не почувствовал твоего отсутствия рядом с собой, по привычке обнимая одну из муляжных подушек в гордом одиночестве на кровати кинг-сайз. Я, вопреки своим надеждам, просыпаюсь без в тисках обвитых твоих рук, без твоего ангельского лица в солнечных лучах, которые я бы допустил в своей комнате только ради тебя. Левая сторона кровати, предназначенная этой ночью исключительно для тебя, была нетронуто холодна, и я успеваю подумать о том, какие реалистичные сны выдаёт моё воспалённое тобой воображение; но нахожу на другой стороне одеяла красные отпечатки нашего кровавого праздника, посвящённого твоему обращению этой ледяной ночью. Твоя наволочка так же приняла на себя удар, отпечатав следы крови с твоего лица, пока простынь не расправилась за ночь от того, как ты мяла её в своих маленьких ладошках, простанывая моё имя по буквам. Признаться, честно, я удивлён, что ты смогла встать. И я бы хотел узнать, как ты себя чувствуешь. Невозможность тебя обнять с утренними лучами солнца невероятно больно колит меня в руку — в ту область, откуда ты выкачала из меня мой же источник жизни. Я закатываю рукава у чёрной рубашки, горделиво любуясь раной, оставленной рядами ровных зубов. Укус красиво отблескивает багровым, и я не маскирую его даже наручными часами, демонстрируя свою маленькую — а маленькую ли? — победу над всем, что нам противостояло. В целом, я не представляю, где тебя искать: за пару дней ты выучила все тайники моего родового замка, что даже я, как истинный его обитатель, долго складывал пазл твоего местонахождения. Но три места моего дома остаются для тебя неизменными фаворитами времяпрепровождения — восточная терраса, библиотека с читальней и твоя спальня. Я бы очень хотел добавить к этому списку и мою спальную, но пока мне предстоит разобраться, почему же ты так скоро её покинула этой ночью. Сменяющие одну за другой мысли приводят меня к двери той, которая на одну сотню лет пленила своим образом, а вчера сладко стонала моё имя в конвульсиях наслаждения. Я робко стучусь в дверь, и от моей нерассчитанной силы она сама гостеприимно отворяется. — Лайя? В ответ мне отзывается распахнутое от сквозняка окно, и тюль, подхваченный ветром, указывает ровно на журнальный столик, на котором ты хранишь свои, вернее мои, вернее уже наши полотна. Я отмечаю, что почти все они закончены, за исключением единственного, на котором был изображён военный, судя по мундиру, мужчина молодого возраста. Верхняя часть лица была ещё не освобождена от копоти и грязи минувших лет, но его волевой подбородок мне кажется смутно знакомым. Что ж, где мне тебя искать, дорогая? И начинаю осознавать один не совсем приятный момент твоего перевоплощения: я не слышу твою кровь. Бурлящую жизнью кровь как шторм посреди Тихого океана, в котором я всегда был готов утопиться, высасывая его из тебя до последней капли. Ты в силу неопытности неумело перемещаешься по замку, задействуя всю исходящую из тебя энергию, но, позволь похвалить, делаешь это вполне настойчиво. След моих поисков обрывается на излюбленной случайными встречами библиотеке, где я не нахожу тебя в тени стеллажей среди тусклых красок переплётов книг с потрепанными корешками. Занятый тщательными поисками, я вполне мог бы помочь Валентину в делах и сделать генеральную уборку, если бы у меня была в руках тряпка. Но я так и не нахожу тебя, опечалено обдумывая следующий план действий. — Доброе утро, господин Влад. Голос моего порой излишне услужливого дворецкого эхом отдаётся в беспокойной голове, и я ответно улыбаюсь ему губами, расплываясь в любезностях сегодняшнего отнюдь не совсем доброго утра, но тут же останавливаюсь, смотря в его ровную плавно отдаляющуюся спину. — Валентин, не видел ли ты сегодня Лайю? — Порядка двадцати минут назад видел её в левом крыле. Ещё удивился, не заблудилась ли госпожа… хотел спросить, а она словно исчезла, — он так воодушевлённо рассказывает о тебе, что я задумываюсь, сколько же сердец ты смогла околдовать, даже не осознавая этого. — Передать, что Вы её спрашивали? — в голосе моего дворецкого я улавливаю нотки болезненной хрипотцы и мысленно отпускаю его на больничный, чтобы остаться наедине с тобой в масштабах целого средневекового замка. — Нет, благодарю, я сам её найду. Я резко сворачиваю по коридору в левое крыло, одиноко стуча шагами, отдающимися тяжёлым эхом от толстых каменных стен. Что же ты забыла в этой части замка, дорогая? С каждым шагом я чувствую, что приближаюсь, ощущая такой знакомый флёр пачули, тянущийся длинным запутанным шлейфом и затаскивающий меня внутрь каменного лабиринта. Что ж, теперь играть с тобой в прятки становится ещё интереснее. Только ты так можешь сделать моё желание обладать тобой ещё больше, хоть ты и связана со мной теперь уже во всех смыслах. Будь по-твоему. Если эта маленькая прелюдия непринадлежности тебе необходима, я не буду возражать. Но я, всё ещё беспокоясь о тебе, приставляю за тобой всех моих замковых касперов и Валентина: он ежевечерно делает обход мимо двери твоей спальни с пакетом донорской крови. Четвёртая отрицательная, кстати. Только таких изысков ты и заслуживаешь. В спальне закрываешь все двери и окна, способные впустить внутрь любой луч света, на которой ты резко-отрицательно реагируешь. Твои поджатые коленки дрожат, и ты закутываешься в одеяло, беспокоясь своей трупно-холодной температуры тела. Совсем как у меня. Ты сама не понимаешь, отчего дрожишь сильнее, от надуманного холода или страха обрести то, чего желаешь на самом деле. И твой дёрганный, неестественно тихий голос глухо оседает в стенах спальни, обвитой существенным мраком. — Лайя… Ты поднимаешь зарытую голову в коленях и испуганным прищуром ищешь в темноте шёпот, протяжно произнёсший твоё имя. Мокрое от слёз лицо меняется в гримасе ужаса при виде белых контуров силуэта, застывшего в воздухе у закрытого наглухо окна. — Не знаю, как, но я чувствую твою боль. Ты натягиваешь одеяло ещё сильнее в попытке накинуть его на себя и сделаться невидимой, но силуэт остаётся в неизменном положении поодаль от тебя, шепча мягким голосом. — Она разрывает меня изнутри, хотя внутри у меня ничего нет… Голос кажется тебе до боли знакомым, и ты смахиваешь застилающую глаза пелену солёных слёз, пока твой уставший взгляд не фокусируется на недавней знакомой, о существовании которой ты думала как о выдумке, нелепом сне, которые в последнее время тебя преследовали всё чаще. Ты не решаешься подать голос, и Агнеш пользуется этой паузой, чтобы расслабить тебя как можно сильнее. — Ты боишься того, что с тобой происходит. Я могу тебе рассказать… — в эту паузу ты не сдерживаешь короткого обречённого всхлипа, подобравшегося к горлу слишком близко, и Агнеш продолжает: — Вампирское обращение должно произойти в течении трёх лунных суток, когда кровь альфы, первородного, начинает взаимодействовать с человеческой кровью в организме. Она действует как вирус, как возбудитель, вызывая у жертвы возбуждение, помешательство вплоть до галлюцинаций. Мой муж, процессор Даллет, исследовал это воздействие долгие годы, когда по ошибке не впитал её сам. Я видела похожие на твои симптомы у него. Но капли крови недостаточно, чтобы завершить обращение, необходимо хотя бы нескольких глотков, чтобы заглушить этот зверский аппетит неизведанного. С каждым днём он сходил с ума всё сильнее, вплоть до конца третьих суток. Это было полнолуние, и мы оба понимали, что, если он его не переживёт, он никогда не сможет вернуть всё назад. И я приковала его. Агнеш резко замолкает, растворяясь в темноте и оставляя тебя одну наедине с мыслями, которых становится лишь больше. — Агнеш? — ты заинтересованно выныриваешь из самодельного пухового кокона, пододвигаясь к темноте всё ближе. — Агнеш, что случилось после? Вибрации тишины вводят тебя в состояние отчаяния, пока полупрозрачная фигура Агнеш резко не возникает перед тобой вновь. Вместо испуганного вскрика ты лишь вздыхаешь и откидываешься назад, теряясь в смешанных эмоциях. — Я проверяла Влада. Весь нервный, бедняга, — Агнеш по-человечески переводит дыхание, присаживаясь на кресло, ручками коварно сверкающее из темноты. — Я заковала Дарси цепями, пока ещё могла, до полнолуния. Это было его решением, и я не стала противиться, понимая всю ситуацию. Мы оба не понимали, где он собирается искать кровь вампира, но его галлюцинации и гиперактивность были такими страшными, что я бы уже ничему не удивилась. Он знал, что я боюсь его, и попросил меня запереть его в подвале, чтобы он точно никуда не делся. Я слышала крики, вой, мольбы, слёзы, угрозы, удары, но после полуночи всё подозрительно стихло. Я долго не открывала дверь подвала, боялась, но, когда всё же открыла, обнаружила, что его там не было. Твои глаза, иссохшие и красные, смотрят в зияющий мрак в центре комнаты, с интересом рассматривая черты полупрозрачной фигуры, восседающей на старинной мебели. — А как же он… — Я тоже сначала не поняла, куда он делся из залитой бетоном земляной ямы под замком, но до меня дошло, что история рода Бессарабов весьма печальна, но очень таинственная. Системы тайных комнат, вшитых лабиринтов и подземелий была продумана очень хорошо, скорее всего, замок изначально строился с задумкой не как крепости, а как пыточной. Нынешние владельцы конечно же избавились от всех устрашающих атрибутов, но эта атмосфера не выветрилась за столетия. А духов стало только больше. Заприметив вновь вернувшийся в твои глаза испуг, Агнеш вскрикивает: — Но не бойся, они тебя не тронут. — Почему же? — Умирали здесь не совсем хорошие люди, они за свою жизнь упились мраком, который их же разрушил. Твоя аура совсем другая: ни как у призраков, ни как у людей и даже ни как у Влада. Я нигде такого ещё не встречала. Духи тебя сторонятся. Они не могут причинить тебе вред, только напугать, но этого уже я им не позволю, — она улыбается так мягко, что ты, задавая себе вопрос, почему-то ей веришь. — А что случилось с твоим мужем? Ты нашла его? Агнеш опускает непойми откуда взявшую тоненькую фарфоровую чашку, с благородным стуком ставя её на придерживаемое второй рукой блюдце, и облизывает губы. — Я нашла потайной ход, который выходил из замка прямо в Тёмный лес. Там я его и нашла. Голого, без сознания, но живого. Мне показалось, что луна исчезла с неба, я поверить не могла, но мне было не до разглядываний, — вопрошая к воспоминаниям, она слегка закатывает глаза до белков, пересказывая происходящее словно наяву. — Я долго не могла привести Дарси в чувства, он два дня не просыпался, истекая холодной влагой. И вот он проснулся. Как ни в чём не бывало. Поцеловал меня и пошёл готовить завтрак. А когда я убирала его постель, я увидела, что место, где он лежал, было всё в крови и грязи. А на нём — ни царапины! — подскакивает от собственных слов, так звонко воцарившихся в глухой тёмной комнате. — Первым делом я подумала, что он нашёл вампира. Выпил его кровь и превратился. Но никаких клыков, когтей, ушей — ничего. Я даже чеснок повесила — ему всё равно. Он по-прежнему работал над этим делом, как бы я не умоляла его бросить. Он всё делал на себе заключения, назвал тот этап «Три дня жажды». Об этом упоминается ещё в четырнадцатом столетии, в рукописях какой-то ведьмы, имя которой я уже не помню. Там говорилось про символизм числа три. «Третьи лунные сутки», «третья часть цикла», «третья декада». Я не всё поняла, что он ночами бубнел, но он был словно одержим этой темой. Но был здоров и был… человеком. Я уже даже забыла про этот случай, если бы не его заявление спустя две месяца: мол, эту сторону я исследовал, теперь готов ко второй. Я думала, он бредит. Но нет, он отчаянно искал вампиров в округе, чтобы его обратили в научных интересах. Нелепица! — И что же, нашёл? — Нашёл… Они его истязали и выпили всю кровь, прежде чем он поздоровался. И умер бы там, если бы я не проследила за ним. Пришлось не совсем вежливо попросить их вампирской крови для обращения. Только так он мог выжить… — А как ты попросила у них кровь и при этом осталась цела? — Это уже другая история… Её волнительный голос перебивает робкий стук костяшек в дверь, и ты боязливо косишься на неё, боясь встретить меня на пороге. Агнеш таинственно растворяется в пространстве, соскальзывая с бархатного покрытия кресла, и ты, прочищая горло, неуверенно подаешь голос. — Войдите… В приоткрывшееся пространство от двери всовывается голова моего любимого дворецкого, ищущего тебя взглядом в подозрительной темноте спальни. — Госпожа, господин настойчиво попросил навестить Вас с «Кровавой Мэри», — в струящемся из коридора тёплом свете ты видишь очертания коктейля в гранёном бокале с сымпровизированной подачей в виде коктейльного зонтика из зубочистки и бумажной салфетки и усмехаешься мысли, что там, скорее всего, не томатный сок. — Простите, что потревожил Ваш покой. Где я могу оставить его для Вас? — Благодарю, Валентин. Кровь верните господину Дракуле, а для меня, пожалуйста, Ваш отменный ягодный чай. — Ягодный ч-чай, госпожа? — Да, Валентин. И к вечеру будьте любезны, я бы хотела поужинать Вашей фирменной уткой по-венгерски, если Вас не затруднит. Благодарю. Твоя неловкая улыбка растапливает его взволнованное ответом сердце, которой ты удостаиваешь его перед тем, как он скрывается за дверью твоей спальни. Полтора часа ты молча поглядываешь на кресло в ожидании собеседника и продолжения интригующего незаконченного диалога, но отвлекаешь себя книгой, спрятавшись с ней в углу комнаты под мягким рассеянным светом лампы для чтения. Короткие пальцы Валентина вновь стеснительно царапают дверь перед глухим стуком, которым он оповещает тебя, что ужин готов. — К утке я подал запечённый дикий рис и салат из бакинских томатов… — Звучит вкусно, Валентин. Благодарю. — Господин приглашает Вас присоединиться к его ужину на террасе и… письмо. В тонкой протянутой руке виднеется бумажное письмо в конверте, смутно знакомое тебе оформлением, потому что я послал за последние трое суток с дюжину таких, оставленных без ответа твоим красивым почерком. Ты долго всматриваешься в облачённую белой перчаткой ладонь и пригласительный жест с фамильной печатью. Валентин, пользуясь паузой, неловко подаётся вперёд, протягивая руку к журнальному столику у самой двери. — Оставлю здесь, госпожа, как и все предыдущие. Так мне подать ужин на террасу.? — Нет, — восклициательно произносишь ты, тут же оправившись от затейливых мыслей. — Я неважно себя чувствую, мне бы хотелось поужинать в одиночестве. Если не затруднит, подай ужин сюда, в мою спальню, пожалуйста. — Конечно, госпожа. Как скажите. Я знаю, что в неловкости Валентин улыбается одними зубами, а после, за кулисами от хозяйских лиц, поджимает губы, осмысливая пути решения: я явно не буду рад его извещению о твоём недуге и очередном нежелании нашей встречи, но твой комфорт превыше моих привилегий. Так я заключил Валентину, озадачив его ещё одной просьбой для тебя. По всем законам гостеприимства моего рода дворецкий украшает тележку накрахмаленной скатертью и заботливо подготовленным мной букетом в тонкой вазочке, который сразу привлекает твоё внимание пёстрыми бутонами и пышной листвой. Под начищенными металлическими клошами твои любимые блюда традиционной венгерской кухни по фамильным рецептам семьи Валентина, которые ты обычно восхваляешь всё больше с каждым проглоченным кусочком. Дворецкий понимающе оставляет тебя одну, когда ты потираешь руки в предвкушении гастрономического наслаждения, ополаскивая ротовую полость водой для освежения рецепторов. Утка так покорно поддается на разрезание столовому серебряному ножу, что ты не находишь себе места от блаженности момента, когда сок из грудинки брызжет на тарелку и соблазнительно стекает, прячась в зёрнах дикого риса. Ломтик тут же оказывается наколотым вилкой, и ароматной дымкой струится до твоего носа, прежде чем ты отправляешь его в рот, прижимая языком и чувствуя все соки, стекающиеся в сплошное удовольствие. Ты сбавляешь обороты, начиная прожёвывать медленно и тщательно, пока чуть помятое зубами мясо, доставлявшее тебе некогда удовольствие, не оказывается выплюнутым на тарелку. Бурый рис, источающий аромат специй и украшенный веткой розмарина, также с отвращением на лице оказывается рядом с куском утки, а пойманный зубцами вилки молодой картофель, запечённый в тонкой кожуре, по вкусу тебе напоминает гнилой корнеплод, который ты с усилием нехотя проглатываешь. Рвотные позывы останавливаются глотком воды — единственным продуктом, вкус которого тебе знаком. — Это ещё один побочный эффект от обращения… Перед тобой на том самом кресле показывается фигура Агнеш, и ты недовольно стонешь, поглядывая на аппетитные оттенки дичи с овощами в праздничной тарелке. — Только не говори, что… — К сожалению, человеческая еда теперь будет иметь отвратительный вкус, но ты по-прежнему можешь ей насытиться. Но это будет пыткой для твоих рецепторов. — И как же я теперь буду питаться.? Я не собираюсь пить человеческую кровь и убивать людей! — Убивать при этом вовсе необязательно. И в холодильной камере всегда есть запасы пакетов с донорской кровью. Агнеш растворяется на твоих глазах с застывшим вопросом, и ты озадаченно косишься на утку, так аппетитно заманивая утолить твой разрастающийся голод. — Нет уж. Тогда без ужина. Ты недовольно выкатываешь тележку в коридор и случайно хлопаешь дверью, не рассчитав силу. Пару конвертов с журнального столика, взмывших от потока воздуха, опускаются тебе прямо под ноги. Ты осторожностью берёшь нераспечатанную пачку почты и открываешь по одному, начиная с самых свежих. На третье письмо, прочитанное от начала до постскриптума, падает прозрачная капля, расплываясь чернильным пятном на слове «дорогая». Ты заглушаешь ладонью всхлип над очередной страницей моего монолога, где я неустанно признаюсь тебе в своей вечной любви. Твои розовые губы сочувственно дрожат, а глаза застилает пеленой откровения, и ты тут же принимаешься писать ответ на всю почту дрожащей от чувственности рукой, понимая безысходность своего положения. Но так и не рискуешь отправить мне его. В бреду ночи ты вновь ищешь ответы в выточенной ухмылке луны, и слышишь её шёпот, следуя по лабиринту коридора босыми ногами. Глаза распахиваются только тогда, когда ты застаёшь себя у ручки двери, ведущей к неизбежному любопытству заглянуть внутрь. И она, словно заколдованная, отворяется перед тобой без всяких усилий. Агнеш снисходительно улыбается на пару луне, когда застаёт тебя утопающей в наслаждении от вкуса крови некой Мэри, которую ты потягиваешь из длинной трубочки, блаженно постанывая с каждым глотком.